We're not

Проходит год. Юэй восстанавливается. Класс 3-А — это уже не дети, которые мечтают о славе. Это ветераны, прошедшие ад. Обучение теперь жестче, реалистичнее. Бакуго стал... другим. Он все еще резок, все еще взрывается, но огонь его стал глубже, скрыт под коркой льда. Он лучший в классе по боевым показателям. Все ждут, что он станет новым символом мира. Но Бакуго чувствует пустоту. Он замечает это в первую учебную неделю. Они возвращаются в общежитие. Впереди идет Мидория, рядом с ним — Урарака. Она что-то говорит, смеется, а потом, когда Изуку спотыкается на ровном месте (проблемы с вестибулярным аппаратом после потери причуды), она ловит его за руку. Не за локоть, а именно за руку. Переплетает пальцы. Изуку смущенно краснеет, оглядывается по сторонам, но руку не убирает. Бакуго чувствует, как внутри что-то падает. С глухим стуком. Как снежный ком с крыши. Он останавливается. — Эй, Деку, — голос звучит резче, чем хотелось бы. Изуку оборачивается. В его взгляде нет ни капли той прежней робости перед кумиром. Только спокойная, чуть грустная дружелюбность. — Да, Каччан? — У тебя сопли по ветру. Замерзнешь. Бакуго швыряет в него свою куртку. Грубо. Не глядя. Урарака смотрит на это с легким удивлением, но потом мягко улыбается Бакуго: — Ты стал заботливее, Кацуки-кун. «Стал заботливее». Бакуго хочет взорвать что-нибудь. Он разворачивается и уходит быстрым шагом, слыша за спиной благодарное: — Спасибо, Каччан! Он не оборачивается. Потому что если бы он обернулся, он бы увидел, как Изуку все-таки надевает его куртку, уткнув нос в воротник, вдыхая запах нитроглицерина и пороха. Но делает это быстро, стягивая ее через минуту, боясь, что Урарака подумает что-то не то. А Бакуго в душе сжимает зубы. «Ты же всегда был моим. Ты всегда смотрел только на меня. Что изменилось?» Но он знает что. Он сам сломал то, что могло бы быть, еще в детстве. А война добила остатки. У Бакуго бессонница. Ему снятся сны, где Шигараки держит Изуку за горло, а он, Бакуго, стоит в паре метров, и его причуда не работает. Он просыпается в холодном поту в 3 часа ночи. Выйдя на кухню за водой, он слышит шорох в тренировочном зале. Там Изуку. Свет не включен. Изуку стоит перед манекеном. Его кулаки разбиты в кровь — он колотит по жесткой обивке без остановки. Без причуды. Только мышцы, только техника, отточенная годами, но лишенная главной силы. Бакуго замирает в дверях, невидимый в темноте. Изуку не знает, что за ним наблюдают. Он останавливается, прислоняется лбом к манекену и тихо, еле слышно, говорит в пустоту: — Прости. Я не могу. Я пытаюсь, но я не могу. Его плечи дрожат. Он не плачет — он разучился плакать после войны. Это хуже. Это сухая истома человека, который потерял себя. — Я обещал маме, что буду в порядке. Я обещал Очако, что справлюсь. Но я... я просто кусок мяса без искры. Бакуго сжимает кулаки так, что костяшки хрустят. Ему хочется ворваться, схватить его за грудки и заорать: «Ты — гребаный герой! Ты спас всех нас! Ты не нуждаешься в этой дурацкой причуде, чтобы быть мной!» Но он не может. Потому что если он сейчас войдет, он не сможет остановиться. Он скажет всё. Признается, что последние два года он спит с мыслью о нем, что он считает его самым сильным человеком на земле. А это разрушит то хрупкое равновесие, которое Изуку выстроил заново. Бакуго отступает в тень. Он уходит, но через десять минут возвращается с аптечкой, оставляя ее у порога зала. Молча. Утром Изуку спросит у Киришимы: — Кто это оставил? Эйджиро, который видел, как Бакуго крался обратно, только пожмет плечами и грустно улыбнется: — Наверное, призрак. Отношения Мидории и Урараки развиваются медленно, но верно. Очако — солнце. Она не дала Изуку уйти в тень после потери причуды. Она держала его за руку, когда приходили бумаги о комиссии по героям, признавшие его непригодным к активной полевой работе. Она сказала ему тогда: — Ты спас мир, Изуку. Теперь позволь миру позаботиться о тебе. Даже если ты не будешь героем в плаще, ты остаешься