Лучшая подруга

Эмма помнила среднюю школу как период проб и ошибок. И если честно, ошибок было гораздо больше. С пятого по седьмой класс она встречалась с Лили, своей одноклассницей. Это были самые длинные и счастливые ее отношения. Настолько счастливые, что иногда Эмме казалось, будто она живет в каком-то фильме, где у главной героини всё получается. Но до этого счастья был долгий и запутанный путь, полный детской глупости и непонимания себя. Они учились в одном классе с первого класса, но первое время даже не замечали друг друга. У каждой была своя компания: у Эммы — дворовая шпана, с которой она гоняла в футбол на переменах, у Лили — тихие девочки, которые сидели в углу и обменивались наклейками. Их пути пересекались разве что на уроках физкультуры, и то Эмма была в команде «красных», а Лили — в команде «синих», и они были скорее соперницами, чем подругами. Всё изменилось в четвертом классе. Их посадили за одну парту — то ли учительница решила, что шумную Эмму нужно уравновесить тихой Лили, то ли просто свела случайность. Первые две недели они сидели молча. Эмма рисовала на полях танки, Лили аккуратно выводила буквы в тетради. Потом в один из дней Эмма забыла пенал. — Можешь дать ручку? — шепнула она, покосившись на Лили. Лили молча протянула ей запасную. Ручка была с розовым колпачком и блестками. — Фу, — скривилась Эмма, но взяла. — Не нравится — не бери, — обиделась Лили и попыталась забрать ручку обратно. — Нет, я возьму, — Эмма спрятала руку под парту. — Просто я привыкла к черным. А розовые — это для принцесс. — А ты кто? — Рыцарь, — с серьезным видом ответила Эмма, и Лили вдруг рассмеялась. Смех у нее был заразительный — звонкий, с каким-то бульканьем в конце. Эмма сама не заметила, как начала улыбаться. — Ты странная, — сказала Лили, вытирая выступившие от смеха слезы. — Сама странная, — парировала Эмма, но почему-то ей стало приятно. С того дня они начали разговаривать. Сначала о школе, потом о мультиках, потом о том, кто в классе самый противный, а кто самый смешной. Эмма узнала, что Лили обожает аниме, терпеть не может математику и мечтает завести собаку, но родители не разрешают. Лили узнала, что Эмма играет в футбол лучше всех мальчишек во дворе, боится пауков, хотя никогда в этом не признается, и что у нее самое нелепое чувство юмора, которое Лили когда-либо встречала. — Ты правда думаешь, что это смешно? — спросила Лили, когда Эмма рассказала какую-то дурацкую шутку. — А ты не смеешься? — насторожилась Эмма. — Смеюсь, — призналась Лили. — Поэтому это и странно. К концу четвертого класса они уже были неразлучны. Выходили из школы вместе, хотя им было не по пути — просто сворачивали в парк и болтали, пока не стемнеет. Эмма показывала Лили, как правильно пинать мяч, Лили учила Эмму рисовать анимешных персонажей. Получалось у обеих так себе, но это было неважно. А в пятом классе всё изменилось. Эмма вдруг начала замечать, что Лили слишком много для нее значит. Что она ловит себя на мысли, что хочет быть ближе, чем просто подруга. Это было странно и страшно. Она не понимала, что с ней происходит, но чувствовала, что если останется рядом, то обязательно сделает или скажет что-то, что разрушит всё окончательно. И Эмма сделала то, что казалось ей единственно правильным, — она решила прекратить дружбу. — Я больше не хочу с тобой общаться, — сказала она Лили после уроков, глядя себе под ноги. Лили смотрела на нее с таким недоумением и болью, что у Эммы внутри всё перевернулось. — Что? — переспросила Лили. — Почему? Я что-то сделала? — Нет. Ты ничего не сделала. Просто... не хочу и всё. Эмма развернулась и ушла, чувствуя себя последней дрянью. Она не могла объяснить, почему она это делает. Лучше уж уйти самой, сделать вид, что ей всё