По плану чувств не было

      Лёд отозвался под его коньками привычным, глухим скольжением. При первом прослушивании музыкальное сопровождение для короткой программы показалось для Ильи непривычным: в нём не было привычного давления, ярко выраженного ритма или очевидной структуры, за которую можно зацепиться с первого раза. Но в ней была глубина и это постепенно стало восприниматься иначе. Идею подкинул отец на одной из тренировок, считая, что подобный выбор мог раскрыть сына с другой стороны. Он несколько раз говорил, что баллы, полученные на чемпионате мира 2026 — это подарок от судей с ожиданием, что Илья оправдает его. Как бы все фанаты не боготворили Малинина, его тренерский штаб и он сам в глубине души понимали, в компонентах просадка большая и на фоне изящных японцев, американский спортсмен выглядел, как мячик-попрыгунчик, что делает сложнейшие элементы, но программы за ними не видно. Рафаэль много раз пытался объяснить, что им нужно делать упор на подачу, в технической составляющей они уже доказали миру, что Илья Малинин такой один. Музыка Ханса Циммера к фильму "Интерстеллар" не начиналась резко, она будто возникала из пространства, заполняя его постепенно, и Илья вошёл в неё так же аккуратно без рывка. Он много времени тратил на тренировках, чтобы показать небывалую для него легкость. Первые шаги были выверенными. Корпус собран, плечи спокойны, взгляд — вперёд, но не цепляющийся ни за что конкретное. Он слышал музыку, но не следовал ей, каждый поворот лезвия ложился в ритм, который ощущался скорее телом, чем слухом. Переход к первому прыжку пришёл естественно. Разгон был чистым, дуга идеальной, будто ожившая иллюстрация из учебных пособий для фигуристов . Он вошёл в четверной лутц без сомнений, с привычной точностью, но в воздухе что-то сместилось — неуловимо, почти незаметно. Приземление получилось жёстче, чем он рассчитывал. Лезвие чуть повело в сторону. Он удержался, но момент уже был другим, не таким идеальными как он хотел показать зрителям во Франции. Илья не позволил этому отразиться внешне. Он продолжил движение, как будто ничего не произошло, но внутри коротко зафиксировал свой сбой. Музыка тем временем набирала глубину, и следующий элемент четверной аксель — вот оно триумфальное возвращение Бога четверных прыжков. В Праге он не смог, так может вот сейчас настанет тот самый момент. В заходе на коронный элемент всё шло по привычной траектории, но за секунду, когда тело уже было готово к заходу, он сделал микропаузу внутри движения, едва заметную, почти инстинктивную. И в голове появился страх, что нельзя. Слишком большой риск. Илья отпустил изначальную задачу и вместо четверного выполнил тройной аксель. Без внешнего сбоя, без потери ритма, как будто программа сама позволила ему сделать шаг назад, чтобы остаться в потоке. Элемент получился чистейшим, с красивым, размашистым выездом. Зал ликовал. Слышать аплодисменты с трибун, всяко приятнее, чем тяжелые вздохи и гул обсуждений. И вместе с этим тройным акселем что-то в программе изменилось окончательно. Дальше Илья не пытался возвращаться к прежней сдержанности. Движения стали чуть свободнее, дыхание выровнялось и спортсмен ощутил, что самое страшное позади. Он перестал удерживать каждую деталь с прежним усилием, позволив программе идти своим чередом, получая удовольствие от проката, а не управлять им до миллиметра. Четверной тулуп в каскаде с тройным тулупом вышел уверенно. Без лишнего напряжения, без борьбы за идеальность. Просто выполненный элемент — в нужный момент, в нужном состоянии. Дорожка шагов легла на музыку глубже, чем раньше. Он начал слышать паузы между нотами, перенос веса стал мягче, вращения — собранными и устойчивыми. Уровни дорожек и вращений уходили в четверку без видимых усилий — тело работало идеально, когда контроль стал менее сильным.Он довёл прокат до конца, как и должен был. Но когда музыка начала затихать, Илья уже знал, что прокат получился не таким, каким он его представлял. Ошибки не выглядели катастрофой. Но они были. Отец и Рафаэль встретили его со льда и по их реакции было видно, что они остались довольны прокатом, но сам спортсмен нет. Малинин стыдливо принял из рук Романа чехлы, надел на лезвия и натянул олимпийку сборной Америки. Илья сидел на диване в кисс энд край, чуть подавшись вперёд, локти упёрлись на колени, взгляд опущен вниз, на собственные коньки. — Нормально откатал, — сказал отец, похлопывая сына по плечу. — Ты вовремя среагировал и не развалился после лутца. Это показатель. На экране тем временем появлялись оценки. Сумма за короткую программу составила 98,06. Роман бросил взгляд туда, затем снова на сына. Илья натянуто улыбнулся и помахал зрителям, ощущая внутри себя опустошение. Это даже рядом не стояло с его баллами прошлого года на чемпионате мира, результат упал на 13 баллов — это добивало Малинина после и так слабого проката. — Первый после короткой, хорошая позиция перед произвольной, — Рафаэль кивнул фигуристу, пока тот поднимался с дивана. Илья нашёл силы лишь ответить кивком.

