Тихая битва

Илья чувствовал облегчение, граничащее с восторгом. Когда дверь за менеджером и тренером «Оттавы» закрылась и в палате наконец воцарилась тишина, он лежал, оглушенный этим внутренним гулом; сердце бухало в груди, и этот ритм не имел ничего общего с болезнью. Его тело было в руинах, его кровь планомерно отравляли, а будущее превратилось в зыбкий туман, но «Оттава» была настоящей. Она была осязаемой. Она существовала за пределами этого стерильного склепа. Когда Шейн вернулся, Илья не смог сдержать улыбки. Шейн заметил это мгновенно. Он всегда замечал. — Вид у тебя опасный, — осторожно произнес он, будто не доверяя радости, посмевшей заглянуть в больничные стены. — Они подпишут меня, — выдохнул Илья. Шейн замер, так и не донеся себя до кресла. — Что? — Они меня подпишут, — повторил Илья, голос его звенел и прерывался от волнения. — Список травмированных. Снижение нагрузки на потолок. Они хотят, чтобы я был с ними. Они приехали сюда ради этого. На мгновение Шейн просто остолбенел. А затем его лицо исказилось от облегчения, столь резкого, что оно походило на гримасу боли. — Господи... — прошептал он. — Илья. Юна оказалась рядом прежде, чем Шейн успел встать; она обхватила плечи Ильи — бережно, обходя трубки и датчики, но с неистовой силой. — Я знала, что они порядочные люди, — проговорила она охрипшим голосом. — Просто знала. Дэвид стоял поодаль, уперев руки в бока и медленно кивая, словно переваривал добрую весть, которая в этом месте казалась почти подозрительной. — Это великое дело, — сказал он. — Это почва под ногами. — Это... разрешение, — добавил Илья. — Разрешение перестать изводить себя хотя бы этим. Шейн сжал его руку — крепко, до хруста. — Я так горжусь тобой. На миг всё показалось почти нормальным. Но это чувство не продлилось долго. Химия делала свое дело в тишине уже несколько дней, но вежливость её была обманчива. Она подкрадывалась слоями. Сначала тошнота, поселившаяся где-то глубоко в нутре организма, затем костная, запредельная усталость, при которой даже простое слово казалось непосильным трудом. Во рту пошли язвы, превращая еду в пытку. Кожа стала тонкой, болезненно чувствительной, будто все нервы вылезли наружу. К середине недели анализы рухнули — ровно так, как все и предрекали. — Показатели падают, — констатировал Росс утром, просматривая результаты. — Это ожидаемо. Неприятно, но ожидаемо. — Ненавижу это слово — «ожидаемо», — пробормотал Илья. Росс усмехнулся. — Никому не нравятся предсказуемые страдания. Дни слились в мутное марево. Сон приходил обрывками. Еда стала предметом изнурительных переговоров. Ему вливали кровь снова и снова; тело занимало в долг то, что не могло произвести само. Медсестры возникали и исчезали с тихой компетентностью теней: поправляли капельницы, проверяли пульс, предлагали кусочки льда, когда ничто другое не лезло в горло. Шейн оставался рядом столько, сколько позволяли правила. Когда ему нужно было уйти, его сменяла Юна. Когда Юне требовался глоток воздуха, заступал Дэвид. Они сменяли друг друга, словно часовые на посту, к которому готовились всю жизнь. И всё же плохие дни множились. В пятницу тошнота одержала окончательную победу. В этом не было театрального надрыва — лишь изматывающие волны, оставлявшие его потным, бледным и выпотрошенным. Шейн держал таз, пока Илью выворачивало сухими спазмами, и плавно водил ладонью по его спине, шепча на ухо всякую чепуху, лишь бы удержать его на плаву. — Прости, — хрипло выговорил Илья, когда