героем для меня. Она не давит. Она просто есть рядом. И однажды, в парке, когда падают желтые листья, она дарит ему цветок. Простой, белый. — Ты сегодня грустил больше обычного. Я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Бакуго видит это из окна кафе, где сидит с Тодороки. Шото, бесстрастный как всегда, но с острым взглядом, говорит: — Они хорошо смотрятся вместе. Бакуго с грохотом ставит чашку. — Плевать. — Ты смотришь на них уже пять минут, не моргая, — констатирует Тодороки. — Это не похоже на «плевать». Бакуго хочет взорвать Тодороки. Но вместо этого он произносит фразу, которую не говорил никому: — Он всегда был моим. С детства. Он таскался за мной, как щенок, смотрел в рот, записывал каждое мое движение в свои долбаные блокноты. Он... он принадлежал мне. А я... я был идиотом. Тодороки молчит долго. — Любовь — это не собственность, Бакуго. Ты упустил время, потому что был занят тем, что доказывал, что ты лучше. А он просто ждал, когда ты станешь человеком. Но Урарака стала им раньше. Эти слова бьют больнее любой пощечины. Бакуго закрывает лицо рукой. — Заткнись, Шото. Ты ничего не понимаешь. — Понимаю, — тихо отвечает Тодороки. — Я вижу, как ты смотришь на него. Как ты оставляешь ему еду, когда он забывает поесть. Как ты навел справки о реабилитационных центрах для героев без причуд. Ты любишь его. Но ты боишься, что если скажешь, он выберет не тебя, потому что ты слишком поздно понял. Бакуго встает, бросая деньги на стол. — Он уже выбрал. Он уходит, не допив кофе. Их отправляют на стажировку в родной город. Бакуго и Мидория идут вместе по старым улицам. Между ними — привычное напряжение, но теперь оно другое: вязкое, тягучее. Изуку болтает без умолку, как в детстве, но теперь о другом: о том, как Урарака познакомилась с его мамой, как они вместе ходят по магазинам, как мама сказала, что «Очако-чан — лучшая девочка, которую только можно пожелать сыну». С каждым словом Бакуго становится все труднее дышать. Они заходят в парк, где когда-то играли. Тот самый ручей, где Изуку упал, а Бакуго впервые использовал причуду, чтобы его спасти, а потом соврал, что это было просто так. Изуку садится на лавочку, смотрит на воду. — Знаешь, Каччан, я часто думаю о том дне. О том, как ты протянул мне руку. Ты был моим первым героем. Бакуго стоит за его спиной. — Перестань. Я был мудаком. — Ты был... — Изуку улыбается. — Ты был всем для меня. Моим компасом. Моей целью. Я хотел быть героем, потому что ты был героем. Я хотел стать лучше, чтобы ты наконец посмотрел на меня и сказал: «Ты молодец». — А теперь? — голос Бакуго сипит. — Теперь кто твой герой? Изуку поворачивается. В его глазах нет той слепой преданности. Там спокойствие и благодарность. — Очако. Она спасла меня от самого страшного — от мысли, что я никто без причуды. Она видит меня. Настоящего. Бакуго хочет закричать: «Я ТОЖЕ ВИЖУ! Я ВСЕГДА ВИДЕЛ ТОЛЬКО ТЕБЯ!» Но вместо этого он делает то, что никогда не делал. Он садится рядом. Не на расстоянии вытянутой руки, а вплотную. Плечом к плечу. — Деку, — говорит он тихо, глядя на закат. — Я... Изуку ждет. Терпеливо. — Я горжусь тобой, — выдавливает Бакуго. И это похоже на признание, но оно завуалировано. Это максимум, на что он сейчас способен. — Ты сделал то, на что никто не был способен. Ты... ты сильный. Без всякой дурацкой силы. Изуку краснеет, но по-другому. Не как тогда, когда Урарака берет его за руку. Он смущен, как ребенок, которому похвалил кумир. — Каччан... Спасибо. Бакуго чувствует этот момент. Если бы он сейчас просто наклонился... Если бы... Но он смотрит на пальцы Изуку. Там нет колец, но на запястье — тонкая нитка, которую Изуку носит уже полгода. Очако подарила. «На удачу», — сказала она. Он отодвигается. — Пойдем. Холодает. Они идут к дому Мидории, где их ждет ужин. Внутри, среди запаха карри и теплых носков, сидит Урарака. Она помогает Инко накрывать на стол. Когда Изуку входит, она подходит и поправляет ему воротник, целуя в щеку. Легко, по-домашнему. Бакуго стоит в