Как приручить крестраж

Комната была холодной и тихой. Каменные стены давно остыли после дневного тепла, и теперь в воздухе висел запах воска и сырости. Том Реддл придирчиво поправил рукава выглаженной мантии. Сегодня именно в этот день и час вершилась история, и когда он станет величайшим волшебником из всех когда-либо живущих, этот день назовут переломным. По крайней мере, так думал Реддл, ещё ученик Хогвартса, только недавно окончивший шестой курс. — Инсендио. — Голос Тома звучал почти торжественно в тишине Тайной комнаты. Молчание разбавляло лишь смутное ощущение того, что он слышит дыхание Василиска сквозь толстые стены. Свечи вспыхивали одна за другой от коротких движений руки. Магия без палочки. Том специально делал это медленно, почти лениво. Даже такие мелочи нужно отрабатывать. Пока есть возможность. Пока никто не стоит за спиной и не отбирает у него право практиковаться. Огонь выстраивался по кругу, и вместе с ним постепенно выходила злость, которую он таскал в себе весь этот долгий день. Даже после заклинания руки ещё немного пекло из-за едва сдерживаемого гнева. Ему опять отказали. Ему. Опять. Отказали. И Том едет всё-таки обратно в приют. Хотя на этот год он бы точно не доставил никому проблем. Шестой курс, как-никак. Да его бы в Хогвартсе даже и не заметили бы — он был бы тихим, как мышь. Он умеет. Не то чтобы Том действительно рассчитывал на другой ответ. Он слишком хорошо понимал, как работает эта школа, чтобы надеяться на исключения. Но всё равно злило. Спокойный голос, мягкая улыбка, почти сочувствие. «Мой мальчик, если мы сделаем исключение для тебя, неизбежно возникнут вопросы, почему мы не делаем того же для остальных». Том, погружённый в свои мысли, даже не чувствовал боли от того, что круг и руны приходилось чертить собственной кровью. Ошибку допустить тоже не боялся, ведь репетировал уже всё столько раз. Для остальных. Как будто он — это остальные. Том тогда едва удержался, чтобы не рассмеяться прямо в лицо Дамблдору. Остальные, отними у них палочки, ничего не смогут сделать — как беспомощные маглы. Остальные не находят книги, которые даже преподаватели предпочитают не трогать. Остальные не слышат, как магия откликается, стоит только правильно её позвать. Но правила, разумеется, одинаковы для всех. Конечно, конечно, профессор, все мы равны в этой школе. Вы так мудры, под стать нашим основателям. Его снова отправят в приют. К узким железным кроватям. К воющей сирене воздушной тревоги, которая заставляла срываться в постели, почти скатываться по лестнице, бежать в укрытие. К тому ощущению абсолютной обнажённости, когда ты прекрасно осознаёшь, что над твоей головой в любой момент может обрушиться потолок, что на тебя упадёт цельнолитая бомба, и останется от тебя лишь лужица крови и перемолотых в пыль костей. К детям, которые всё ещё шепчутся, когда думают, что он не слышит. Фриком его больше не называют. И ведьмаком тоже. Не вслух. Слишком хорошо они помнят, что иногда происходит с теми, кто говорит лишнее. Том никогда не считал это своей виной. Люди сами выбирают быть глупыми. Но страх, который после этого оставался в их глазах, был полезен. Вот только шёпот всё равно не исчезал. Он расползался по коридорам, как плесень. Иногда ему хотелось вернуться туда и заткнуть их всех раз и навсегда. Но Том не был настолько глуп. Дамблдор и без того смотрел на него слишком внимательно. Особенно после той истории с девчонкой из туалета. Смешно даже. Будто Том мог предсказать, что она окажется именно там. Делать ему больше нечего, как тратить такую вещь на случайную соплячку. Хагрид, в сущности, тоже был безобидный. Огромный, глуповатый, но безобидный. Если бы не пришлось прикрывать себя, пусть бы жил дальше со своей тварью. Том не испытывал к нему ни жалости, ни ненависти. Просто необходимость. Мир вообще довольно часто сводится к необходимости. Том медленно выдохнул и провёл пальцами по неровному столу, где лежали два предмета. Ему стоит