Дневник герцогини-горничной

      За окном в медленном вальсе кружился снег. Благодаря ветрам, ночи стали ещё холоднее. Хотя днём ситуация была не лучше. В поместье, в таком непристойном наряде, меня всё чаще пробирала дрожь. Если долго не заниматься каким-нибудь делом, то можно замёрзнуть насмерть. Здесь, наверное, не слышали о том, что в доме должно быть тепло. Хотя бы немного теплее, чем на улице.       Уже середина декабря. Отец наверняка готовит семье дары на рождество. Мама скорее всего пишет письма с приглашениями всем нашим родственникам, а служанки суетятся, украшая поместье. Помню, мне нравилось подбирать платья и украшения, наблюдать за всей этой суетой, помогать маме… а ещё нравилось гулять и слушать уличный детский хор. Теперь же, единственный подарок, которого я достойна — это дешёвая колючая пряжа. Вместо хора я каждое утро слушаю проповеди; вместо приятного ожидания праздника, я жду вино; вместо прогулок по улочкам, я слоняюсь по коридорам поместья с щётками и тряпками.       Я перевела взгляд на правую руку. На запястье красовался тонкий вязанный браслет, сделанный из подаренной пряжи. Это сплела Кэролин. И не одной мне, а всем троим в знак «дружбы на всю жизнь». Отчасти мне казалось, что она просто хотела получить хорошее положение за мой счёт, когда выберется на свободу. С другой же стороны, будь она цинична и расчётлива, то давно бы нашла иной путь справиться с долгами отца.       — Во имя Вечности. Во имя Дома. Да будет так. И да не будет иначе.       — Во имя Вечности! — хором крикнули служанки.       И я вновь осталась в стороне, не произнеся ни слова. Но каких-либо негативных мыслей в голове уже тоже не было. Каждое утро мелодичный голос господина Диего обволакивал, словно мёд. В этих речах можно было утонуть, с этим голосом я забывала кто я и где я, закрывала глаза и растворялась в объятиях сладости. Это было единственное, что мне нравилось в начале дня. Ну, и вино, разумеется.       Но сегодня что-то неожиданно изменилось. Господин не покинул зал сразу после речи. Мужчина пристально смотрел на нас и у меня появилось нехорошее предчувствие. И с вином как-то затянули…       — Мои дорогие сёстры, — начал он, заставив меня поднять голову и внимательно слушать. — Адель, вторая Избранница Вечности, покинула нас — отправилась в Мирскую Жизнь. Она благородно несла своё непростое бремя, помогала Дому в самые тяжёлые времена и её душа заслужила покой. Сейчас же она будет восстанавливать силы вне стен поместья.       Это… хорошо? Почему-то во мне поселились смешанные чувства: настороженность, облегчение, лёгкая радость и тревога. Но даже я не могла себе объяснить почему вдруг ладони вспотели и тело задеревенело.       — Так давайте же восславим и отблагодарим эту прекрасную женщину за то, что своей чистой энергией она поддерживала баланс Вечности в этих стенах. Она заслужила нашу безграничную любовь.       Все девушки сложили руки в молебный жест, прислонили ко лбу и закрыли глаза. Я последовала их примеру, но оставила один глаз открытым, чтобы наблюдать.       Я посмотрела на господина Диего. Он стоял неподвижно, прямо, руки внизу и сложены перед собой. Из всех господ он казался мне… самым безобидным? По крайней мере от него исходило уверенное спокойствие. Никакой злобы, неприязни, ненависти, в отличие от двух других.       