Высота

      Хару тонет.       Погружается под воду и бьётся головой о толстый лёд. Выпускает пузырьки спасительного кислорода, будто когда-то до этого он правда мог дышать. Солнечные лучи прыгают по поверхности, заставляя гнаться за ними, вселяя надежду на спасение, но лишь загоняя под айсберг всё глубже и глубже.

звонкий голос

пар изо рта

стук сердца

неподвижная грудь

блеск синих глаз

белесые ресницы

      Почему мир может быть одним человеком, которого так легко одномоментно лишиться?       Хару кричит, но его не слышат. Его затягивает в водоворот, бросает из стороны в сторону, толкает и обивает о глыбы, камни, обрывки сотен писем, фрагменты тысяч совместных фотографий. Он слышит его медленное дыхание, нежное пение, и движется навстречу; слышит жалобный плач, перетекающий в рёв навзрыд, уже, кажется, свой собственный, но не может остановиться.       Хару просыпается, захлёбываясь в слезах, с текущим носом и щиплющими глазами. Он больше не спит, но это не точно. Каждая вещь в его комнате, в этих сдавливающих четырёх забвенных стенах смотрит на него, вызывая новые приступы воспоминаний...       И эта фотография, и рыбы-бабочки из большого аквариума, и эти фарфоровые часы в виде кролика, которые давно не идут, но Хару всё равно слышит этот размеренный стук, и плюшевая обезьянка, из которой торчат синтепон и нитки; Хару с ней спит, как когда-то спал с ним.

***

      Хару стонет.       Его губы целуют его нежные руки, что окольцовывают со спины, согревая, воспламеняя, как тонкую бумагу, сухие осенние листья, ломкие осветленные волосы. Сравнимо с Везувием, этот жар, которым Хару любит себя окружать, которым Хён обожает делиться. Приятная дрожь, сотни поступательных касаний: лоб, щёки, подбородок, шея, грудь, талия, бёдра... Гейзеры взрываются под кожей, вызывая дрожь по телу, всегда так приятно, никогда — мало.

***

      Хару воет.       Его губы целовали его мертвые руки. Окоченевшие пальцы писали ответы на неполученные письма; чернила растекались по шершавой бумаге, сплетались в узоры и силуэты, изобретали слова, знакомые, но неизвестные. Хару больше не помнит их значения. Ничего больше не имело значения.       — Не шли мне больше писем. — бархатным голосом, словно наждачной бумагой по разодранной спине. Джинхён плавно опустил голову на его плечо, и Хару почти что почувствовал легкую щекотку его волос по своей щеке. Он поднял взгляд к зеркалу, где отражалось нечто, раньше называемое Като Хару. И без всего прочего угловатый, теперь он стал самой правильной иллюстрацией направления кубизма: острые плечи, локти, колени, скулы, костлявые руки и ноги, исхудалая шея, на которой просвечивались артерии и капилляры, и красные, опухшие, зардевшие глаза. В нём тяжелее всего было разглядеть того, кого всё еще несколько месяцев назад называли «чудесным образом выжившим» в той ужасной лавине.       Синие глаза глядели пронзительно, метили прямо в душу и попадали туда неоднократно, вызывая очередной истерический приступ.       Хару встряхивает плечи, и силуэт размывается дымкой.       — Я больше не могу.       Хару плачет.       Колени не держат нездоровое тело и сгинаются, ударяясь костяшками о паркет. Ладони, в последний момент выставленные вперёд, не смягчают падение, скорее просто отвлекают, перетягивая часть боли на себя.       Его отросшие волосы спадают на лицо, скривившееся от нахлынувшей вновь вины.       — Это когда-нибудь закончится? — Хару хочет кричать, но заместо крика из горла получается выдавить только сжатые надрывные хрипы. Хочется разреветься навзрыд, уткнуться носом в его большую тёплую грудь, вновь ощутить извержения вулканов, потоки лавы, мурашки по коже.       Крупные капли одна за другой стекают по щекам, носу, подбородку и разбиваются о пол, впитываются в недра земли, отравляя почву, рыхлую и влажную, в которой, кажется, Хару погряз уже почти на половину и из которой уже не хочет выбираться.       — Не нужно больше слёз.       — Умути... Руи...       Парни смотрели на него сверху вниз, протягивая руки в заботливом жесте. Руи, своими тонкими пальцами с идеальным маникюром, аккуратно заправил непослушные сальные пряди за ухо. Умути сдержанно погладил его по голове. Хён ласково прикоснулся к впалой щеке, вызвав лёгкий румянец. Они втроём стояли перед ним, будто прощаясь.       — Смахни слёзы, мой принц.       — Смотри наш последний сон.       — Что же тебе приснится, когда мы, наконец, уйдем?