сосредоточиться и, по крайней мере сейчас, выбросить всё это из головы. Перстень. И дневник. Кольцо Том поднял первым, с удовольствием вертя в руках. Перстень Реддлов. Даже мысленно называть того человека отцом было неприятно. Том рассматривал кольцо несколько секунд, чувствуя, как в груди поднимается привычная холодная злость. Когда-нибудь он вернётся туда. В тот дом. Который и теперь-то его по праву. И пусть этот снобский старый род переворачивается в своих гробах. Но не сегодня. Сегодня кольцо было слишком… не тем. Кольцо было трофеем, не более. Том отложил перстень обратно и взял дневник. Вещь не слишком ценная, но личная — что и нужно было. Впитавшая его мысли, хоть остальным и казалась пустой. Он же не дурак, чтобы показывать это хоть кому-то. Идеально. Том медленно перелистнул несколько листов, слушая тихий шорох бумаги. Если всё получится, эта книга станет куда интереснее. Она будет помнить. Сохранять. Возможно, даже отвечать. Мысль о том, что однажды Том откроет её и столкнётся с частью своего собственного сознания и даже души, показалась неожиданно приятной. Даже очень приятной. Впрочем, у дневника могло быть и другое применение. Абраксас. При мысли о нём Том слегка поморщился. Полезный человек. Очень полезный. Деньги, имя, связи. Но слабый и даже жалкий. Слабое здоровье. Небольшой магический резерв, да и, чего уж, потенциал. Такие слабости делают людей уязвимыми. А уязвимость — подарок врагам. Чтобы союз держался, обе стороны должны держать друг друга за глотку. В лучшем случае — за глотку. Абраксас это прекрасно понимал. Поэтому дневник вполне может однажды оказаться у него. Как гарантия. Мысль была неприятной. Но разумной. Том аккуратно положил дневник в центр круга. Каменный пол под пальцами был холодным. Рядом темнело пятно крови, уже начинавшее густеть. Он мельком посмотрел на него и равнодушно подумал, что девчонка хотя бы оказалась полезной. И кровь удалось слить так, чтобы никто не заметил. В мире вообще слишком много людей, которые не приносят никакой пользы. Если всё получится, это будет только начало. Том уже знал, сколько их должно быть. Шесть. Шесть частей, спрятанных в вещах, которые переживут века. И ещё одна останется в нём самом. Семь. Совершенное число. Том опустился на колени и закатал рукава мантии. Мантию было жалко: она и так уже трещит от избытка магии, чтобы не истиралась, не бледнела, хоть по ней и не скажешь. Деньги, которых и так вечно не хватало, хотелось тратить на что-то более полезное, чем новая одежда. Свечи тихо потрескивали, освещая круг неровным золотым светом. Том чуть скривился. Воняли, правда, отвратительно. Ну вот зачем в ритуале свечи с примесью человеческого жира? Оно пахнет тошнотворно, а в сочетании со сладковато-железистым запахом крови вообще невыносимо. Интересно, так пахнет в немецких камерах смерти, о которых пишут в газетах? Начертить круг собственной кровью не проблема, хоть и чувствовалась слабость от того, как много её понадобилось. Реддл поднял ладони. Кровь была ещё тёплой, густой, липкой. На секунду его посетило странное чувство, почти любопытство. Не страх. Страх был бы нелеп. Скорее интерес. Что именно он почувствует, когда это произойдёт. Боль. Пустоту. Или, наоборот, облегчение. Том подумал об этом секунду. Потом тихо усмехнулся. Торжественно даже. Да. Это было именно торжество. Сегодня он обманет смерть. И это будет лишь началом. Том положил окровавленные ладони на страницы дневника. Прикрыл глаза, и над потолком подземелья прозвучали, словно церковный набат, слова заклинания. Голова с каждым прочитанным предложением становилась тяжёлой. Из носа пошла кровь и окропила страницы. Плата. Была лишь секунда тишины, когда Том закончил читать заклятие. Даже мысль не успела оформиться, что-то пошло не так. Его потянуло в разные стороны сразу, за всё, что только можно потянуть. За кости. За сухожилия. За саму мысль о себе. Том стиснул зубы, но звук всё равно вырвался — короткий, злой, почти