Сценарий души

      Лежание на крыше не прошло бесследно: этот идиот заболел. На самом деле результат закономерный. Было довольно зябко, мы еще долго лежали на крыше в молчании из-за того, что Джинши отказывался возвращаться.       Утром он не спустился к завтраку. Учитывая, что тараканы у него сейчас в разладе, я не могла отмахнуться от этого, списав все на отсутствие аппетита. Пришлось вместо завтрака, который, к слову, чертовски манил, подниматься наверх и стучаться в его дверь.       Ожидаемо, что на мой стук мне не очень вежливо порекомендовали убраться. Если бы я находилась здесь по своей воле и не отвечала за этого кретина головой, я так бы и сделала, но эти обязанности одновременно лишали меня права выбора и давали мне легально определенную свободу и грубость. Я открыла дверь, прикрыв на пару секунд глаза, чтобы дать ему шанс принять культурное, нейтральное и целомудренное положение, если он находился не в таковом.       Джинши сидел, дрожа и наматывая на себя плотнее одеяло. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что каникулы мои не будут ни разу безмятежными и беззаботными. Наивно было полагать, что мы мирно поживем здесь, легко разрулим проблемы, а потом вернемся. Нет. Я стала нянькой во всех смыслах. Причем бесплатной! Я работаю просто по детской дружбе!       — Вот тебе мало травмы головы, ты решил себя еще и простудой добить? — я подавила звериное рычание. Очень нелегко держать в голове, что он немного больной на весь теремок и надо сдерживать себя.       — Уйди. Все в порядке.       — Настолько, что ты сопли на кулак наматываешь? — ну тут я преувеличила, но жар у него явно был.       — Уйди! Когда я болею, я слабну, я могу превратиться в кота или в чудовище! — он стал вставать, видимо, для того, чтобы выставить меня из комнаты, но я легким движением толкнула его обратно на кровать.       — Да лежи уже, чудовище.       — Ты будешь меня бояться! Или из-за меня…       — Не буду, — про себя я еще добавила, что, чтобы бояться его, надо как минимум устранить его прекрасное лицо, от которого девушки падают в счастливый обморок.       Он пытался еще спорить, но я, игнорируя его бред, выглянула за дверь, крикнула помощнице, чтобы она приготовила бульон, а сама вышла в коридор, где в шкафчике хранилась аптечка. Я пробежалась по срокам годности, они были в порядке. Видимо, родители Джинши распорядились, чтобы лекарства обновили перед нашим приездом.       Я не была врачом, но с обычной простудой справиться должна была. Взяв необходимое, я вернулась в комнату, где Джинши все также насупленно сидел под одеялом.       — Одеяло сними, только хуже себе сделаешь.       Он послушался. Он крупно дрожал.       Померили температуру, ему принесли бульон, с долгими и утомительными уговорами я смогла запихать в него треть тарелки, потом скормила лекарства. На этом мои полномочия были все. Оставалось только отслеживать температуру и надеяться, что динамика будет положительной.       — И давно тебя так потрясывает?       — Неважно.       — Если придется вызывать врачей, то может оказаться важным, — почему он не может вжиться в роль кого-нибудь покладистого? Что прошлое амплуа, что нынешнее — упертые, с замыканием на какой-то мысли. Я так сама с ума съеду.       — Часов с четырех утра.       Хотела бы я его отругать, но я точно такая же. Не было ни разу, чтобы я, поняв, что у меня температура, сама пришла бы к родителям. С детства я лежала до последнего в молчании. Сама не знаю почему. То ли надеялась, что как-то само пройдет, то ли мне не нравилось лечиться. Если в детстве рано или поздно все равно обнаруживали, что я заболела, и начинали лечить, то во взрослом возрасте это вылилось в то, что я почти все болезни переносила на ногах. Жар просто перетерпливала, дожидаясь, когда он спадет сам, если было совсем тяжко, то втайне брала лекарства и глушила своими силами.       