прихожей, наблюдая эту картину. Инко, добрая и все понимающая женщина, смотрит на Кацуки с такой жалостью, что ему хочется провалиться сквозь землю. — Кацуки-кун, проходи, — говорит она мягко. — Я сделала твои любимые пряные котлеты. За столом Изуку сидит между Ураракой и Бакуго. Он непринужденно болтает, смеется. Урарака подкладывает ему еду. Бакуго сидит, уткнувшись в тарелку, чувствуя, как что-то разрывается в груди. Под столом, незаметно для Изуку, Урарака накрывает его колено ладонью. Это жест собственности. Или защиты. Бакуго не знает. А позже, когда Изуку провожает его до двери, Бакуго останавливается. — Деку. — Мм? Бакуго смотрит на него. В темноте прихожей глаза Изуку кажутся огромными. Бакуго хочет сказать: «Я люблю тебя. Я любил тебя всегда. Выбери меня». Он хватает Изуку за плечи, притягивая к себе. Секунда. Две. Изуку не сопротивляется, но его тело напряжено. Не от страха, а от недоумения. — Каччан? Что случилось? Бакуго отпускает его. Резко. — Ничего. Просто... если эта Урарака сделает тебе больно, я ее взорву. Ты понял? Изуку смеется, с облегчением. — Не сделает. Спасибо, Каччан. Ты... ты хороший друг. Друг. Слово бьет наотмашь. Бакуго уходит в ночь, не оглядываясь. Финальная миссия перед выпуском. Отряд класса А отправляют на северный остров, где из-за аномалии причуд возникла зона вечной мерзлоты, угрожающая городам. Миссия опасная. Изуку, несмотря на отсутствие причуды, настаивает на участии как тактик. Урарака против, но он идет. Бакуго идет с ним. В арктической пустоши, где нет ничего, кроме снега и льда, они теряют связь с группой. Их накрывает метель. Они прячутся в ледяной пещере. Бакуго, чья причуда дает тепло, согревает пространство, но это истощает его. Изуку сидит напротив. Его губы синеют от холода, несмотря на термокостюм. Он слабеет без причуды быстрее. — Каччан, прекрати, — говорит Изуку. — Ты тратишь силы. Мы не знаем, сколько нам ждать помощи. — Заткнись, Деку. Ты замерзаешь. — Я привык. Я всегда замерзал в тени. Бакуго смотрит на него. На этих губах. На этом лице. В пещере темно, но сквозь расщелину в своде пробивается свет. Удивительный, мерцающий свет. Зеленый, фиолетовый, синий. Северное сияние. Оно заливает пещеру, превращая ее в собор из льда и цвета. Это настолько красиво, что захватывает дух. Изуку поднимает голову, завороженный. — Вау... Каччан, посмотри... Бакуго не смотрит на небо. Он смотрит на Изуку. И в этот момент, под светом, который не имеет ничего общего с реальностью, он понимает всё окончательно. Не просто умом. Сердцем. Он любит этого человека. Не как друга. Не как соперника. Как ту единственную причину, по которой его сердце бьется. И он никогда не сможет быть с ним. — Изуку, — говорит он. Впервые с того дня называя по имени, без прозвища. Изуку вздрагивает и переводит взгляд с неба на него. Лицо Бакуго освещено сиянием. На нем нет злости. Только тихая, спокойная решимость человека, который собирается сказать правду и потерять всё. — Я... — он делает паузу. Глотает гордость, яд, годы боли. — Я люблю тебя. Тишина. Только ветер за стенами пещеры. Глаза Изуку расширяются. Он открывает рот, но не может вымолвить ни слова. — Каччан... — Не перебивай, — голос Бакуго ломается, но он продолжает. — Я знаю, что поздно. Я знаю про тебя и Урараку. Я знаю, что я чудовищно опоздал. Я знаю, что я сделал с тобой в детстве. Я знаю, что я не заслуживаю даже права смотреть на тебя. Но я хочу, чтобы ты знал. Здесь, в этой дыре, где нас могут завалить снегом. Чтобы если что... ты знал. Изуку сидит, обхватив себя руками. Слезы застывают на его ресницах, превращаясь в льдинки. — Почему... сейчас? — Потому что я трус, — горько усмехается Бакуго. — Я думал, что у меня есть вечность. Я думал, что сначала стану номером один, потом признаю, что ты достоин, потом... А потом пришла война. Ты спас мир, потерял себя, а нашел ее. И я понял: вечности нет. Есть только этот момент. И я не хочу умереть, не сказав. Сияние переливается на стенах, создавая иллюзию движения. Изуку