приступ наконец отпустил. Шейн тут же качнул головой. — Перестань извиняться за то, что у тебя рак. — Я извиняюсь за то, что я так жалок, — слабо возразил Илья. — Вот уж беда, — мягко отозвался Шейн. — Раньше ты за это никогда не извинялся, — добавил он с тенью прежней дерзости. К концу недели Илье казалось, что он уменьшился в размерах. Не только физически — хотя и это было так, — но и внутренне. Всё в нем было регламентировано. Подсчитано. Занесено в таблицу. Его тело больше не принадлежало ему. Он носил эти казенные больничные рубашки, тонкие и колючие, с вечно путающимися завязками. От него пахло антисептиком, пластиком и чем-то неуловимо лекарственным, что въедалось в кожу, сколько бы он ни мылся. Однажды днем Росс застал его смотрящим в окно. — Плохой день? — спросил врач. Илья кивнул. — Плохая неделя. Росс придвинул стул. — Чего изволите: оптимизма или сарказма? — Всего понемногу, — ответил Илья. — Что ж, — произнес Росс. — Хорошая новость: ваш организм делает именно то, что должен. Плохая новость: сам процесс — полное дерьмо. Илья выдавил слабый смешок. — Вам стоит напечатать это на рекламных буклетах. — Я предлагал, — серьезно ответил Росс. — Юристы не пропускают. Та ночь была самой страшной. Показатели крови достигли дна. У него кружилась голова, даже когда он просто сидел. Кожа ныла, во рту всё горело. Он не мог найти себе места, сколько бы подушек под него ни подбивали. Шейн свернулся в кресле рядом, откинув голову и закрыв глаза, но сон его был чутким и тревожным. Юна сидела по другую сторону кровати, мерно стуча спицами — она вязала что-то принесенное из дома. Дэвид дремал в углу, очки на его лице перекосились. Илья смотрел в потолок и чувствовал, как без всякого предупреждения подступают слезы. Он едва заметно повернул голову к Шейну. — Эй. Шейн открыл глаза мгновенно. — Да? — Можно тебя спросить? — голос Ильи дрогнул, предательски выдавая его слабость. Шейн выпрямился. — Всё, что угодно. — Я не хочу нагнетать драму, — произнес Илья, тяжело сглатывая. — Но я так больше не могу. Отчаяние и паника мгновенно окутали Шейна с ног до головы. — О чем ты? Что ты имеешь в виду? Илья слабо обвел рукой себя, кровать, эту палату. — Всё это. Я чувствую, что я исчез. Что я превратился... просто в пациента. Юна вскинула голову, спицы замерли в её руках. — Я знаю, что я болен, — заговорил Илья, и слезы теперь текли открыто, горячие и постыдные. — Знаю, что мне нужно быть здесь. Но я не узнаю себя. Я не чувствую себя человеком. У Шейна перехватило дыхание. Он протянул руку, нежно убирая волосы со лба Ильи. — Тише, тише... О боже, если бы я только мог это исправить, — слезы теперь катились и по его щекам. — Я не могу забрать твою боль, поэтому скажи мне: что я могу сделать? Какая самая малость могла бы облегчить тебе жизнь прямо сейчас? — Я хочу одежду, — прошептал Илья, и голос его сорвался. — Настоящую. Спортивки. Футболку. Худи. Хочу свои носки. Хочу снова почувствовать себя собой. В палате воцарилась тишина. Юна тут же поднялась. — Ох, сокровище моё. Дэвид уже нащупывал в кармане ключи. — Я съезжу. Шейн мотнул головой. — Я с тобой. В дверях появился доктор Росс — очевидно, он слышал достаточно. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Между прочим, — заметил он, — это абсолютно законное и разумное требование. Илья слабо рассмеялся сквозь слезы. — Правда? — Да, — отрезал Росс. — Человеческое достоинство — это не роскошь. Это часть терапии. Юна нежно поцеловала Илью в лоб. — Мы скоро вернемся. Когда они ушли, Илья лежал, изможденный плачем, но на душе стало как-то легче — будто он выплеснул что-то ядовитое. Росс подошел ближе. — Вам дозволено хотеть уюта, — негромко произнес он. — Вам дозволено ненавидеть всё это. — Я ненавижу, — признался Илья. — Вот и отлично, — ответил Росс. — Значит, вы всё еще вы. Когда час спустя Шейн вернулся, его руки были заняты ворохом вещей. Спортивные штаны — мягкие, уже привычные телу. Футболка, пахнущая домом. Толстовка с капюшоном, которую Шейн явно носил сам. Носки. Собственная зубная щетка. Дезодорант. Весь его мир, сгустившийся до мягкости ткани. Шейн бережно опустил одежду на кровать, словно боялся, что эта нежность может расплескаться от любого резкого движения. — Так, — мягко сказала Юна, поднимаясь. — Я позову медсестру, она поможет... Шейн взглянул на неё и улыбнулся — устало, но твердо. — Думаю, я сам справлюсь. Юна помедлила, вглядываясь в его лицо. В нем не было бравады или попытки отрицать сложность задачи — только тихая уверенность. Она улыбнулась в ответ. — Хорошо. Я буду за дверью. Дверь щелкнула, и комната будто сузилась, становясь уютной. Илья смотрел на одежду, боясь моргнуть. Аккуратно сложенные штаны. Футболка. Худи — явно Шейна, с обтрепанными манжетами, родное даже на расстоянии. Шейн подошел ближе, его руки на миг зависли в воздухе, прежде чем коснуться ткани, — он словно без слов спрашивал разрешения. — Ну что, — тихо произнес он. — Будем потихоньку. Илья кивнул. — Я чувствую себя нелепо. — Вовсе нет, — отрезал Шейн. Они оба знали, как это бывает обычно. Они умели раздевать друг друга — легко, инстинктивно, игриво. Теперь всё было иначе. Это была осторожность, граничащая с благоговением. Усвоение нового языка теми же самыми губами. Шейн начал с больничной рубашки. Он медленно развязал узлы на плечах Ильи; пальцы касались кожи, которая казалась горячее обычного и пугающе тонкой. Илья вскрикнул, когда попытался податься вперед, дыхание перехватило. — Эй, — прошептал Шейн. — Я держу тебя. Он подложил руку под спину Ильи — надежную и крепкую, — дюйм за дюймом помогая ему сесть. Илья на миг прижался лбом к ключице Шейна, выдохнув в ткань его рубашки. — Ты как? — спросил Шейн. — Просто устал, — ответил Илья. — А ведь когда-то я приседал со штангой ради забавы. Шейн фыркнул. — Ну, это само по себе — особого рода извращение. Они тихо рассмеялись вместе, и этот звук был таким незначительным во всей этой ситуации, но настоящим. Рубашка соскользнула, сбившись у пояса. Шейн сложил её, не глядя, и отложил в сторону, как нечто совершенно неважное. — Так, — сказал Шейн. — Сначала руки. Настала очередь футболки. Казалось бы, проще некуда. Но это было не так. Илья поднял одну руку и замер на полпути, мышцы задрожали. Шейн мягко перехватил его запястье, удерживая вес без лишних слов. — Прости, — пробормотал Илья. — Перестань, — твердо, но по-доброму оборвал его Шейн. Он продел руку Ильи в рукав, затем вторую; каждое движение было медленным и обдуманным. Ткань зацепилась за капельницу, и оба замерли. — Погоди, — сказал Шейн, осторожно продевая трубку через горловину, будто это была тончайшая шелковая нить, а не медицинское оборудование. — Вот так. Получилось. Когда футболка наконец легла на плечи Ильи, тот издал вздох, в котором смешались облегчение и какая-то щемящая тоска. — Так... лучше, — тихо произнес он. Шейн улыбнулся, расправляя подол, разглаживая складки так, как делал это тысячи раз прежде, но по совсем иным