Он чуть повернул голову в мою сторону. Кажется, почувствовал пристальный взгляд и решил ответить тем же. Я застыла, но вовсе не от страха, а от привычки показывать себя. От него я совсем не чувствовала угрозы. Скорее небольшое любопытство, обращённое в мою сторону, а также позволение разглядывать его.       Наконец закрыла глаза и расслабилась. Адель… почему я не видела её? Почему мне никто не сказал?       Спустя минуту, господин ушёл. Ещё через две в руках оказались вино и хлеб. Я сделала небольшой глоток. Как же это расслабляло и успокаивало. После повернулась к Кассандре и Кэролин.       — Так… вторая избранница, — удивлённо начала я. — Мне думалось, что здесь только Рошель.       Кэролин повернула голову.       — Нет, вовсе не так! Их несколько, — поспешила ответить она. — Одной избраннице было бы тяжело справиться с таким потоком мужской энергии. Ведь у нас пять господинов.       Я широко раскрыла глаза.       Пять?! Какой ужас… наверное, хорошо, что я видела только троих. И то двое из них — господин Фауст и господин Диего — особо ни с кем близко не контактируют. Лишь напыщенный павлин иногда шатается по вечерам и ранним утром. Что б его…       — Обычно избранниц три или четыре, — поддержала разговор Кассандра. — Выбирают новую, когда прежняя уходит. Так говорят. Если честно, не знаю никого, кто знал бы в лицо всех. Знают только тех, кто громче кричит о своём положении.       Меня кое-что смутило. Точнее, много что, всех вопросов не перечислить. Поначалу взвешивала: стоит ли вообще спрашивать что-либо, но… посчитала, что это может быть важно. Начать стоило с малого.       — А куда ушла Адель? Что с ней будет?       — О! — Кэролин аж засияла от радости и возбуждения. — Это самое интересное! Хозяева милостивы и относятся к своим избранницам с особой любовью. Девушки получают достаточно денег, чтобы жить безбедно оставшуюся жизнь. Им помогают приобрести дом, слуг и, говорят, даже иногда навещают, чтобы узнать как дела.       — И часто меняются избранницы?       — Нет, — в этот раз ответила Кэролин. — Раз в три года или больше. Судя по тому, что наши господины молоды, то избранниц стали набирать недавно. И то по необходимости. Думаю, что раньше вполне ограничивались одной или двумя.       Я задумалась над этими словами. Всё здесь тонуло в противоречиях…       — Всё зависит от того, насколько много мужской энергии выс… выс… — Кассандра посмотрела на Кэролин.       — Высвобождается, — подхватила она. — От этого зависит стабильность Вечности, — затем она повернулась к Кассандре. — Я тебе сегодня выпишу новые слова. Будешь учить.       Мне нечего было ответить. Не может быть всё кристально чисто, не может быть так чинно. И, самое главное, все в это верят. Но, самое страшное, у меня не было ни единого основания, чтобы не доверять этому. Сколько бы я не злилась на то, что в первый день меня унизили, больше я ни с чем подобным не сталкивалась. Сплетни разрастались как сорняки. Невозможно отличить ложь от правды, так как для того, чтобы врать, нужно знать истину. Здесь же её не было ни в одном слове. Либо была в каждом.       И сейчас мне ничего не оставалось, как просто вздохнуть и допить вино.