Я уговаривала Джинши поспать, но из-за жара в сон его не клонило (поспи тут, когда тебя так колотит), да и сам он упрямился непонятно из-за чего. Так и сидели, как два сыча, ждали у моря погоды. Он пытался читать ту самую мангу, но судя по тому, что страницы так и не перевернулись в те полчаса, мысли в кучу он собрать не мог. Я же в большей степени сидела в телефоне. Периодически он нарушал тишину то просьбами, то требованиями уйти, чтобы, если он станет чудовищем или котом, он не навредил мне, а я не испугалась его, но я оставалась непреклонной.       Через час он встал и медленно поплелся из комнаты. Мои вопросы и замечания он игнорировал, просто шел вперед. На первом этаже попросил разжечь камин, а сам уселся перед ним в кресло. Я не перечила. Может, от тепла огня его все же сморит сон. Женщина стала разжигать огонь, я повозилась на кухне и вернулась с чаем и кружками. Джинши сидел, прислонив слабо опущенную голову к спинке кресла, и смотрел, как огонь медленно, но настойчиво начинал гореть. Я села на пол у его ног, поставила чайничек и чашки на кофейный столик.       Женщина ушла, чтобы прибраться наверху, а после вновь заняться готовкой. Я медленно пила чай, ни о чем не думая. Из-за тепла и плавных, но хаотичных всплесков огня я как будто ушла в прострацию. Я забыла, что надо померить Джинши температуру, что надо предложить ему чай. Было хорошо, хорошо, хотя за окном был день, а не вечер, и жара, а не вкрадчивая прохлада вечера или ночи.       — Ты… правда не помнишь, что произошло в тот вечер? Когда я нашел тебя в парке? — Джинши говорил неспешно и как будто нехотя, словно не был уверен, что стоит вообще поднимать эту тему.       Я не была особенно чутким человеком, но сейчас отчего-то поняла, что это его по-настоящему тревожит.       — Если честно, то нет. Я помню совсем немного в парке. Но не больше. А что произошло? — я все же протянула ему чашку с чаем, но он ее как будто и не заметил.       — Наверное, это из-за того, что ты младше меня на несколько лет, тогда совсем малышкой была, не помнишь. Значит, так и надо. Так правильно. Я рад.       — Ты не выглядишь как человек, который рад, — я бы даже сказала, что он выглядит как человек, который завидует.       Он молчал. Наверное, в других обстоятельствах я бы просто забила и оставила его в покое. Но тут он уже и раздразнил мое любопытство, и мне казалось, что его нестабильному состоянию такие переживания на пользу не пойдут. Если я рассчитываю уехать отсюда как можно скорее и вернуться к прежнему образу жизни, нужно приложить все усилия.       — Расскажи. Кому лучше от того, что ты в себе держишь то, что, видимо, откликается негативом? — я повернулась к нему лицом. Он помолчал, смотря на меня, потом помотал головой, отказываясь. Но я продолжала настаивать, и он все же начал говорить.        — Мой дед умер, когда мне было примерно 15 лет. Нехорошо так говорить, но я честно вздохнул с облегчением, когда этот день настал. Он был не самым милым человеком. Ты с ним вроде и не встречалась в осознанном возрасте, я даже понимаю, почему так вышло. Дед никогда не считал меня достойным для того, чтобы быть носителем его фамилии. Куда ни посмотри, а я везде чем-нибудь да не вышел. Я прилагал все усилия, перепрыгивал через голову, но всякий раз моих усердий будто и не замечали, их оказывалось недостаточно. Дед лишь направлял мне новую порцию злой иронии, унижений, даже угроз в некотором роде. Один раз он, когда мне было еще лет 9, разорался. Я уже от этого сжался в нечто маленькое и жалкое, а он, видя, что я так реагирую, схватил меня за руку, поволок к двери, говоря, что в Спарте слабых и недостойных детей сбрасывали с обрыва и он поступит так же со мной. Я упирался, кричал, заливаясь слезами. Я так испугался тогда, что даже не помню, чем изначально я ему не угодил, что он в негодовании и недовольстве стал угрожать сбросить меня с высоты. Родители прибежали, когда он уже чуть ли не за волосы выволок меня за порог, работники в доме сказали о шуме Гаошуню, а он передал родителям, которые, не зная, что я столкнулся с дедом, были в этот момент в саду с бабушкой. До сих пор помню, как я был счастлив в тот момент, когда мать буквально, как разъяренная пума вырвала меня из рук деда, прижимая меня, ревущего, к себе, а отец, вытянувшийся, подавшийся вперед, встал перед нами, молча