***

      Раздевалка постепенно опустела. Сначала ушли тренеры, потом кто-то из команды, переговариваясь вполголоса уже в коридоре. Дверь закрылась не до конца, лишь осталась узкая щель, через которую иногда тянуло холодным воздухом и приглушёнными звуками арены. Внутри стало тише, чем обычно бывает после проката. Илья не торопился собираться, будто давая себе время просто пережить этот прокат внутри себя. Мысли возвращались к отдельным моментам: к приземлению с лутца, к короткому решению в заходе на аксель, к тому, как программа изменила направление прямо в процессе. Пётр вошёл без спешки, прошёл внутрь и сел на соседнюю скамью, оставив между ними комфортную дистанцию. — Один остался? — спросил он ровно, без особого подтекста. — Похоже на то, — ответил он так же спокойно, но чуть внимательнее, чем нужно было для простой констатации. Пётр кивнул, снял куртку, положив рядом и распустил волосы, чтобы завязать заново, убрав надоевшие пряди, что так и норовили упасть на лицо. — Тебя мама не заставляет подстричься, — интонация была лёгкой, почти шутливой. — У меня отец священник, — Петя в ответ усмехнулся. — Их не удивить этим. Да, и я уже вроде взрослый парень, могу и сам решить. А ты ещё малыш, а, Илюша? — Малыш? — Малинин удивлено посмотрел на Гуменника. — Хотя, если это комплимент, я могу не спорить. — Это не комплимент, а просто факт, но ты можешь считать это чем хочешь, — прозвучало без укола, но с той самой точностью, которая цепляет сильнее прямой насмешки. Илья на секунду замолчал, а Пётр, будто не придавая этому особого значения, добавил: — Хотя, — он повторил интонацию, с которой говорил соперник. — если тебе нужно подтверждение, могу иногда говорить, что ты взрослый. — По ситуации, — Илья усмехнулся уже чуть заметнее и отвёл взгляд, и именно это лёгкость, с которой он вышел из момента, делало его ответ чуть более ощутимым, чем сами слова. — Не грузись. Малинин замер на долю секунды. Он чуть сильнее сжал пальцы, лежащие на коленях. Это движение было почти незаметным, но в нём проявилось то, что он не озвучивал, то самое внутреннее напряжение, которое не успело найти выход. Илья не знал, как на это реагировать. На секунду он поднял взгляд на Петра. Тот по-прежнему не смотрел на него, возможно, уже пожалел, что затеял это. В Милане они увидели уже на следующий день, тогда эмоции у Малинина чуть остыли, вокруг все пытались его пожалеть и тогда слова Петра, что он всё равно молодец — слились в общем потоке, не получив никакой реакции, кроме усталой улыбки и кивка в знак благодарности. Они просто занимались на тренировке, обменивались шутками и молча наблюдали за женщинами на катке перед их соревнованиями. На секунду Илья даже удивился, что оказывается они немало раз пересекались на Олимпиаде, но никогда они ещё не были вот так просто наедине. Вдвоём в пустой раздевалке. — Легко сказать, — ответил он чуть резче, чем планировал. — Ты-то не профукал элемент. — Профукал? Илья, для человека, который вечно скачет с русского на английский — это уже уровень знания языка на C3, — Гуменник заулыбался, глядя на то, как Илья резко встрепенулся от непонимания ситуации. — У меня папа так говорит, отстань, — Малинин отмахнулся. — Так знай, что ты ничего не профукал, ты всё ещё первый после короткой. Завтра сделай хорошо и медаль твоя. — Ты слишком мотивирующий для соперника, где подвох? Стратегия новая? Взбодрить и выхватить медаль из-под носа? — Ах, точно, — Пётр махнул рукой. — Только ты учти, что я четвёртый и мне нужно обогнать Адама и Юму, но мне приятно, что ты так веришь в мою победу. — Мало ли, вдруг ты и их сейчас пойдёшь мотивировать. — Не, — Петя приподнялся и похлопал по плечу Илью. — Товарищ из всех здесь у меня только ты. — Товарищ? — Илья чуть нахмурился, не сразу уловив, как именно это сказано. Слово прозвучало странно — вроде простое, но с каким-то лишним смыслом. Он на секунду даже смутился, не зная, это дистанция или, наоборот, шаг ближе. — Да, — Пётр уже встал, будто не придавая этому никакого особого значения. — Идём уже отсюда. — Слушай, — он всё-таки решил не отпускать это так просто. — Это у тебя такая версия дружбы или я что-то пропустил? Пётр обернулся через плечо. — А тебя что больше устраивает? — Зависит от условий, — ответил он. — Но товарищ звучит как будто ты сейчас предложишь мне пятилетку. — Могу предложить семиквадку. По новым правилам ты можешь сделать четверной аксель и четверной аксель, а потом тройной риттбергер и четверной лутц, а по сольникам сам накидаешь, — спокойно сказал Пётр, как будто обсуждал нечто вполне рабочее, а не что-то на грани предела возможностей. — Ты так говоришь, будто это просто прогулочный прокат. — В твоём случае почти да, — Гуменник и толкнул дверь в коридор. Шум арены снова накрыл их. Илья вышел следом, уже почти не думая о прокате. Товарищ. Слово было странным. Непривычным. Но в нём не было отстранённости. Скорее наоборот. И он это отметил.

