Тихая битва

Шейн понял, что что-то не так, в ту же секунду, как вошел в спальню. Это не было тем резким, тревожным сигналом, который он научился распознавать за последние месяцы: ни мертвенной бледности, ни головокружения, ни той специфической напряженности вокруг глаз Ильи, которая означала подступающую боль или тошноту. Всё было тише. Тоньше. Такого рода «не так», которое живет в инстинктах, а не в симптомах. Илья стоял у комода, полуотвернувшись, и натягивал футболку через голову с куда большей поспешностью, чем того требовала обстановка. Движение было резким, защитным. Автоматическим. Слишком автоматическим. Шейн замер в дверях. Сначала он ничего не сказал. Просто наблюдал. За тем, как ссутулились плечи Ильи, когда ткань скользнула на место; за тем, как его взгляд мгновенно упал в пол, так и не встретившись с глазами Шейна. Это — вот это — было в новинку. — Я думал, ты в душе, — мягко произнес Шейн, скорее для того, чтобы дать Илье время выдохнуть. Илья пожал плечами, дергая за край футболки, словно она сидела как-то не так. — Был. Просто… — Он запнулся, выдохнул. — Забыл телефон. Шейн кивнул, но остался неподвижен. Он ждал. Илья прошел мимо него к кровати, стараясь не задеть его даже случайно. Он сел, затем быстро лег, рефлекторно натягивая одеяло. У Шейна будто все зачесалось прямо под кожей. Он не знал, как к этому подступиться. — Эй, — тихо позвал он. — Можно тебя кое о чем спросить? Илья едва заметно напрягся. — Окей. — Почему ты так делаешь? Я про... — Шейн остановился на полуслове. Илья не ответил. Шейн медленно пересек комнату и присел на край кровати, так близко, что их колени соприкоснулись. Он пока не тянулся к нему. Не давил. — Когда я вхожу, — вполголоса продолжил Шейн, — ты тут же натягиваешь футболку. Будто пытаешься меня опередить. Илья долго и пристально смотрел на стену. — Я не… — начал было он, но в его возражении не было ни капли убежденности. Шейн ждал. Наконец Илья вздохнул, и плечи его поникли. — Я выгляжу по-другому. Шейн сглотнул. — Я знаю, это звучит глупо, — быстро добавил Илья. — Я знаю, ты уже видел всё. Просто… — он неопределенно махнул рукой в свою сторону. — Всё иначе. И это не… не «хорошее» иначе. Шейн почувствовал, как в груди болезненно провернулось сверло. — Ты не хочешь, чтобы я тебя видел, — констатировал Шейн, без упрека. Просто называя вещи своими именами. Илья покачал головой. — Я не хочу, чтобы ты видел это. Наконец он посмотрел на Шейна — взглядом усталым и уязвимым, и это не имело никакого отношения к лечению. — Я себя пока не узнаю, — признался он. — Я чувствую себя… меньше. Мягче. Словно я исчез и вернулся в чужом теле. Шейн ответил не сразу. Он поднялся. Илья настороженно проследил за ним взглядом. — Что ты делаешь? Шейн подошел вплотную и остановился прямо перед ним. Он протянул руку — не к коже, пока нет — и осторожно ухватил край футболки на плече Ильи. — Пытаюсь снять твою футболку, — тихо сказал Шейн. Челюсть Ильи сжалась. — Шейн… — Я знаю, — мягко перебил его Шейн. — Просто будь со мной. Он медленно потянул футболку вверх, давая Илье любую возможность его остановить. Илья не остановил. Но и помогать не стал. Когда футболка скользнула прочь, Илья тут же скрестил руки на груди и отвернулся. — Я же сказал, я не… Шейн наклонился и поцеловал его. Не в губы. В плечо. Нежно. Благоговейно. Как извинение и обещание, слитые воедино. — Я знаю, — пробормотал Шейн, касаясь губами его кожи. — Я слышу тебя. Он поцеловал снова. На этот раз другое плечо. Затем изгиб, где шея переходит в ключицу, задерживая дыхание. У Ильи против воли прервался вдох. Шейн двигался медленно, намеренно, позволяя губам следовать туда, куда руки еще не дерзали. Вниз по линии ключиц. По груди, где шрамы и бледные тени рассказывали историю недель, проведенных в битве за право остаться в живых. — Мне это дорого, — негромко сказал Шейн. Илья слабо усмехнулся: — Тебе не обязательно… — Обязательно, — твердо отрезал Шейн, поднимая голову, чтобы встретиться с Ильей взглядом. — И я не собираюсь пролистывать эту главу только ради того, чтобы тебе стало легче. Он поцеловал ниже. По коже, которая стала мягче, чем прежде. Теплее. Настоящей. Дойдя до живота Ильи, он замер, на мгновение прижавшись к нему лбом, словно обретая точку опоры. — Это, — голос Шейна стал совсем низким, — то самое тело, которое вынесло тебя из ада. Руки Ильи, бесполезно лежавшие по бокам, задрожали. Пальцы Шейна коснулись пояса его штанов. Илья тут же напрягся. — Шейн, я… Шейн поднял взгляд. — Эй. Он ждал. — Я не хочу тебя останавливать, — признался Илья едва слышно. — Я просто не знаю, как тебе позволить. Шейн мягко улыбнулся. — Тогда не делай ничего. Просто оставайся со мной. Он медленно стянул штаны, замирая каждый раз, когда дыхание Ильи сбивалось, и возобновлял движение лишь тогда, когда оно выравнивалось. Никакой спешки. Никакого давления. Только терпение. К тому моменту, когда одежда была окончательно отброшена, Илья лежал на подушках — обнаженный, беззащитный и дышащий так, словно готовился к удару. Шейн целовал его везде. Бедра. Поясницу. Те места, что теперь казались незнакомыми. Каждый поцелуй был тихим подтверждением, безмолвным отказом впускать стыд в пространство между ними. — Я люблю твои ноги, — шептал Шейн. — Люблю твое тело. Люблю то, какой ты под моими руками. Илья крепко зажмурился. Шейн забрался на кровать и осторожно прижал его к себе, кожа к коже. Он снова нашел губы Ильи — поцелуй был долгим и глубоким, позволяя чувствам говорить за него. Когда они наконец отстранились, Шейн прислонился своим лбом к его лбу. — Нам не обязательно заниматься сексом, — мягко сказал он. — Мне ничего от тебя не нужно. Илья открыл глаза. — Тогда зачем?.. — Затем, что я хочу, чтобы ты увидел то же, что вижу я, — ответил Шейн. — И потому что я соскучился по тебе. Он поцеловал его еще раз, коротко и нежно. — Пошли со мной в душ, — позвал Шейн. — Никаких зеркал. Только вода. И я. Илья помедлил. А затем кивнул. Они медленно поднялись вместе. Шейн поддерживал его без лишних слов, не акцентируя на этом внимания. И когда они шли к ванной, нагие и открытые друг другу, Илья совсем чуть-чуть прижался к нему плечом. И впервые за многие недели Шейн почувствовал, как искра между ними снова превращается в нечто теплое и несомненное. Не хрупкое. Настоящее.