Аквариум для акулы

      Переступить через себя оказалось сложнее, чем провернуть сделку десятилетия. Ангель стоял перед Линдой в гостиной, чувствуя, как внутри все скрипит от непривычного усилия. Он заставил свой голос звучать ровно, хотя в висках пульсировала тяжесть.       — Хорошо. Я спрашиваю. Чего ты хочешь? На самом деле.       Линда замер. Он долго смотрел в панорамное окно на закатный Франкфурт, где солнце медленно тонуло за горизонтом, окрашивая сталь Майн-Тауэра в кроваво-медный цвет.       — В борделе, в моей каморке, осталось растение. Я хочу его вернуть.       Ангель на мгновение лишился дара речи.       — Растение? Линда, я куплю тебе оранжерею. Я закажу лучшие экзотические растения из голландских питомников. Зачем тебе этот мусор из притона?       — Ты ничего не понял, — Линда горько усмехнулся и подошел ближе. — Одинаковые вещи не одинаковы, Ангель. У них разная душа, потому что в них вложено разное отношение. То растение дорого мне не потому, что оно редкое. А потому, что забота о нем не дала мне свихнуться.       Ангель открыл было рот, чтобы возразить, но Линда перебил его, и его голос зазвучал хлестко, как удар плети:       — Хотя о чем я... Для тебя ведь все заменимо. И раз это так, то почему ты до сих пор возишься со мной? Позвони Дарену, возьми себе другого послушного мальчишку. Раз все мы одинаковы, какая тебе разница, кто будет портить твои простыни?       Слова Линды повисли в воздухе, как отравленный туман. Ангель почувствовал, как по лицу разливается жар. Не злость, а глубокое, парализующее осознание. Юноша только что вывернул наизнанку всю его логику.       Поверенные Ангеля выполнили поручение без вопросов, хотя в их глазах читалось недоумение. И вот теперь этот предмет был здесь. Дешевый, выцветший керамический горшок в дурацкую полоску — такие продавали пачками в магазинах низких цен на окраинах Франкфурта. Внутри, вопреки всем законам логики, все еще цеплялась за жизнь полудохлая герань с пожелтевшими листьями.       Линда, все еще бледный и слабый, сидел рядом. В его руках был стакан из тяжелого хрусталя Baccarat, грани которого дробили свет закатного солнца на сотни радужных искр. Парень осторожно, почти нежно, наклонил хрусталь, и тонкая струя воды потекла в сухую, потрескавшуюся землю.       У Ангеля внутри все буквально заскрипело. Этот мальчишка поливал сорняк из предмета искусства, который стоил как небольшое авто.       — Ты издеваешься надо мной? — голос Ангеля прозвучал тише обычного, сорвавшись на опасный хрип.       Линда даже не поднял головы. Он бережно коснулся пальцами чахлого листа, и в этом жесте было столько искренней заботы, сколько Ангель не получал за всю свою жизнь.       — Ну дай мне лейку, гений, — негромко ответил Линда, проследив направление его яростного взгляда.       Ангель закатил глаза, но промолчал. Аргументов не было, как и лейки в его безупречной квартире. Битва за хрусталь была проиграна какой-то герани с мусорки.       Ангель стоял в тени коридора, наблюдая, как Линда возится с этим несчастным кустом на фоне панорамы ночного Франкфурта. Юноша смотрел на сухую ветку с такой нежностью, с такой безоговорочной преданностью, какой Брейгель не видел ни в одном из своих «идеальных» партнеров по бизнесу.       Это был тот самый взгляд, который нельзя было купить за миллион или выбить силой. И этот взгляд достался паршивому цветку.       В груди кольнула острая, почти физическая ревность. Чтобы успокоить себя, Брейгель привычно включил режим холодного анализа.       «Мне несложно исполнять его глупые причуды, — убеждал он себя, поправляя запонку. — Я сделал это просто потому, что мог. Щелкнул пальцами — и вещь здесь. Это ничего не значит».       Будто отзываясь на эти мысли в голове тут же созрела новая схема. Он нащупал брешь. Линда перестал бояться за себя, он смеялся над угрозами и презирал боль, но теперь у него появилось то, что ему по-настоящему дорого. Дешевый полосатый горшок станет его ахиллесовой пятой.       Ангель медленно вышел на свет, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску «акулы» Франкфурта. Он подошел к Линде со спины и положил руку ему на плечо. Пальцы ощутили, как парень мгновенно напрягся под его ладонью.       — Ты так печешься о нем, — вкрадчиво произнес Ангель, глядя сверху вниз на поникшие листья. — Это трогательно. Но ты же понимаешь, Линда, что это растение очень хрупкое? Одно неловкое движение — и оно превратится в труху.       Линда замер, медленно переводя взгляд с цветка на Ангеля. В его глазах вспыхнуло ледяное подозрение.       — К чему ты клонишь? — тихо спросил юноша.       — К тому, что теперь твоя очередь доказывать, что ты ценишь мои старания, — Ангель улыбнулся, но эта улыбка не затронула его глаз. — Я вернул тебе твоего «друга». Но его благополучие теперь напрямую зависит от твоего поведения.       Ангель медленно провел кончиком пальца по острому краю треснувшего горшка.       — Я могу уронить его. Случайно, конечно. В этом доме часто что-то ломается, ты же заметил?       Садист внутри Брейгеля торжествовал: он снова нашел способ «уговаривать». Это была паршивая, гнилая идея, отравляющая все вокруг, но Ангель не мог остановиться. Контроль для него был важнее воздуха.       Он выжидал реакции. Испугается? Будет умолять? Станет послушным псом? Но Линда даже не шелохнулся. Он медленно убрал руки от чахлых листьев и выпрямился, поворачиваясь к мужчине. В его взгляде не было ни капли ужаса. Вместо него там плескалась бездонная, почти родительская жалость, смешанная с кристально чистым презрением.       «Грозный» ультиматум Ангеля теперь звучал в тишине пентхауса как истерика обиженного ребенка.       — Ты хочешь сломать его? — голос Линды был пугающе ровным. — Валяй. Но тогда ты окончательно докажешь, что ты просто маленькое, обиженное чудовище. Боишься, что даже растение заслуживает любви больше, чем ты?       Ангель остолбенел, его пальцы все еще касались холодного края горшка. Каждая фраза Линды била по его самолюбию. Он пытался воевать, когда Линда уже предложил ему перемирие.       — Это не страх, это... — начал было Брейгель, но слова застряли в горле. Любое оправдание сейчас звучало бы как признание поражения.       — Это именно страх, Ангель, — перебил его Линда. — Ты либо покупаешь, либо берешь силой. Но зачем сейчас? Я остался с тобой просто так. Я уже здесь. Зачем ты это делаешь? Можешь ответить?       Ангель резко отдернул руку от горшка, словно керамика раскалилась добела. Ему стало по-настоящему не по себе. Его попытка найти «брешь в защите» Линды выставила напоказ его собственную огромную брешь — отчаянную, маниакальную потребность в признании, которую нельзя было провести через банковский счет.       Внутри Ангеля все сорвалось с петель. Хаос, который он так старательно прятал за безупречностью костюмов, вырвался наружу в виде чистой, слепой агрессии. Он не мог вынести этой жалости в глазах Линды. Он не мог вынести мысли, что он, «Акула» Франкфурта, в чем-то слабее этого изломанного мальчишки.       Одним резким движением он смахнул горшок со стола из черного мрамора.       Звук удара был оглушительным, резонируя от панорамных стекол пентхауса. Горшок разлетелся на десятки осколков, сухая земля грязной, уродливой кучей рассыпалась, пачкая белый ковер, а хрупкий стебель герани переломился, зажатый весом собственного корня.       Ангель тяжело дышал, его кулаки были сжаты до белизны суставов. Он ждал крика. Ждал, что Линда бросится на колени, пытаясь спасти остатки своего мира, и что в его глазах наконец-то появится знакомый, управляемый страх.       Но Линда даже не вздрогнул. Он продолжал стоять, глядя на это месиво из земли и черепков у своих ног. В звенящей тишине этот неподвижный взгляд был страшнее любого обвинения.       — Браво, Ангель, — тихо произнес он. Его голос не дрожал. В нем не было ни испуга, ни боли. Только бесконечное, ледяное презрение. — Ты это сделал. Ты победил растение. Ты снова доказал, что ты здесь закон.       Линда медленно поднял глаза, и Ангелю захотелось отшатнуться. Это был взгляд судьи, а не жертвы.       — Мне вот что интересно, — Линда сделал шаг вперед, почти вплотную к Брейгелю, игнорируя хруст осколков под босыми ногами. — Как ты теперь это исправишь? Дохлые растения не принимают кэш.        