равно, чем рисковать тем, что Лили узнает правду и посмотрит на нее с отвращением. Две недели они не разговаривали. Эмма сидела на задней парте, делала вид, что Лили не существует, и страдала так, как не страдала никогда в жизни. Она скучала по ее смеху, по тому, как Лили крутила ручку в пальцах, по их дурацким разговорам ни о чем. И на третьей неделе Эмма сдалась. Она подошла к Лили на перемене, когда та сидела одна у окна, и села рядом. Лили даже не повернула головы. — Прости, — тихо сказала Эмма. — Я была дурой. Я не знаю, зачем я это сделала. Можно мы снова будем дружить? Лили молчала так долго, что Эмма уже приготовилась к отказу. Но потом Лили повернулась, посмотрела на нее серьезным взглядом и спросила: — Ты больше так не сделаешь? — Не сделаю, — пообещала Эмма, хотя сама не была уверена, что сможет сдержать слово. — Ладно, — кивнула Лили, и на ее губах снова появилась улыбка. — Но если ты снова меня бросишь, я тебя убью. — Договорились, — выдохнула Эмма с облегчением. Они снова стали дружить, но Эмма чувствовала, что что-то изменилось. Она смотрела на Лили и понимала, что это не просто дружба. Что она хочет быть рядом всегда, хочет касаться ее руки, хочет, чтобы Лили смотрела только на нее. Она ничего не говорила. Она боялась. Боялась разрушить то, что с таким трудом восстановила. Боялась, что Лили испугается. Боялась, что снова всё испортит. Полгода они общались как подруги. Эмма держала дистанцию, смеялась над шутками, делала уроки, ходила в кино. Но внутри у нее всё горело. Каждый раз, когда Лили случайно касалась ее плеча, Эмма замирала. Каждый раз, когда Лили улыбалась ей своей особенной улыбкой, Эмма забывала, как дышать. А потом однажды, после школы, Лили поймала ее за руку, когда они шли к выходу. — Эмма, — сказала Лили, и голос у нее был странный, напряженный. — Нам надо поговорить. — О чем? — спросила Эмма, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Лили оглянулась по сторонам, потом потянула ее за угол, где никого не было. — Я знаю, — тихо сказала Лили, глядя прямо в глаза. — Я знаю про твои чувства. Эмма онемела. Все слова вылетели из головы. Она стояла и смотрела на Лили, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты... откуда? — выдавила она наконец. — Ты очень плохо скрываешь, — усмехнулась Лили, но в глазах у нее было что-то мягкое, почти нежное. — Ты смотришь на меня так, будто я... ну, не знаю. Будто я солнце. — Прости, — прошептала Эмма, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Я не хотела. Я знаю, что ты не такая, я просто... — Эмма, — перебила Лили. — Заткнись. Эмма заткнулась. Лили сделала шаг ближе. Потом еще один. — Я тоже, — сказала она. — Я тоже чувствую то же самое. Я поняла это, когда ты меня бросила. Думала, что если мы будем просто подругами, это пройдет. Но не прошло. — Правда? — выдохнула Эмма, не веря своим ушам. — Правда, — кивнула Лили, и на ее щеках появился румянец. — Только, пожалуйста, больше не бросай меня. Договорились? — Договорились, — Эмма улыбнулась, и слезы, которые она сдерживала, наконец покатились по щекам. — Я больше никогда. Лили рассмеялась и вытерла ей щеки рукавом. — Плакса, — сказала она ласково. — Сама плакса, — ответила Эмма, но руку Лили не отпустила. И с того дня они начали встречаться. Это были самые длинные и счастливые ее отношения. Настолько счастливые, что иногда Эмме казалось, будто она живет в каком-то фильме, где у главной героини всё получается. Они держались за руки под партой, когда учительница поворачивалась к доске. Делились наушниками на переменах, слушая одну песню на двоих, и Эмма чувствовала, как тепло разливается по всему телу от того, что их плечи соприкасаются. — Ты какая-то странная сегодня, — шептала Лили, когда Эмма слишком