Как приручить крестраж

— Твой рекорд, сука. Хочешь поставить новый, или всё-таки начнёшь отвечать? Том не смог ответить. Он захлёбывается воздухом, пытаясь вдохнуть хоть немного. Лёгкие горят. Горло дерёт. На несколько секунд ему удаётся сделать пару рваных вдохов — и его снова опустят в бочку. Перед глазами всё и так расплывалось от недостатка кислорода, и Реддл даже не чувствует боли от того, как его тягают за волосы. — Я… — задыхаясь, приходится по слогам выдавливать из себя слова на выдохе, — не… Секунда — и его снова опустили в бочку. Холодная вода мгновенно сомкнулась над головой. Тело закричало раньше разума. Руки уже не слушаются. Ноги бьют вслепую, создавая лишь лёгкую вибрацию по бочке, куда его засунули. Его держали слишком крепко. Мышцы уже сводило судорогой от бесполезных попыток выбраться. Голова чугунная — ещё немного, и Реддл подчинится обезумевшему телу и вдохнёт, даже если это будет вода, а не воздух. Ещё немного. Он обмяк. Перестал дёргаться. Повис в чужих руках, мокрый и тяжёлый, как тряпичная кукла. Через несколько секунд его вытащили. Том рухнул на пол, тяжело хватая воздух ртом. Лёгкие горели. Он кашлянул, захлёбываясь водой. — Где оставшиеся твои крестражи? Оставшиеся? Какие оставшиеся? Кольцо и дневник. Или они про них знают? Их не устраивали эти ответы. Том уже не знает, что ответить. Он перепробовал уже десятки вариантов ответа. Разный тон — их ничего не устраивало. Они ему просто не верят. Том бы и рад соврать, но он не знает, что ему поможет. Ему просто не о чем врать. — Я… не знаю, — прохрипел он. — Клянусь. Я не знаю. Этот вариант он пробовал одним из первых. И, разумеется, он и сейчас оказался неправильным. Том уже начал подозревать, что правильного ответа не существует. Что весь этот бесконечный цикл — просто игра. Грёбаная игра, у которой нет ни конца ни края, в которую он угодил, сам не зная за какие грехи. И единственный выход из неё — смерть. Но умирать ему совершенно не хотелось. Его схватили за волосы и дёрнули вверх. Голова запрокинулась так резко, что в шее хрустнуло. Тома берут за горло, будто хотят переломить челюсть, и приподнимают с пола. — Что скалишься, ты, нелюдь, бесконечно? Он разве улыбается? Его лицо давно уже плохо слушающаяся маска, так что он не уверен. Может, и улыбается. — Ты видишь тут что-то смешное? Реддл обречённо, устало прикрывает глаза. Всё чаще и чаще он ловит себя на каком-то безразличии. Ведь что бы он ни сказал, ничего не изменится. — Нет. Тут нет ничего смешного. Плач тут не работает. Мольбы — тоже. Бесстрастный тон их только злит. Попытки поговорить злят. Вопросы злят. Молчание злит. Ничего. Ничего не работало. От следующего удара из рассечённой брови начинает идти кровь, заливая глаз. Том всегда считает удары. Так всегда проще. Второй. Его вывернуло той же водой, которой он наглотался. Плохо. Воды-то ему потом не дадут. Третий. В носу хрустнуло, и теперь остаётся дышать только через рот. Четвёртый. Пятый. Шестой. Темнота. Где-то далеко кто-то закричал, чтобы остановились. Слишком рано. Могут и убить. Но монстр заслуживает такого обращения. Он монстр? Наверное. Монстром быть хорошо. Его все боятся. Он живёт в тёмном лесу, и ему в жертву раз в год приносят девственницу. А ещё монстр может пить густую, тёплую кровь, которая разливается у него по желудку. Или есть сочащееся жиром мясо с костра. И никто это мясо не отберёт. Иначе станет следующим обедом. Том же какой-то неправильный монстр. Монстров боятся и ненавидят. А его не боятся, но ненавидят. Его засунули в клетку и возят по окрестным деревням на потеху толпе. Глупые мысли. Такие глупые мысли — только от исцеляющей магии, которая разливается по телу ложным теплом и обжигающе правильной глупостью по венам. Но ненадолго. Цикл замкнётся сам на себя, и всё повторится заново. Монстр. Монстр-монстр-монстр. Том даже не уверен, катает он эти слова на языке или лишь повторяет у себя в голове. Монстр. Из-за того кролика, что ли? Он что, виноват, что эта тупая тварь так просто сломалась, когда он хотел с ней поиграть? Он вообще-то ничего