***

      Ежедневные дела вновь захлестнули с головой. В какой-то мере это было даже хорошо. Та ситуация с Избранницей Вечности меня больше не волновала. Если она живёт хорошо, если, в итоге, ей не пришлось спать с несколькими хозяевами, ведь избранниц, как оказалось, много, то то, что она получила деньги и ей помогли с жильём — очень и очень благое дело. Особенно если до Дома Вечности эта женщина была сиротой или имела другие непреодолимые проблемы.       — Эти полотенца отнеси Эль, — прозвучал голос служанки.       Я подняла на неё взгляд. Передо мной стояла девушка лет двадцати пяти и держала небольшую стопку белых полотенец. Волосы светло-каштановые, с тёплым медным отливом. Они были аккуратно убраны в простой высокий хвост. Глаза тёмно-серые, почти чёрные, но от того не менее красивые. Взгляд пристальный, интересующийся, какой присущ самым заядлым сплетницам. Я не знала эту служанку. Точнее… видела на служениях, но лично знакома не была. Как и со всеми остальными. Моим кругом общения были Кэролин и Кассандра. И то, потому что мы в одной комнате.       Я моргнула. Посмотрела на девушку, потом на полотенца в её руках. Точно, я же стояла в очереди за ними…       — Ты какая-то слишком задумчивая сегодня, — она хихикнула. — Ты, как я заметила, обычно всегда задумчивая, но вот именно сегодня — особенно. Я уже всем раздала полотенца, а ты всё в окно смотришь.       Заметила? У неё что, так много свободного времени, что она всё кругом замечает?       — Плохо спала, — голос прозвучал хрипло и я кашлянула. — Слишком холодно по ночам стало.       — И то верно, — служанка сочувственно протянула пару гласных. — Придётся привыкнуть. Поместье большое, поддерживать в нём тепло тяжело, так что до самого начала лета будет холодно.       Хм… я думала, что такие богатые люди могут себе позволить отапливать всё поместье. Хотя, стоит отметить, что я не уходила дальше своего крыла, а значит поместье может быть действительно огромным и полным незримых источников сквозняка.       В ответ я лишь промолчала. Вновь глянула в окно. Холодный свет разливался по деревянному паркету. Снаружи всё так же кружил снег. Наверное, стоит ожидать больших сугробов и сильных заморозков.       — Кстати. Меня зовут Изабелла. Будем знакомы.       Я перевела взгляд обратно на неё. Служанка всё так же улыбалась мне, а затем протянула руку. Я не сразу отреагировала, но мой взгляд сменился с нейтрального, на устало-раздражённый. Так и хотелось спросить: «серьёзно? Нашла время». Девушка терпеливо ждала, с улыбкой посматривая на меня. Все здесь улыбаются, но никому доверять нельзя.       — Примроуз, — в ответ кивнула я вместо рукопожатия.       Она восприняла это как должное. Никакого замешательства, никакого раздражения.       — Приятно с тобой познакомиться. Вот, возьми, — девушка протянула полотенца. — Их нужно отнести Эль, — повторила она.       — Да-да, спасибо, — кивнула я и забрала у неё пушистую стопку полотенец. На удивление мягкие, не те, что обычно выдавали нам, простым служанкам.       — Хорошей работы! Во имя Вечности! — служанка улыбнулась.       И она туда же…       — Да. Спасибо. Во имя.       Я поспешила уйти.

***

      Я шла до лазарета не очень долго. Путь уже знала, задерживаться не хотелось, ведь мелкой работы на сегодня много. Помыть окна, протереть подоконники… А потом буду сидеть, полировать ложки под чьи-нибудь разговоры, там и отдохну.       Свернула за угол. Оставалось пройти совсем немного, но на подходе к лазарету я почувствовала слабый запах… скисшего молока? Нашатырного спирта? Гниющего сыра? Вообще не могла разобрать что это, но мне совсем не понравилось.       Тут же замедлила шаг, ведь чем я ближе подходила к арке, тем тяжелее становился запах. Теперь он удушал. В голове всплывали яркие образы: старый забытый погреб, куча крыс, гниющие остатки пищи. И среди всего этого ужаса бочка с отходами из уборной. Там что… кто-то умер? По крайней мере я слышала, что труп смердит до тошноты отвратительно. И от осознания того, что я сейчас встречу тело, сердце в пятки ушло.       