долго смотрела на нее во время контрольной. — Нормальная я, — отвечала Эмма, отводя взгляд. — Ненормальная, — улыбалась Лили и под столом сжимала ее пальцы. А на аватарке у Эммы красовался радужный флаг с лесбийскими полосами. Она поставила его с гордостью, почти с вызовом: вот она, Эмма Свон, и ей нравятся девушки, и она не собирается это скрывать. Лили тоже поставила такой же, и для них это было чем-то вроде общего секрета, который знает весь класс, но никто не говорит вслух. Ей казалось, что мир стал цветным и понятным. Что она наконец-то нашла то место, где можно быть собой. Но в седьмом классе их класс расформировали. Лили попала в другую параллель, и коридоры школы стали длиннее, а перемены — короче. Они еще пытались встречаться, писали записки, передавали их через общих знакомых, но что-то сломалось. К ноябрю они расстались. — Мы же всё равно почти не видимся, — сказала Лили по телефону, и голос у нее был такой тихий, будто она боялась разбудить кого-то. — Может, хватит уже? — Хватит, — ответила Эмма, хотя на самом деле ей хотелось закричать: «Нет! Давай попробуем еще!» Но она не закричала. Она сказала «хватит» и положила трубку. А потом сидела на кровати и смотрела в стену, чувствуя, как внутри что-то медленно закрывается, захлопывается с глухим стуком, как тяжелая дверь. Тихие коридоры школы, казалось, поглотили их историю. Никто не спрашивал, что случилось. Никто не заметил, что две девочки, которые всегда держались за руки, теперь ходят по разным сторонам. Мир стал серым и шумным одновременно. После этого Эмма как будто закрыла ту дверь. Не захлопнула — она бы так не смогла, слишком больно. Просто сделала вид, что ее не существует. Спрятала ключ куда-то глубоко и решила, что так будет проще. Она по-прежнему замечала девушек. Это было невозможно не замечать. Когда какая-нибудь старшеклассница с уверенной улыбкой проходила мимо, Эмма чувствовала этот электрический разряд, который пробегал от затылка до кончиков пальцев. Однажды в столовой она увидела девушку из одиннадцатого класса — высокая брюнетка с короткой стрижкой и серьгой в ухе — и забыла, как жует. Сидела с открытым ртом, пока Лили не пихнула ее локтем. — Ты чего? — Ничего, — прохрипела Эмма и сделала вид, что подавилась компотом. Но признаваться? Ей нравились девушки постарше, уверенные в себе, те, от которых пахнет дорогой парфюмерией и взрослой жизнью. А подойти к ним она не решалась. Что она скажет? «Привет, я из восьмого, у меня никогда не было нормальных отношений, и я понятия не имею, что делаю»? *Ну и ладно*, — думала Эмма, прячась за легкомысленным отношением к жизни. Она стала той самой девочкой, которая вечно смеется, всех подкалывает и никогда не говорит серьезно. Если не быть серьезной, то и больно не будет. Или так ей казалось. Потом начались парни. Первым был Майк из параллельного класса. Он подошел к ней после физкультуры, сказал, что у нее красивые глаза, и предложил проводить до дома. Эмма удивилась, но согласилась — почему бы и нет? Может, она просто не с той стороны заходила? Может, если попробовать с парнями, всё наладится? — Ты классная, — сказал Майк на третьей неделе, когда они сидели в парке на скамейке. — Мы классно проводим время. — Ага, — кивнула Эмма, но внутри уже чувствовала странное томление. Не романтическое — тоскливое. Как будто она смотрит фильм, который давно видела, и знает, чем всё кончится. На пятой неделе Майк начал жаловаться. На учителей, на родителей, на то, что у него нет денег на новый телефон. Эмма слушала, кивала, но в голове у нее было пусто. — Ты меня слушаешь вообще? — обиделся Майк. — Слушаю, — соврала Эмма. На восьмой неделе он попытался ее поцеловать как-то слишком настойчиво, с мокрыми губами и тяжелыми руками, и