удивлённый. Он не собирался кричать. Что-то в нём треснуло. Не тело. Глубже. Сама суть, само сознание. И в тот же момент стало ясно — это и есть цена. Не кровь. Не убийство. Не сам ритуал. Это. Ощущение, как часть тебя отрывают, не спрашивая, хочешь ли ты с ней расстаться. Каждую частичку его тела хотели разделить надвое, мышцы, словно обваренные в кипятке, будто хотели соскользнуть с костей. Даже крика или жалкого хрипа не вырвется из раздираемого надвое горла. Том дёрнулся, попытался отдёрнуть руки от дневника — и не смог. Пальцы будто вросли в бумагу. Страницы под ними стали мягкими, вязкими, как плоть. На секунду ему показалось, что он проваливается. И он действительно провалился. Даже не он, а какая-то часть его. Мир схлопнулся до одной точки — липкой, тёмной, безвременной. Там не было ни звука, ни света, ни тела. Только ощущение, что он всё ещё существует. И что это — ошибка. Это длилось секунду. Или вечность. А потом что-то дёрнуло обратно. Тело медленно пыталось соткаться из тьмы. Словно обычная женщина, она сшивала мышцы с костями и связками где-то в вязкой воде, в которой нет потребности дышать. Здесь нет ничего. В этом медленном ничто нет ничего, кроме тёплой воды, которая пахнет кровью, и когтистых рук, смётывающих тело на голую нитку. Том, или то, что от него осталось, не сразу понял, что именно изменилось. Не было ни вспышки, ни толчка, ни ощущения магии в привычном смысле — только на секунду исчезло сопротивление под ладонями, будто каменный пол просто… перестал существовать. Том не удержал равновесие, упал на колени, зарываясь руками в ворс ковра. Дыхание и сердцебиение были такими громкими, что казались вовсе противоестественными. Реддл резко вдохнул, и воздух вошёл в лёгкие слишком легко, слишком чисто, без запаха сырости, крови и воска, к которому он уже привык. Несоответствие было настолько грубым, что сознание на мгновение просто отказалось его обрабатывать. Он выпрямился медленно, почти осторожно, будто любое резкое движение могло вернуть всё обратно. Комната была светлой. Не яркой, а именно светлой — ровный, холодный свет, от которого не пляшут тени. Лампы. Магические, но не такие, какие он видел раньше. Чище. Стабильнее. Дороже. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, заставленные книгами. Не школьными, не случайным набором — это была коллекция. Систематизированная, ухоженная, почти… стерильная. Том скользнул по ним взглядом, отмечая детали автоматически, почти машинально, как он делал это всегда: переплёты, состояние бумаги, порядок. Богатый дом. Очень богатый. О, чёрт возьми… кажется, он попал. Но что случилось? Напортачил с ритуалом? Но как его из Хогвартса вообще могло куда-то перенести? Мысль не оформилась до конца. Она просто застряла где-то между «невозможно» и «остальным и магия без палочки кажется невозможной». Кое-как Реддл поднялся. Рядом лежал дневник. Уже более потрёпанный и будто состарившийся на пару десятков лет, но всё ещё обычная книга. Том разочарованно повертел его в руках. Ничего не вышло. С другой стороны, хорошо, что ничего сильно страшного не случилось. С тёмными ритуалами шутки плохи. Том похлопал себя по карманам одежды и оглянулся вокруг, но его палочки нигде не было. А вот это уже плохо. Он умудрился её потерять при… перемещении? Дверь открылась резко. Том обернулся сразу, не дёрнувшись, не отшатнувшись — просто повернул голову, как будто ожидал этого. На пороге стоял мужчина. Том мгновенно считал ситуацию. Высокий, бледный, с длинными светлыми волосами, аккуратно убранными назад. Одежда дорогая, выверенная до мелочей, осанка прямая до неестественности. Не слуга. Кто-то, кто привык, что пространство вокруг принадлежит ему. Чем-то неуловимым он напоминал Абраксаса — не только белыми волосами, а ещё чем-то неуловимым в фигуре и чертах лица. Вот ведь, блять… он точно попал. Они смотрели друг на друга. Том едва заметно прищурился, но тут же склонился в подобии поклона. — Приношу свои глубочайшие