Посмотрела на стражей — стоят ровно, даже не шевелятся, будто бы ничего не чувствуют. Будто бы они всё знают, всё понимают, но не вмешиваются. Ещё бы. Это лазарет. Здесь люди остаются без конечностей или умирают. Редко выздоравливают. У меня нет никакого доверия к этому месту. Ко всему этому поместью в целом.       На дрожащих ногах добралась до арки, прислонилась к ней и, высунув голову, глянула внутрь. Тихо. Никого не было. Никакой крови, никаких тел. Но запах стоял просто отвратительный…       Прошла вглубь и вдруг поняла, что смрад шёл из той смежной комнаты, в которой Эль вытаскивала мне занозу. И мне представилось, что либо медсестричка скоропостижно скончалась, пока никто не заметил, либо она что-то делает с тем, кто скончался. В любом случае, любой из вариантов меня не устраивает.       Ноги совсем подкосились, я чуть не упала, опёрлась на подножье кушетки и прижала полотенца к лицу, просто чтобы приглушить запах. Глаза слезились, я шмыгнула носом. Долго колебалась, нужно ли мне вообще туда заходить. Что будет, если я увижу то, о чём думаю? Если там мёртвая медсестра, обвинят ли меня в её смерти? К кому мне идти в таком случае? Я никогда не видела мёртвое тело вне гроба. И я честно не знаю что мне делать. И хотелось верить, что у медсестры просто специфический вкус и она ест испорченные продукты.       Но стоять долго я тоже не могла. На ватных ногах подошла к двери, прижала полотенца к лицу сильнее, а затем резко открыла.       Ледяной свежий ветер, тишина. Я разлепила веки.       Медсестра сидела на стуле и прямо возле открытого окна. На её коленях покоилась какая-то небольшая книжечка, судя по разводам от чернил на корешке, записная. Девушка тихонько сопела — мирно спала, не замечая ни холода, ни запаха. Никаких трупов, никаких бочек, никаких полок с тухлыми сырами.       Глянула вперёд и заметила открытую дверь, которую я не заметила ранее. Она вела в ещё одно помещение, откуда как раз и шёл запах. Пол и часть стены до середины выстланы кафелем. Интересное и очень дорогое решение. Я чуть наклонила голову и из мебели увидела только стеллажи с ящиками. Больше, к сожалению, ничего…       — О, — вдруг послышался голос Эль. — Прости, я тебя не услышала.       Теперь я перевела взгляд на медсестру. Она выглядела ещё более уставшей, более измотанной. Даже как-то неудобно, что я её разбудила.       — Что ты… что за запах? Чем так дурно пахнет? — возмущённо спросила я.       Эль недоумённо посмотрела на меня, затем перевела взгляд на открытую дверь в другое помещение.       — Я? Занимаюсь перегонкой…       Она сказала это так просто и невинно, будто бы это самая обыденная в мире вещь. И её даже запах не смущал.       — Здесь стоит ужасный смрад подвала, наполненном умершими и бочками с… жидкими человеческими отходами, ты знаешь? — попыталась сказать как можно мягче, чтобы не смущать.       — Ах… всё-таки сильно пахнет… — с досадой произнесла она. — Я несколько дней ферментировала творог и ненужный старый сыр, а сейчас перегоняю. Странно, что ты учуяла запах мёртвого тела. Обычно, оно пахнет иначе.       Какая мне вообще разница в том, как пахнет умерший? Я их никогда не видела вблизи. Только разве что в гробу и в красивых одеждах. Такие тела не пахли и выглядели так, будто бы человек просто спит. Я лишь по чужим описаниям знала, что мертвечина жутко смердит.       — Что ты вообще пытаешься сделать? Ты же должна спасать людей, а не убивать. А от такого запаха даже самые крепкие солдаты могут слечь!       — Хм… — Эль открыла свою записную книжечку. — Я хотела создать лекарство от истерии и неврастении. Подумала, что вещество, которое содержится в молочной пище, поможет успокоиться. Я заметила, что в дни, когда дают молоко, сыр или творог, служанки более счастливые, — как-то по-детски наивно рассуждала она.       Я ничего не понимала из её слов. Единственное, что знала точно, так это то, что от этого запаха хочется не успокаиваться, а наоборот паниковать. И что служанки радуются самому наличию молока в рационе. Оно никого не успокаивает.       