поводам. — Теперь ты снова похож на себя. Со штанами было сложнее. Шейн сел на край кровати, припав на одно колено, чтобы быть на уровне ног Ильи. Он скатал пояс штанов вниз, удерживая их раскрытыми. — Приподнимись, если сможешь, — попросил он. Илья попробовал. Ноги дрожали, отказываясь слушаться. — Ладно, — спокойно сказал Шейн. — Сменим тактику. Он придвинулся ближе, одной рукой поддерживая бедро Ильи, другой дюйм за дюймом натягивая ткань. Было неловко. Штанины перекручивались. Одна нога проскользнула быстрее другой. — Чувствую себя карапузом, — слабо проговорил Илья. Шейн ухмыльнулся. — Я видел карапузов, у которых с координацией было получше. — Это грубо. — Зато правда, — парировал Шейн. Они снова рассмеялись — сбившимся, усталым смехом. Когда Шейн наконец натянул пояс на бедра Ильи, его ладони на мгновение задержались там — не с вожделением, не с напором, а просто чтобы дать Илье почувствовать опору. — Ты молодец, — прошептал он. Глаза Ильи подернулись влагой, изнеможение тянуло его вниз со всех сторон. — Это... слишком много... а ведь дальше будет только хуже. — Знаю, — ответил Шейн, стараясь не думать об этом слишком настойчиво. Последним было худи. Шейн помедлил, прежде чем поднять его. — Это подойдет? Я набрал в магазине нового, но эта толстовка была у меня в машине, — Шейн вытащил худи «Монреальских Вояджеров», сияя от уха до уха. Илья кивнул. — Мне нравится, что она пахнет тобой. Шейн тяжело сглотнул. Он взял её шутки ради, зная, что в пакете лежит новенькая черная толстовка... но от этой реакции Ильи он сам едва не разрыдался. Он по очереди поднимал руки Ильи, бережно надевая на него худи «Вояджеров», помня о катетере, мониторах и о том, как тело Ильи обмякает с каждым движением. Когда ткань наконец окутала его теплом и привычным уютом, Илья откинулся на подушки с судорожным всхлипом. Шейн, не раздумывая, забрался на край кровати и обнял Илью так крепко, как только позволяли обстоятельства, — осторожно и вместе с тем надежно. — Я здесь, — шептал он ему в волосы. — Я с тобой. Илья слабо вцепился в переднюю часть худи, сжимая ткань в кулаках, словно это был спасательный круг. — Спасибо, — выговорил он разбитым голосом. — За... за всё это. Шейн прижался поцелуем к его виску и долго не отстранялся. — В любое время. Всегда. Они просидели так долго, дыша в унисон под мерное попискивание монитора — свидетельство жизни, свидетельство стойкости. В конце концов Илья шевельнулся, поморщившись. — Я выжат как лимон. Шейн мягко улыбнулся. — Еще бы. Одевание теперь, похоже, относится к экстремальным видам спорта. Илья издал усталый смешок. — Раздеваться у нас получалось куда лучше. — Мировой уровень, я бы сказал, — согласился Шейн. Илья глубоко вздохнул. — Знаю, ты не хочешь моих извинений, но мне жаль, что тебе приходится через это проходить. Жаль, что у меня нет сил сделать с тобой то, что я хотел бы, — он опустил взгляд на пах Шейна. Смех угас, сменившись чем-то более тихим и глубоким. Шейн поправил одеяло, заботливо укутывая Илью, и его руки медлили, будто заучивая очертания любимого человека в этой новой версии «сейчас». — Никогда еще я не чувствовал себя так близко к тебе. Никогда не любил тебя сильнее, — произнес Шейн, и голос его надтреснул. — Тебе удобно? Илья посмотрел на себя — настоящая одежда, настоящее тепло, настоящий уют — и кивнул. — Да, — сказал он. — Намного лучше. И впервые за всю неделю он не чувствовал себя пациентом. Он чувствовал себя любимым, засыпая под охраной своего парня.