Ангель молчал, чувствуя, как его собственное величие, осыпается пеплом.       — И позвони своему психотерапевту, — добавил Линда, и в его голосе прорезалась невыносимая, убийственная жалость. — Ты психованный, Ангель. Ты настолько нищий внутри, что тебе приходится воевать с горшком земли, чтобы почувствовать себя мужиком. Мне жаль тебя.       Он развернулся и ушел вглубь квартиры, оставив Ангеля стоять посреди его сияющего, стерильного пентхауса рядом с кучей грязи и обломков. Брейгель смотрел на холеные, привыкшие к роскоши, руки и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, бесповоротно проигравшим. Он уничтожил единственную вещь, которая связывала Линду с этим местом, и теперь между ними осталась только выжженная земля.       Ярость пришла мгновенно. Это было первобытное, бешеное клокотание в груди, от которого темнело в глазах. Ангель не чувствовал вины — он чувствовал, что его загнали в угол в его собственном доме.       — Нищий?! — прорычал он в пустоту, сбивая со стола стакан, который разлетелся в пыль, добавив хрустальной крошки в месиво из земли. — Ты смеешь жалеть меня?!       Он подлетел к куче земли, замахнулся дорогой туфлей, чтобы растереть остатки растения по всему ковру, но замер в сантиметре от пола. Трясущиеся руки вцепились в волосы. В голове пульсировала одна-единственная мысль: контроль. Ему нужно было вернуть ощущение власти, которое этот мальчишка вырывал у него по кусочку каждый день.       Разница между Линдой и этим растением в глазах Ангеля стремительно стиралась. Он сам — такая же собственность, которую можно переломить через колено.       Ангель бросился к раковине, смывая грязь с рук так яростно, словно хотел содрать кожу. Зеркало отразило чужака: безумный блеск в глазах, перекошенный рот.       — Ты хочешь увидеть чудовище, Линда? — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты его увидишь.       Он не собирался извиняться. Он не собирался «чинить» сломанное. Если мир Линды держался на этом жалком кусте, то теперь, когда куст мертв, Линда должен был полностью, без остатка, принадлежать тому, кто его купил. Ангель решил доказать это прямо сейчас.       Он ворвался в спальню. Тяжелая дверь ударилась об ограничитель с глухим, коротким звуком. Линда сидел на краю кровати спиной к нему. Его плечи были неподвижны, словно он уже давно перестал ждать от этого дома чего-то хорошего.       — Встань, — приказал Ангель. Голос вернул себе стальную мощь, но за ней все еще скрывалась дрожь.       Линда не пошевелился.       — Я сказал — встань! — Ангель преодолел расстояние между ними в один шаг и рывком заставил юношу подняться, впиваясь пальцами в его предплечья. — Тебе жаль меня? Ты думаешь, что твои слова что-то значат? Ты — моя вещь. Твой паспорт, каждый твой вдох — все принадлежит мне. И если я захочу, я сломаю тебя так же легко, как то растение, и никакая «жалость» тебе не поможет.       Он притянул Линду к себе так близко, что чувствовал жар его кожи. Ангель искал в его глазах страх, искал покорность, искал хоть что-то, что подтвердило бы его статус господина.       — Посмотри на меня, — прошипел он, встряхивая парня. — Посмотри и скажи, кто здесь главный. Кто вытащил тебя из дерьма, и кто может тебя туда вернуть в любую секунду.       Он швырнул парня на кровать, руки вцепились в ворот его тонкой футболки и рванули вниз. Ткань затрещала, разошлась от ворота до пупка. Линда инстинктивно вскинул руки, но Ангель перехватил его запястья одной ладонью, второй продолжил сдирать остатки одежды — футболка полетела в угол, шорты стянуты вместе с бельем одним движением.       Юноша оказался голым за считанные секунды. Ангель толкнул его назад. Линда упал на спину, простыни смялись под ним. Ангель навис сверху, прижимая его к матрасу всем весом тела — коленом между ног, ладонями по обе стороны от головы. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Дыхание Ангеля обжигало щеку.       Линда смотрел в его широко раскрытые, полные ярости глаза не отворачиваясь. Он не сопротивлялся. Только дышал часто, поверхностно, грудь вздымалась и опадала под тяжестью чужого тела. Он был в замешательстве, но не боялся.       