Я тут же отошла от окна и заткнула нос пальцами.       — Я думала, что здесь кто-то умер! Знаешь как я испугалась?       — Значит, пары этого вещества могут вызвать панику, хм… надо дождаться готового продукта…       — Ты слышишь вообще? — помахала ей рукой, чтобы привлечь внимание.       — Да, извини. Только не говори господину Фаусту, а то он будет ругаться, что я пользуюсь дистиллятором без присмотра, — Эль встала, прошла в кафельную комнату и принялась рыться в ящичках на полке, что-то ища. — Он будет переживать. Боится, что колба взорвётся или я надышусь парами.       Очень сомнительно, что он переживает именно за неё, а не за целостность поместья. Фауст выглядит как человек, у которого цель оправдывает средства. А мораль если и существует, то сугубо личная и для большинства безнравственная.       — Не волнуйся, мы с Фаустом не подружились, — буркнула в ответ. — Где доктор Гунна́р? Почему ты здесь одна?       Я взяла полотенце и начала размахивать им в надежде изгнать из комнаты дурной запах. Из некой благодарности за спасённую руку.       — Как раз с господином Фаустом, — пролепетала Эль. — Они вдвоём много работают над чем-то очень-очень важным. Я бы тоже хотела с ними работать, да вот нельзя. Дядя говорит, что я там ничем не помогу, — ответила она с неким сожалением. — А господин Фауст сказал… лично он ничего не говорил, но господин Артемис передал, что я пока не настолько подкована в знаниях. Сказал, что, может, позже они обратятся ко мне за помощью.       Последняя фраза меня немного смутила. Но я ничего не понимала в медицине, поэтому сложно сказать, чем именно Эль может быть полезна. Таскала бы тряпки разве что. Хотя… мне кажется, что была веская причина не допускать её к работе. Например: она женщина. Этого, в принципе, достаточно. А, ну, ещё она выжила из ума и перегоняет сгнившие продукты. Я бы её вообще не подпускала к людям и препаратам.       Я продолжила выгонять вонь из комнаты с помощью полотенца и в голове крутилось одно слово: «истерия».       Я порой слышала этот диагноз от моих знакомых. В виде сплетен, разумеется. Об этом говорили шёпотом, это старались не выносить за двери поместий. Девушек лечили… тем образом, о котором не принято говорить в обществе. Это средство затрагивало глубоко женское, интимное. И раз медсестра так озабочена созданием лекарства, то это значит, что…       — Часто ли у здешних женщин истерия? — решила поинтересоваться я.       — Да, бывает, — медсестра принялась греметь склянками, которые стояли на полках.       Она взяла большую стеклянную бутыль, тёмную, как из-под вина, а затем выдвинула деревянную коробочку и принялась набирать маленькие тряпочки.       — Многие приходят извне, где полно кошмаров, жестоких людей, войн и болезней, — Бедным девушкам снятся кошмары, они переживают, трясутся, бывает, доходит до бреда. Господин Фауст говорит, что таких покинула Вечность и им уже не помочь, как бы культ не старался. Но я верю, что есть выход и всё обратимо. Нужно что-то, что позволит остановить разложение разума, чтобы оставались силы почитать Вечность и хранить в своём сердце любовь к ней.       Культ старался помочь…       — Это же болезнь матки у женщин и слабость воли у мужчин, — наводила я. Просто хотела понять в каком ключе думает Эль.       — Мне кажется, что это не совсем так… — она пошла вглубь лаборатории, а я поплелась за ней и остановилась у дверного косяка.       Она всё положила на стол, где лежали металлические инструменты, затем взяла одну из тряпочек, откупорила стеклянную бутылку и вылила на неё жидкость. Отлично. Этому смраду не хватало сверху именно спирта. Я поморщилась и решила осмотреться. В комнате стояли все те странные вещи, какие были у сумасшедших учёных. И многих названий я не знала: видела только множество банок, что-то, что похоже на небольшой бойлер, колбы, страшные инструменты. Нет, мне определённо не хотелось знать как это всё называется. Эль же принялась протирать металлические инструменты этой тряпочкой.       — Я думаю, что это болезнь головы. Мы кричим ртом, улыбаемся губами, плачем глазами, смущаемся щеками, злимся ушами… это всё находится на голове. Значит, причину этих эмоций нужно искать тоже там, — Эль посмотрела на колбу в перегонном аппарате. Там виднелась какая-то жидкость. — Я пока не до конца понимаю как это должно работать. Мне пришлось перепробовать столько различных способов… — она устало вздохнула. — Несколько десятков уж точно. Разные ингредиенты, разные способы. Я перерыла все книги в библиотеке. Я тружусь над лекарством уже почти год и все результаты, которые выходили, либо не имели эффекта, либо делали хуже. Есть несколько вариантов, которые подают надежды, но я пока не могу быть уверена в их действенности. Приходится пока испытывать на некоторых подопытных. Бедные крыски…       Если эти лекарства травят крыс, то от них, в итоге есть польза. Но Эль так суетится, кажется, она всерьёз этим озабочена.       — У меня до сих пор лежат старые образцы. Я всё сохраняю и записываю, даже если негативных эффектов в итоге больше. Перегонку творога и сыра я тоже делаю не впервые. Я получала сыворотку, от которой крысы были… спокойнее.       — Мне кажется, они просто смирились с участью и хотели, чтобы ты от них отстала, — съязвила я.       — Ты же не станешь в итоге пробовать это на себе? — уверена, что нет, но спросила, чтобы убедиться.       — Хм…       Она действительно об этом задумалась!       — Это было бы опрометчиво, — наконец сказала Эль. — Сначала нужно испытать на крысах, проверить всё вдоль и поперёк, как учил дядя. После можно попытаться давать людям, — она вновь подошла к стеллажу, где на деревянной подставке стояли колбы. — Так жаль, что я не успела до того, как Адель ушла от нас… Она была замечательной женщиной, доброй и заботливой, — её голос стал печальным, улыбка померкла.       Эли́н перешла к перегонному аппарату и теперь пусто смотрела на колбу, куда капала непонятная жижа.       Меня озадачили эти слова. Я не торопилась спрашивать — выдерживала паузу, чтобы дать медсестре пространство для печали. Только когда она глубоко вздохнула, я приняла это как знак, что можно поинтересоваться.       — У неё тоже была истерия? — аккуратно спросила я.       — Да, последние месяцы… поддерживать баланс Вечности тяжело, не все девушки могут вынести этого эмоционально. Кто-то сходит с ума быстро. Как правило те, у кого слабая женская энергия. Такие девушки могут продержаться несколько месяцев, а затем начинают биться об стены, царапать себя, колотить, резать… — Эль устало вздохнула. — Девушки доводят себя до края, а там, в лучшем случае, прыгают с крыши. И то, если смогут туда пробраться. В худшем же… запах даже самой ранней гнили выветривается из комнаты долго.       Она рассказывала поистине жуткие вещи, я даже выпрямилась, отстала от косяка и отступила на шаг назад. Меня об этом никто не предупреждал. Знал ли отец об этом, когда отдавал меня сюда? Наша семья обычно всегда находится во внимании всех событий и, если честно, ни про этот культ, ни про их деяния, я ни разу не слышала. Ни сплетен, ни мимолётных упоминаний.       — Поэтому я хочу помочь тем, кто ещё остался и тем, кто ещё будет. Хочу быть полезной и разгрузить господина Фауста, чтобы ему не пришлось так переживать о здоровье Избранниц. Я чувствую, что это моё бремя, — теперь её тон стал гордым, твёрдым.       Это заставило расслабиться. Я не знала, насколько слова Эль не выдумка. Может, всё не настолько плохо, как она говорила. Я даже представить не могла что должно произойти, чтобы начать себя избивать и резать. Хотя… отчасти я ей верила. Хотя бы в том, что держать баланс Вечности тяжело.       — Только прежде, чем спасать мир, тебе бы помыться. Извини за прямоту, но запах от тебя идёт просто отвратительный, — брезгливо кинула я. — С таким запахом к тебе никто и за сотню ярдов не подойдёт.       Что, неплохо в контексте с господином индюком, но язвить вслух не стала.       — О! Пошли вечером со мной в комнату Адель! — она вдруг засияла. — Там большая ванная комната. И, пока туда никого не поселили, можно ей воспользоваться!