Высота

      Хару мёрзнет.       Ноги проваливаются в глубокие сугробы, промокают ботинки, неприятно прилипают к ногам намокшие штаны. Сыро, холодно, мерзко в бесконечном снегопаде, где не видно конца-края, где он совершенно один. Арктическая стужа, ледниковый период, в котором он застрял и вот-вот останется глыбой, как напоминание потомкам, что когда-то существовали такие вот люди, как он. Слабые. Беззащитные против стихии. И велика вероятность остаться не найденным никогда…

***

      Из приоткрытой форточки сквозило.       В стеклянной вазе три белые розы уже начали увядать, их пожухлые лепестки еле держались за стебли, дрожа на ветру.       Ресницы слипались, глаза сушило, озноб щекотал неприкрытые конечности. Маленькие волоски на руках и ногах встали дыбом, пытаясь противостоять неприятным ощущениям.       За окном пробивался розоватый рассвет.       Потянув тонкий плед за собой на плечах, парень лениво поднялся с кровати, чтобы закрыть форточку на щеколду покрепче. Отчего-то вспотевшие пятки неприятно липли к холодному полу и чуть скользили, отчего ещё не проснувшийся Хару покачнулся и, наступив на хвост из покрывала, сбился в сторону и задел предплечьем одинокий стол. Ваза опасно качнулась, но всё же удержала равновесие, в отличие от слабых бутонов, что отпустили свои лепестки в свободный полёт до поверхности стола и пола.       Хару вздрогнул, съёжившись мгновенно всем своим телом. Лепестки покрыли часть комнаты почти полностью, оставив пустыми свои зажухшие черенки.       Как-то неправильно, но что он может изменить?

      Ничего. Он ничего не изменит.

      Хару продолжает стоять, как зачарованный, пока дуновения ледяного ветра с лёгкостью добираются до его уязвимых оголённых частей тела и даже тех, что скрыты под скромной ночнушкой и лоскутами пледа; будто окаменелость, тупит свой взгляд, не моргая, лишь следит глазами за путём лепестков и всем, чего они коснулись, а он так долго — непозволительно долго — не мог себе того позволить.       Эта рамка, опущенная фотографией в стол, чтобы больше не видеть их лица, его блаженно улыбающееся лицо, не знающее ни страдания, ни страха.       Этот аквариум с позеленевшей водой, на поверхности которой бесцельно дрейфовали не только лепестки, но и радужные рыбы-бабочки, брюхом кверху… У него уже давно закончились силы следить за последним живым духом в этой комнате. Хару убил их своим бездействием, и, может быть, реально доказал себе, что был прав, подкрепив свои мысли действиями.       Эти большие фарфоровые часы в виде кролика, что стояли под столом, давно не шли и не били в нужный час. Их циферблат раскололся натрое большой трещиной, и Хару действительно не может вспомнить, когда и почему она появилась.       Эта синяя плюшевая обезьянка, с которой Хару больше не спит. Он лишь бережно зашил её и оставил на табуретке возле окна, возможно, охранять себя от страшных снов. Она не спасает, но Хару её не винит. В конце концов, это просто старая игрушка.

      Но почему в сердце так предательски саднит?

      Эта коробка, полная пожелтевших конвертов, пряталась за шторкой, так подло встрепенувшейся и напомнившей ему о тайном, запретном. Эти конверты, покрытые его поцелуями, скрывали в себе письма, пропитанные его парфюмом и несдерживаемыми слезами. Врач посоветовал писать их, чтобы избавиться от чувства недосказанности и сожаления, но каждое письмо приносило еще больше страданий.       Каким-то образом в этой коробке оказалось больше всего лепестков. Ноги уже посинели от холода, но он не решается сделать и шага к ней. Слишком больно, слишком горячо. Он знает, что обожжётся, словно Икар, и падёт так низко, куда никогда не толкали его ночные кошмары.       Хару скучает.       И потому его разрывает изнутри, будто шипованными стеблями тех самых белых роз, проросшими в нём вместе с болезненными воспоминаниями, от которых он никогда не отгородится, никогда не откажется.       Хару мёрзнет, и тут же его бросает в жар.       Голова слегка кружится, а обзор немного затуманен, но он справляется с тем, чтобы поднять с пола старую коробку, открыть окно настежь и вывалить наружу все письма, предав их холодному ноябрьскому ветру.       Он промерзает с головы до пят, но больше не ёжится. Ему видятся снежный склон и три силуэта в свете яркого солнца. Он улыбается и бежит к ним навстречу, чуть скользя по снегу.

***

      Ветки в кострище трещали и ломались, позволяя огню поглотить их полностью. Четверо парней сидели вокруг костра, спасаясь от наступающей кромешной тьмы и холода, и пытались перевести дух от бесконечных вылазок и опасных операций. Двое из них, прислонившись друг к другу плечами, крепко сжимали свои ладони в замке.       —… Да, и хорошо, что мы успели спасти тебя. Руи-хён бы тогда не нашёл себе места, что не смог нам помочь. — Джинхён нежно поглаживал пальцами его ладонь.       — Да ладно вам. Всё ж обошлось. Мы вместе и всё хорошо. — Хару неловко улыбнулся, смотря на ребят вокруг него.       Начинался снегопад, и крупные хлопья снега, покрывавшие поляну, всё больше походили на лепестки белых роз…