Ангель наклонился ниже. Губы почти касались уха Линды, когда он глухо, с угрозой прошептал:       — Ты ничем не лучше своего растения.       Линда замер. Даже дыхание на секунду остановилось.       Ангель отстранился ровно настолько, чтобы схватить его за плечо и рывком перевернуть на живот. Линда послушно перекатился, уткнулся лицом в подушку. Мужчина грубо поставил его на колени: одна рука на затылке, вторая на бедре, заставляя прогнуться. Линда молчал. Ни слова. Ни звука. Только быстрое, неровное дыхание.       Брейгель замер за его спиной. Рубцы. Свежие, еще розовые, кое-где с корочками, старые — белесые, пересекающиеся в хаотичном узоре. Они покрывали спину от лопаток до поясницы — карта всего, через что Линда прошел. В полумраке спальни казалось, что они пульсируют.       Ангель смотрел на них несколько долгих секунд. Рука, лежавшая на затылке Линды, дрогнула. Потом медленно разжалась. Он не смог. Просто отпустил.       Отступил назад, тяжело сел на край кровати. Локти на коленях, лицо в ладонях. Дыхание все еще было рваным, но теперь от ярости, которая вдруг наткнулась на стену и разбилась.       Линда остался на коленях еще мгновение. Потом медленно сел, подтянул колени к груди и обхватил себя руками, не глядя на Ангеля. Просто сидел и смотрел в пустоту перед собой.       Между ними повисла густая, липкая, как кровь на простынях тишина.       Ангель сидел, не шевелясь, чувствуя, как внутри все выжжено дотла. Рубцы Линды, этот страшный рельеф боли, подействовали на него как ледяной душ, смыв пелену безумия.       Линда сидел, сжавшись в комок. Он казался крошечным в масштабах огромной, холодной кровати.       — Уйди, — голос Ангеля был едва слышным, лишенным всякой силы. — Вон.       Он не смотрел на юношу. Он не мог. Его тошнило от самого себя. Весь этот «закон», вся эта «власть» — все оказалось гнилью, когда он столкнулся с тихим, неподвижным достоинством жертвы, которая отказалась бояться.       Линда медленно поднялся. Накинул халат Ангеля, висевший на спинке кресла, и вышел.       Наступило серое, тяжелое утро. Ангель не спал. Он провел ночь в кресле, глядя в окно, пока город внизу не начал пульсировать огнями первых офисов. К рассвету в его голове созрел план. План эвакуации из сложившегося кошмара.       Нужно все обнулить. Стереть эти дни, как неудачную запись. Забыть запах фастфуда, мультики, и — самое главное — тот взгляд в гостиной, который выпотрошил его гордость.       Когда Линда вышел из своей комнаты, он наткнулся на Ангеля, уже одетого в привычно безупречный деловой костюм. Брейгель стоял у стола, на котором лежала пачка наличных и банковский чек. Его лицо было бледным и застывшим, как гипсовая маска.       — Здесь хватит на съем жилья. И на первое время, — голос Ангеля был сухим и безжизненным, как шелест бумаги. — Считай это выходным пособием.       Линда замер, глядя на деньги. Он не спрашивал «почему». Он знал, как это работает. Ангель не мог вынести своего поражения, и теперь он просто выбрасывал свидетеля своего позора.       — Вещи, которые я купил, можешь забрать. Или оставить — мне плевать, — Ангель продолжал смотреть мимо него, боясь встретиться взглядом с Линдой. — Через час здесь будет клининг. Они вычистят все. Грязь, землю... все. Тебя здесь быть не должно.       Линда молча подошел к столу. Он не стал разыгрывать драму. Просто взял деньги — не из жадности, а из холодного прагматизма, которому его научила улица: без них он снова окажется в подвале у Дарена через пару дней. Он молча глянул на Ангеля, угол губ едва дрогнул в ухмылке, но тот отчетливо прочитал «я так и знал».       Он ушел не оглядываясь. Двери лифта отсекли его, словно скальпель. Стало пронзительно тихо, будто в вакууме.       Спустя час пентхаус снова стал стерильным. Никаких следов. Никаких запахов. Только Ангель, сидящий за своим столом, понимал, что сколько бы раз они ни мыли этот мрамор, он все равно будет видеть на нем изломанные линии чужих шрамов.       Ангель проснулся резко от тишины, коротко взглянул на часы: рано. Линда обычно еще спит в это время. «Линды нет», — мысль была почти оглушительной. В груди моментально разлилась холодная вязкая пустота, которая бывает, когда случайно оступаешься и теряешь опору.       — Плевать, — вслух резюмировал Брейгель с напускным безразличием и встал: спать больше не хотелось.       По расписанию был зал, но тренировка сейчас казалась бессмысленной тратой времени. Однако Ангель все-таки взял себя в руки: нужно просто вернуться к обычной рутине, и все станет как прежде. Эта мысль крутилась в голове три долгих дня и наконец оформилась в другую: недостаточно вымарать мальчишку из квартиры. Он все еще обитал в голове и… в спальне. Решение было принято. Один звонок и его «как раньше» плавно проскользнуло в пентхаус, изящно качнув бедрами.       Ангель стоял посреди полумрака спальни, свет был приглушен до теплого золотистого оттенка, и смотрел на нее. Она была безупречна.       Высокая, стройная, с идеальной осанкой. Черный латекс обтягивал ее тело словно вторая кожа — блестящий и тугой. Он плотно облегал высокую грудь, подчеркивая каждый изгиб, каждую ложбинку, где материал собирался в тонкие, соблазнительные складки. Талия была перехвачена корсетом из того же латекса, узкая, почти нереальная, переходящая в стройные бедра. Длинные ноги в высоких сапогах до бедер блестели, отражая тусклый свет, как мокрый асфальт после дождя. Лицо — холодная, аристократическая красота: высокие скулы, губы, накрашенные темно-вишневым, глаза под густыми ресницами — спокойные, профессиональные, без единой искры лишнего чувства. Волосы собраны в тугой хвост, ни одна прядь не выбивалась. Она стояла неподвижно, руки за спиной, ноги чуть расставлены, грудь ровно поднималась и опускалась — идеальная жертва, готовая к любому его капризу.       «Вот она, — думал Ангель, сжимая рукоять плети. — Такая, какой должна быть. Без шрамов. Без прошлого. Без этого проклятого взгляда, который смотрит на тебя как на проигравшего. Покорная».       Он поднял плеть. Кожаные хвосты тяжело качнулись, знакомая тяжесть легла в ладонь — привычная, как дыхание. Три дня назад он не смог продолжить с Линдой. Три дня он убеждал себя, что это просто сбой, что достаточно вернуться к проверенной схеме, и все встанет на места. Власть. Контроль. Подтверждение того, что он все еще тот же Ангель Брейгель, который ломает, а не ломается.       Он замахнулся и замер.       Плеть зависла в воздухе, не сорвавшись вниз. Латекс на ее груди блестел, отражая свет, и в этом блеске Ангель вдруг увидел спину Линды. Розовые, свежие рубцы. Белесые старые полосы. Тихий, полный презрения голос в голове произнес: «Ты психованный, Ангель».       «Она идеальна, — думал он, и внутри все сжималось. — Ни одного изъяна. Ни одной истории. Ни одного «ненавижу тебя», которое звучит как «возьми меня еще». Она не будет кусаться. Не будет молчать, громче крика. Не будет смотреть после всего так, будто ты ее убил и воскресил одновременно».       Пальцы на рукояти побелели.       «Я должен. Один удар. Хотя бы один. Чтобы почувствовать, что я все еще могу. Чтобы вернуть это ощущение, когда мир сжимается до одного человека под тобой, который принадлежит тебе по праву силы».       Но тело не слушалось.       Рука дрожала. Плеть висела в воздухе, как сломанное крыло. Латексная богиня стояла перед ним — безупречная, готовая, влажная от предвкушения роли, которую он сам ей написал. И он не мог.       «Потому что теперь я знаю, как выглядит настоящая покорность. Не эта. Не за деньги. Не в латексе, который можно снять и забыть. А в том, когда девятнадцатилетний мальчишка с изуродованной спиной сам обхватывает тебя ногами и шепчет «возьми меня», хотя должен был сбежать».       Ангель медленно опустил плеть. В голове крутилось только одно, горькое и окончательное:       «Я больше не могу играть в это. Не с ней. Не с кем-то еще, кто не он».       Женщина не шевельнулась. Только чуть приподняла бровь — профессионально, едва заметно. Она ждала. А Ангель просто стоял, чувствуя, как вся его власть, весь его статус, вся его «проверенная терапия» тихо, беззвучно рассыпается у него в руках.       