долго молчит. Потом подползает к Бакуго. Кладёт холодную ладонь на его горячую щеку. — Каччан... Ты мой герой. Ты всегда был им. Но... — его голос дрожит. — Я научился жить без тебя. Ты сломал меня тогда, в детстве. А потом я вырос. И Очако... она не ломала. Она собирала меня по кусочкам. Я люблю ее. Не так, как любил тебя раньше. По-настоящему. По-взрослому. Бакуго закрывает глаза. — Я знаю. — Но... — Изуку сжимает его щеку. — Я не хочу тебя терять. Ты самый важный человек в моей жизни. И если бы ты сказал это год назад... или два... до того, как я перестал быть героем... — Не надо, — резко обрывает Бакуго. — Не говори «если бы». Нет «если бы». Я проиграл. Честно. Она... она лучше меня. Она пришла, когда мне нужно было перестать быть мудаком и начать лечить то, что я сломал. Я не успел. Он убирает ее руку, но не отпускает пальцы. Держит их в своих. Смотрит на северное сияние, отражающееся в зеленых глазах. — Я исправлюсь, — говорит он тихо. — Я стану героем, которым ты меня видел. Я не буду больше орать. Я не буду... я просто буду рядом. Если ты позволишь. Как друг. Как... как тот, кто тебя любит, но молчит. Изуку плачет. Молча. Тихо. — Хорошо, Каччан. Давай просто будем рядом. Они сидят в пещере, прижавшись друг к другу для тепла. Бакуго обнимает его, утыкаясь носом в зеленые волосы. Он не целует. Не просит большего. Он просто держит. Помощь приходит через три часа. Когда спасатели вытаскивают их из пещеры, Урарака бросается к Изуку, обнимая его, целуя в замерзшие щеки, плача от облегчения. Бакуго стоит в стороне. Киришима накидывает ему на плечи одеяло. — Ты как? — спрашивает Эйджиро. Бакуго смотрит на Изуку, который смеется сквозь слезы, обнимая Урараку. На его губах — тень улыбки. Смирения. — Нормально, — говорит он. — Впервые... нормально. Полгода спустя. Выпускной. Церемония проходит в большом зале. Мидория Изуку не получает лицензию героя. Но он получает специальную награду — «За выдающийся вклад в спасение мира». Ему предлагают место преподавателя тактики в Юэй. Он соглашается. Урарака Очако становится профессиональным героем. Она и Мидория объявляют о помолвке на послевыпускной вечеринке. Бакуго Кацуки стоит у окна с бокалом сока. Он номер один среди выпускников по боевым показателям. Его ждет лучшее агентство. К нему подходит Изуку. Радостный, немного пьяный от счастья, в нелепом галстуке, который завязала Урарака. — Каччан! Поздравляю! Ты был лучшим! — Конечно, был, — фыркает Бакуго, но без обычной злости. Повисает пауза. Изуку смотрит на него с теплотой и легкой грустью. — Ты... ты в порядке? — Я в порядке, Деку. Иди к своей невесте. Она тебя заждалась. — Каччан... — Иди, — Бакуго хлопает его по плечу. Крепко, по-дружески. — Будь счастлив, тупой Деку. Ты заслужил. Изуку кивает, сглатывая комок. Он уходит, но на полпути оборачивается. — Каччан! Ты придешь на свадьбу? Бакуго смотрит на него. Вспоминает тот свет в пещере. Вспоминает, как пахли его волосы. Как стучало его сердце, когда он прижимался к нему в темноте. — Приду, — отвечает он. — Кто же еще будет орать на церемонии, если не я? Изуку смеется, и в этом смехе — прощение, принятие и конец одной эпохи. Когда Изуку уходит, Бакуго остается у окна один. На улице темно, но светят фонари. Он поднимает голову к небу. Там, высоко, ничего нет. Только звезды. Но он все равно шепчет в тишину: — Я любил тебя. Люблю. И буду любить. Но теперь... молча. Потому что твое счастье — это единственное, что мне нужно. Он отходит от окна и идет к остальным. Кричит на Киришиму, что тот пролил сок. Смеется над шуткой Каминари. Живет дальше. А в кармане его пиджака лежит старая, выцветшая фотография. На ней двое мальчишек лет пяти. Один с взъерошенными светлыми волосами, другой — зеленоволосый, который тянет к нему руки, смеясь. Кацука вытаскивает ее, смотрит секунду и убирает обратно. «Я не смог стать твоим героем, — думает он. — Но я стану героем для всех остальных. В твою честь. Потому что ты нау чил меня, что такое сила». Он выходит в свет.