извинения. — Том опустил голову и чуть склонился, приложив руку к сердцу. — Кажется, я что-то напутал с трансгрессией и попал сюда по ошибке. Я не хотел нарушать ваш покой. Голос прозвучал ровно, почти холодно, как и должен был. Контроль — первое, что нужно вернуть. Мужчина не ответил сразу. — Моё имя Том Реддл. Я уйду прямо сейчас и, клянусь, господин, больше никогда вас не побеспокою. Том поднял взгляд на собеседника, не понимая этой странной паузы. И увидел взгляд, полный такого ничем не прикрытого страха, которого, кажется, никогда в жизни не видел. Боялись… его? — …Это невозможно, — тихо произнёс мужчина, и это было не обращение. Дыхание у него сбилось, а рука, сжимающая палочку, дрожала. На Реддла не смотрели с таким откровенным ужасом даже девчонки из младшей группы в приюте, хотя они с раздражающим писком всегда разбегались с его пути. Том почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось предчувствием. Но, не подавая вида, он лишь невинно приподнял брови. — Прошу прощения? Мужчина выдохнул. Медленно. Как будто только что получил подтверждение тому, что уже знал. И именно это было самым неправильным. Он не удивлён. Он напуган тем, что это подтвердилось. — …Господин… — он замялся на долю секунды, и это было единственное, что выдало его окончательно. — Нет. — Вы, кажется, ошиблись, я просто… — Том попытался сделать один крошечный шаг вперёд и уже понял, что это было ошибкой. Он понял, что сейчас что-то произойдёт, но до глупости не смог ничего сделать. Мужчина дёрнулся назад почти панически, будто сам не ожидал от себя такой реакции. Палочка в его руке взметнулась резче, чем нужно. Заклинание сорвалось раньше, чем мысль успела догнать движение. Том даже не увидел вспышки — только короткое ощущение, будто пространство вокруг резко сжалось. Его отбросило в сторону. Слишком резко, чтобы он успел сгруппироваться. Он ударился затылком обо что-то твёрдое — глухо, с хрустом. Ваза. Тяжёлая, стеклянная или фарфоровая — неважно. Она разлетелась вместе с ударом, осыпаясь осколками по полу и по плечам. На секунду в глазах потемнело. Сознание качнулось, но не ушло. Том остался лежать, не двигаясь, только чувствуя, как по затылку и дальше по рубашке, по позвоночнику медленно стекает что-то тёплое. Кровь. Мысль была короткой. Чёткой. Плохо. Это очень, очень плохо. Том не стал подниматься. Только пальцы медленно, почти незаметно скользнули по полу за спиной. По осколкам. Острым, холодным, липким от его же крови. Он нащупал один — достаточно большой, чтобы держать. Достаточно острый, чтобы пробить кожу. Острые грани впились в руку, когда он сжал его. И только после этого медленно поднял голову. — Приношу свои глубочайшие извинения, — Том опустил голову, и голос приобрёл подобострастно-панические нотки. — Прошу, не гневайтесь так. Я не желал оскорблять вас, Лорд. Голос прозвучал ровно, почти холодно, но с ноткой подобострастия, как и должен был. Конечно, аристократ имел право на самосуд, если бы обнаружил у себя в доме лазутчика. Но этого исхода хотелось бы избежать. Может, удастся отделаться малой кровью? Том осмелился чуть приподнять взгляд на аристократа. В глазах Тома лишь на мгновение, совсем в их глубине, мелькнула привычная красная хищность. Он не даст себя убить в любом случае. Лишь на мгновение — но этого хватило. Хватило, чтобы мужчина затравленно отступил на пару шагов и швырнул его на этот раз в другую часть комнаты. — Драко, вызови мракоборцев, — сказал аристократ куда-то в сторону. Голос снова стал ровным, но дрожало что-то в нём от этого панического, необъяснимого страха. — Немедленно. И никого не впускать в библиотеку. Голос аристократа предательски дрогнул. Он зачем-то, не сводя палочки с Тома, задрал рукав рубашки и посмотрел на своё предплечье. Реддл не видел, что там, и лишь отметил, как и так боевой мужчина побелел. — И… никому не сообщать раньше времени. Том даже не пытался встать. Быть может, с мракоборцами будет объясниться проще.