Ангель молча поднял руку и указал на дверь — коротко, без эмоций, как будто отмахивался от назойливой мухи. Девушка в латексе не проронила ни слова. Она знала цену молчанию. Просто развернулась на высоких каблуках, которые цокнули по паркету, и вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Все уже было оплачено.       Прошла неделя.       Ангель топил все в работе — яростно, методично, как будто каждый подписанный контракт, каждый раздавленный конкурент мог заглушить тишину, которая поселилась внутри после той ночи. Он уничтожал их без жалости: скупал акции, сливал инсайды, устраивал публичные унижения на советах директоров. К концу недели его имя в бизнес-новостях звучало как приговор. Подчиненные ходили на цыпочках. Он не спал больше четырех часов в сутки. И все равно каждую ночь, когда засыпал, видел не графики и не цифры — видел спину Линды с рубцами, видел, как тот молча сидит, обхватив себя руками, и просто ждет.       Мироздание словно издевалось над Брейгелем. Теперь шоколад попадался ему на каждом шагу: в витринах магазинов, в руках секретарш, на деловых приемах. Он видел герани в лобби банков и залах ожидания, и каждый пожелтевший лист казался ему немым упреком. Франкфурт, его город, его бетонные джунгли, внезапно превратился в бесконечный лабиринт напоминаний.       В выходные его осенило. Надо найти замену. Не идеальную. Просто похожего. Мальчишку типа Линды — худого, темноволосого, с тем же взглядом, в котором мешается вызов и усталость. Он позвонил по старому номеру. Сказал только параметры: возраст около девятнадцати, темные волосы, худощавый, без лишней мускулатуры. И чтобы был «опытный». Все остальное — не важно.       Его привезли вечером в субботу. Мальчишка стоял в прихожей, опустив глаза. Темные волосы, чуть длиннее, чем у Линды, падали на лоб. Та же худоба плеч, та же бледность кожи. Даже рост почти совпадал. На нем была простая черная футболка и джинсы. Ангель почувствовал укол — почти триумфальный. Вот. Почти то же самое.       Но уже через десять секунд его начало бесить. Мальчишка дернулся, когда Ангель сделал шаг вперед. Просто шаг — без прикосновения, без угрозы. Дернулся, как будто его ударили током. Большие, влажные глаза блестели от слез, которые еще не пролились. Он отступил к стене, прижался спиной, руки инстинктивно поднялись, защищая лицо.       — Пожалуйста… не надо… — голос дрожал, ломался на каждом слове. — Я… я сделаю все, что скажете, только… не бейте… пожалуйста…       Ангель замер. Он еще ничего не сказал. Не поднял руку. Не приблизился. А мальчишка уже умолял — заранее, профилактически, как будто знал сценарий наизусть.       Ангель почувствовал, как внутри все сворачивается в тугой комок отвращения. Не к мальчишке. К себе. Потому что в голове вдруг прозвучала спокойная, почти равнодушная, фраза Линды, брошенная через плечо в одну из их ссор: «Возьми другого мальчишку, раз мы все одинаковые». Тогда Ангель не стремился услышать. А теперь стоял и смотрел на этого «другого», который трясся от одного его дыхания, и понимал: нет. Не одинаковые.       Этот мальчишка был сломан так, что даже не пытался сопротивляться — только просил пощады заранее. В его глазах не было ни вызова, ни злости, ни ядовитой искры, которая заставляла Линду огрызаться даже под поцелуем. Только страх. Чистый, животный, выученный.       Ангель почувствовал тошноту. Он медленно отступил назад, сел на край дивана, положил локти на колени и уставился в пол.       Мальчишка все еще стоял у стены, мелко дрожа, готовый в любой момент упасть на колени и умолять дальше.       — Иди, — сказал Ангель тихо, не поднимая глаз. — Все оплачено. Можешь идти.       Мальчишка замер, не веря.       — Я… правда?       — Правда. Уходи.       Тот не стал переспрашивать. Повернулся и почти побежал к двери, будто боялся, что хозяин передумает. Дверь закрылась. Ангель остался один.       Он сидел долго, глядя в пустоту. В голове крутилась только одна горькая мысль, острая, как проглоченное стекло: «Они не одинаковые. И никогда не будут». Потому что тот, другой, тот, кого он хотел заменить, не просил пощады заранее. Тот просто смотрел в глаза и говорил «ненавижу тебя» так, будто это было признание в любви. А этот… этот был просто тенью. И Ангель вдруг понял, что ему больно.