такого не хотел. Из-за этого недоразумения, что послужило для него генетическим материалом? Но он ведь сам идиот. Кто в здравом уме будет злить волшебника? Он ведь не хотел его убивать. Сначала не хотел. Просто не надо было звать его выродком. Нужно думать. Думать. Думать. Думать. И лучше только думать — и не чувствовать, как ещё мокрые, прилипающие к ногам штаны грубо стягивают, а пинком заставляют раздвинуть ноги. Плата за исцеление. Действительно. Тюрьма и правда от приюта мало чем отличается. Только вот там удавалось адаптироваться как-то получше. Тут выходило паршиво. Чертовски паршиво. Когда над ним склонились, Том плюнул. За это получил в зубы. Его сильно и больно перевернули, приложили головой об пол. Теперь в ушах звенит, но всё равно приходится сжать челюсти, чтобы не скулить. С каждым толчком мысль только сильнее выбивается в сознание. Убью. Убью. Убью. Дай хоть повод. Малейшую лазейку — и ты труп. И вон ты труп. Все вы. Трупы-трупы-трупы-трупы. Губы так и тянутся в улыбке. Уже почти осознанно, но лицо всё равно деревянное. — Что… на монстров потянуло? Первый. Только сросшаяся кожа легко лопается. Второй. Третий. Темнота. Иногда Тому казалось, что тело — просто оболочка, которую он им оставляет. Чужое, бесполезное вместилище, оказавшееся таким слабым. Он же стоит где-то рядом и просто наблюдает. И будет тот день, когда его душа — тот её осколок — возьмёт да и ускользнёт и из тела, и из этой клетки, в окно. Пусть подавятся его шкуркой и делают что хотят. Но сейчас боль и ненависть заставляли возвращаться в тело. Темнота никогда не длилась долго. И иногда Том трусливо об этом жалел. Не было чёткого перехода. Просто в какой-то момент холод камня под щекой сменился другим ощущением — грубым, чужим, слишком близким. Ритмичными толчками, которые вызывали лишь одно желание — отползти подальше. И тело среагировало раньше, чем он успел собрать мысль. Сжалось. Дёрнулось. Взвыло почти по-звериному смесью злости и ненависти. Зря. Всегда зря. Руки уже не слушались нормально, только скользнули по полу, бессмысленно, не находя опоры. Пальцы, уже лишённые ногтей, даже за каменную кладку зацепиться не могли. Нужно думать. Мысль пришла резко, почти болезненно, как будто её вбили в голову снаружи. Том зацепился за неё сразу, как утопающий за воздух. Думать. Не здесь. Не об этом. О чём угодно. План. Да. Точно. План. Ему нужен план. Что ему делать. Врать? Нет. Точно не вариант. Не то чтобы он не пробовал. О нет. Реддл был готов почти на всё, чтобы избежать боли. Но стало ещё хуже. Это было слишком отвратительно, чтобы помнить всё полностью. Но у него теперь есть шрам. Чёткий и ровный шрам от груди до паха, словно у лабораторной лягушки, которую заинтересованные детишки вспороли прямо так, тупым раскладным ножом. И нечёткие воспоминания, что кишки — его собственные кишки — похожи на блестящих и скользящих в чужих пальцах розовых червей. Тело напомнило о себе слишком резко. Том на секунду потерял контроль, дёрнулся — и тут же пожалел. Дыхание сбилось почти сразу. Он попытался выровнять его, но не получилось. Вдохи выходили короткими, обрывающимися, как будто воздух не доходил до конца. Мир качнулся, расплылся, и в голове стало пусто. Неприятно пусто, как будто его вывернули и оставили только оболочку. Всё чувствующую оболочку. Чужие руки, которые с силой вдавливали в каменный пол. Его потряхивающее от холода тело и узел склизкой, липкой боли где-то внизу. Снова рванули куда-то вверх, переворачивая спиной к полу. Перед глазами плывут красные и белые круги, которые, кажется, пытаются сложиться во что-то осмысленное, но у них не выходит, и они рассыпаются по углам камеры розовыми пыльными кучками. Том не сразу понял, что от него хотят. Голос звучал где-то рядом, но слова цеплялись друг за друга, теряли форму, и в итоге оставалась только интонация — нетерпеливая, давящая, требующая ответа прямо сейчас. Тело реагировало раньше головы. Боль шла фоном, ровной линией, от которой нельзя было отстраниться полностью. Она не усиливалась и не спадала. Просто была. Постоянная. Как