Эмма, вывернувшись, сказала: — Слушай, давай останемся друзьями. Майк обиделся. Эмма пожала плечами. Два месяца — и всё. Потом был Джейк. Тот самый, который играл на гитаре и писал песни. Эмме показалось, что с ним будет по-другому — творческие натуры же более чувствительные, более глубокие. Джейк писал песни о любви, смотрел на нее щенячьими глазами и говорил, что она его муза. — Я никогда не встречал никого подобного тебе, — шептал он, перебирая струны. — Правда? — Эмма чувствовала себя неловко, но приятно. Может, на этот раз всё сложится? Джейк оказался еще хуже. К концу первого месяца он перестал писать песни и начал требовать, чтобы Эмма слушала, как он играет одни и те же аккорды по три часа. А потом обижался, что она не вдохновляет его так, как раньше. — Ты изменилась, — сказал он с укором, когда они сидели у него в комнате. — Я не изменилась, — возразила Эмма, хотя знала, что это неправда. Она изменилась — она стала скучать. — Ты просто не веришь в мой талант, — добавил Джейк, и в его голосе появилась та самая жалкая нотка, которую Эмма уже научилась распознавать. Два месяца — и всё. Она сбежала от него через задний двор, пока он настраивал гитару. Потом был Нил. С ним всё началось хорошо — он был веселым, легким, не грузил ее своими проблемами. Они смеялись над одними и теми же мемами, он не пытался лезть с поцелуями, и Эмма почти поверила, что на этот раз всё будет иначе. — Ты классная, — сказал Нил, когда они гуляли по набережной. — С тобой легко. — С тобой тоже, — улыбнулась Эмма, и улыбка была почти искренней. Но к концу второго месяца Нил начал говорить о будущем. О том, как они будут вместе после школы, как поступят в один вуз, как она переедет к нему. Эмма слушала и чувствовала, как внутри разрастается паника. — Ты чего молчишь? — спросил он. — Думаю, — соврала она. На самом деле она думала о том, что это скучно. Не Нил, нет — он был хорошим парнем. Скучной была сама идея. Этот распланированный путь, эти обязательства, этот тяжелый груз, который она должна была на себя взвалить. Два месяца — и всё. — Я не готова к серьезным отношениям, — сказала она, когда они сидели на той же скамейке, где начинали встречаться. Нил посмотрел на нее с недоумением. — Но у нас и так всё было серьезно. Я думал... — Вот поэтому, — перебила Эмма. — Не надо думать. По крайней мере, обо мне. Она ушла быстрой походкой, чувствуя на спине его взгляд. И внутри себя уже знала: всё повторится. С каждым следующим будет то же самое. Два месяца — и ей становится скучно, или они становятся пошлыми, или начинают жалеть себя, или требуют того, что она не хочет давать. С каждым разом она разлюбливала их всё быстрее. Потому что, кажется, она вообще не умела любить парней. Она просто пыталась, изо всех сил пыталась быть «нормальной», но каждый раз натыкалась на стену, которую не могла пробить. — Может, я просто не создана для отношений, — говорила она своему отражению в зеркале, когда очередной двухмесячный роман заканчивался очередным стандартным расставанием. Отражение не спорило. Оно смотрело на нее усталыми глазами и молчало. И Эмма верила ему. Верила, что дело в ней, в том, что она сломанная, неправильная, неспособная на настоящие чувства. Она даже не замечала, как часто ее взгляд задерживается на девушках. Как она провожает взглядом пару старшеклассниц, идущих за руку по коридору. Как внутри что-то замирает, когда она видит в интернете фотографии счастливых лесбийских пар. «Просто ностальгия, — убеждала она себя. — Просто вспоминаю, как это было с Лили. Но это в прошлом». Она не замечала, что дверь, которую она так старательно закрыла, на самом деле никогда не была заперта. Она просто притворялась, что ключ потерян. А он висел у нее на шее. И ждал, пока она заметит его.