с побелевшим от страха и гнева лицом смотря в глаза родному отцу, моему деду, — Джинши помолчал, попытался взять в руки чашку, но они дрожали, он снова сел назад. — Отец не раз разговаривал со мной, пытался успокоить, говоря, что мой дед был недоволен и им, когда отец был ребенком, что не стоит обращать на это внимание, но я не мог не обращать. Я боялся его. Родители старались делать все, чтобы я сталкивался с дедом как можно реже, но это было нелегко. Мне все равно приходилось видеться с ним. От ора на меня до угроз запереть меня на всю жизнь в каком-нибудь пансионате для слабоумных или что еще похуже — все это обрушивалось на меня всякий раз, когда я был чем-то неугоден деду. Под влиянием деда и вся остальная семья смотрела на меня, как на нечто низшее, жалкое, обсуждали меня чуть ли не прямо передо мной, называя чудовищем, уродом, идиотом. Родителям было с таким не справиться.       Я вспомнила, дед Джинши действительно умер, когда я заканчивала начальную школу. Я его и не знала. Помню только, что родители при мне тогда сказали, что желают этому мерзкому уроду самых жесток мук в аду.       — Когда ты была маленькой, наверное, тебе тогда было примерно четыре года, дед нагрянул к нам, пока ты с родителями были в гостях у нас. Выставить его мы не могли, поэтому включили в беседу. Мы с тобой играли в саду, пока родители с дедом пили чай. Деду чая не хватило, и он вытребовал себе алкоголя. Он наблюдал, как мы играем, выспрашивая у родителей про тебя, про наши с тобой отношения. А потом знатно захмелев, он приблизился к нам, и стал кричать на тебя. Если свести к общему всю ту грязь, которую он орал тебе, как бешенное животное, то он угрожал тебе, говорил, что если такая недостойная, недостаточно знатная для дружбы с внуком такого великого человека, попытается втереться через меня к семье Ка, то он пустит тебя по миру, убьет и еще много безумных и жестоких вариантов расправы над маленькой девочкой, которая бледная от ужаса, держа в руках куклу, смотрела на орущего пьяного мужчину, который, казалось, еще пара секунд и просто ударит ее. Мы с тобой оба в ужасе стояли рядом и молчали, родители уже бежали в нашу сторону, когда ты внезапно сорвалась с места и побежала прочь из нашего сада на улицу. Родители окликали тебя, но ты бежала. Я, отойдя от оторопи несколькими секундами позже, побежал следом, но ты уже скрылась в парке. Тогда-то я и нашел тебя в том тайном месте, ты плакала, согнулась в напряжении, словно тебя схватило судорогой. Твои родители тогда разругались с дедом и поклялись, что ноги их не будет в том доме, куда шагнул он. Поэтому ты его и не помнишь почти.       Я смотрела на него, не отрывая глаз. Теперь мне казалось, что я помню о тех событиях, о которых он говорил, но помню странно, словно я смотрела на них не от своего лица, а от чьего-то чужого, со стороны. Но помнила я их все так же смутно. А Джинши помнил все, он жил в этом аду 15 лет, но ни слова не говорил мне. Я даже не подозревала, а может… просто не замечала, как ему тяжело.       Я смотрела на его напряженную фигуру, как он уперся руками в колени, он казался статуей, навечно запертой в своем каменном горе.       — Ну все, все, тише, — говорила я неловко, сипло.       Я поднялась, села на подлокотник рядом с ним и приобняла. Как давно мы на самом деле не обнимались так. Не формально на каких-то встречал, а искренне, как в детстве.       — Как тогда, в том парке, на той скамейке, — он попытался улыбнуться, но губы у него подрагивали.       — Видишь, в чудовище ты не превратился, в кота тоже — я попыталась пошутить, я чувствовала себя неуютно. И от этого его многолетнего молчания, и от этого шквала искренности. Я испытывала вину. За свою слепоту, за равнодушие, за незнание. Уже тише и спокойнее я добавила. — Ты никогда и не был чудовищем. Чудовищами были дед с теми злоязычными родственниками.       Он молчал, уткнувшись мне в плечо. Я осторожно коснулась его лба, температура еще была.       — Тебе надо прилечь, — но он не шевелился. Настаивать, приказывать, острить у меня не было смелости и сил. Мы сидели так еще очень долго.