шум. Реддл попытался собрать мысль, зацепиться за вопрос, но вместо этого в голове возникла пустота. Неприятная, вязкая. Там, где должен был быть ответ, не было ничего. И это ощущение оказалось хуже, чем сам вопрос. Щелчок по уху заставил странно встрепенуться. Неожиданно звонко, словно ему вынули вату из ушей. — Отвечай. Он услышал это чётко. Уже ближе к себе. Смысл по-прежнему не складывался в конкретику. Что-то требовали. Опять. Один и тот же вопрос. И именно это понимание вдруг стало смешным. Сначала тихо. Почти незаметно. Выдох сорвался в короткий, сухой смешок. Он сам не понял, откуда он взялся. Не было ничего, что должно было бы вызывать смех. Но рёбра, грудь, всё тело ходили ходуном. Смех казался инородным, особенно когда выходит из собственной глотки. Том попытался остановиться, сжать челюсть, вернуть контроль, но получилось только хуже — следующий выдох снова вышел со звуком, уже более явным. — Ты считаешь это забавным? Вопрос прозвучал ближе, жёстче. Он хотел ответить. Действительно хотел. Но вместо этого снова сорвался в короткий смешок, почти беззвучный на этот раз, как будто внутри что-то клинило и повторяло один и тот же сбой. — Я не… знаю, — выдавил Том наконец, с трудом удерживая дыхание ровным. Слова получились рваными, неуверенными. И следом снова этот же ответ, уже тише, почти автоматически. — Я не знаю. Смех ещё раз попытался вернуться, но он стиснул зубы, удержал его, превратил в короткий выдох. А ведь это и правда смешно. Ведь нет тут правильного ответа. Нет и не было никогда. Он никогда не ответит правильно. И всё, что оставалось, — держаться за одну и ту же фразу, повторяя её, пока не появится хоть какая-то пауза, хоть какой-то сдвиг в их реакции, который можно будет использовать. Но нет. Нет. Нет. Это всё бессмысленно. Ничего тут уже не поможет. Он ничего не может сделать, ведь любой ответ будет неправильным. — Я не знаю. Руки, собственные, почти чужие, ледяные от холода камня руки закрывают лицо. Закрывают глаза, зарываясь в волосы. На удивление, в теле остаются силы на крик. — Пожалуйста, хватит. Я не знаю. Слова вырываются рвано, срываясь на вдохе, ломаясь на середине. Он сам не узнаёт свой голос. Слишком высокий и пустой. Как будто не его. Ответа нет. Правильного ответа нет. Есть лишь разные варианты того, как будет больно дальше. Где-то рядом что-то отвечают, но он уже не улавливает слов. Только интонацию — короткую, раздражённую, почти усталую. Как же он уже их достал. Его вздёргивают на ноги, и не успевают колени подогнуться, как руки, и так скованные браслетами, которые подавляют магию, цепляют наверх. В сырой камере пахнет раскалённым металлом, и это плохо. Это очень для него плохо. И от этого становится ещё хуже. Заканчивать они не собираются. Не сейчас. Не скоро. Время перестаёт нормально идти. Оно тянется, рвётся, пропадает кусками. Есть только отдельные моменты, которые цепляются за сознание и тут же соскальзывают, как намыленные. Взгляд уже совсем расплывается, а голос Том окончательно сорвал, когда с разочарованным рыком от него отошли. По комнате кружат разноцветные пятна, и жёлтых почему-то больше всех. А красные пятна сначала капают с его тела, а потом принимаются кружить по комнате в хороводе с жёлтыми до ряби в глазах, которая буквально умоляет закрыть глаза. Но Том упрямо не закрывает глаза. Лицо. Запомнить лицо. Запомнить всё. Каждое мгновение. Ничего. Всё будет. Он упорный. Упрямый. И живучий. Живучий, как сволочь. И такой же, как сволочь, злопамятный. Дайте только повод. Малейший повод — и вы трупы. Все вы трупы. Но сначала план. Нужно что-то придумать… Открытая дверь резанула светом по глазам. Фигура на пороге выругалась брезгливо, отдёргивая набухшие красными пятнами панталоны. Том всё-таки закрыл глаза. — Приведите-ка его в порядок, парни. Шеф хочет его показать Гар… Том ещё пытается, буквально на секунду, упрямо, почти назло, дослушать. Это казалось важным. Очень важным в череде однообразных дней, которым нет числа. Но мир за ними и так распадается, и разницы почти нет, открыты глаза или нет.