***

      Фигуристы успели пройти лишь несколько метров по коридору, когда впереди мелькнуло движение. Сначала один человек с камерой, стоящий чуть в стороне от основного потока, так, чтобы не бросаться в глаза сразу. Он держал оборудование наготове. Потом ещё двое. Один проверял телефон, но время от времени поднимал взгляд в сторону выхода из раздевалок. Второй стоял полубоком, с микрофоном в руке, кабель аккуратно собран. И почти сразу стало ясно: это не случайность. Не просто проходящие мимо журналисты — они поджидали их. Коридор в этом месте был уже, свет падал сверху холодными прямыми линиями, усиливая ощущение камерности. Любое движение здесь становилось заметнее. Журналисты держались ненавязчиво, но уверенно. Они не переграждали путь полностью, однако оставляли достаточно мало пространства, чтобы пройти мимо, не вступив в контакт. Илья заметил их почти сразу. Он чуть замедлил шаг. Вот он тот самый момент, когда можно засветиться с Петром на публику и заявить об их приятельских отношениях. Это нельзя упускать. Камера впереди уже была направлена на них. — Petr! Ilia! Can we get a quick word? — голоса перекрыли шум арены. — Congratulations on the skate! Ilia, despite the mistake, you’re still in the lead. Any comment? Илья на долю секунды перевёл взгляд на журналиста, затем в камеру. — Errors happen, — сказал он ровно. Меньше всего на свете Илья хотел оправдываться перед прессой. — What matters is how you finish the program. Today you managed to hold it together. Журналист одобрительно кивнул и переключился: — Do you communicate a lot off the ice? It seems there’s good chemistry between you. Petr spoke highly of you in an interview with Elizaveta Tuktamysheva. Are you continuing to arrange joint practices during the Grand Prix stage? Илья чуть повернул голову к Петру — едва заметно, как будто проверяя, в какую сторону сейчас лучше вести ответ. Пётр ответил первым: — A normal working relationship, — Гуменник взял паузу, чтобы составить ответ на английском. — We’re good acquaintances. Yeah, it’s a tradition we’ve kept since the Olympics. Илья на секунду задержал взгляд на нём. Это слово прозвучало почти тем же самым, что и в раздевалке — но теперь, перед камерами, оно приобрело другой вес. — Yes. Журналисты уловили момент, но не стали давить дальше — переключились на следующий вопрос. — Ilya, you mentioned new elements. Should we expect a quintuple Salchow the day after tomorrow? Илья чуть прищурился, но ответил без задержки: — Anything is possible. Пётр едва заметно усмехнулся краем губ. Камеры ещё несколько секунд держались на них, будто ожидая, что кто-то добавит что-то сверх сказанного. Но ни Илья, ни Пётр не дали повода продолжить. Первым вперёд чуть сместился Илья. — Thank you, — добавил он спокойно, уже не в камеру, а просто обозначая конец разговора. Журналисты начали расходиться. Объективы опустились, внимание переключилось на других спортсменов. Они прошли дальше. Только когда расстояние стало достаточным, Пётр коротко усмехнулся. — Good acquaintances, значит, — Илья на секунду остановился. — А тебя что-то не устраивает? — спросил Гуменник и в его голосе мелькнуло что-то ироничное. — Нет, — ответил он, пряча руки в карманы куртки. — Всё правильно. Для прессы — это хорошо. — Для прессы, — размышляя над его словами, повторил Петя. Илья чувствовал, что молчать сейчас — это значит оставить эту тему висеть между ними, недоговорённой. Он ненавидел это. Вся его жизнь была построена на том, чтобы всё было ясно, разложено по полкам, понятно. А здесь, с Петром, всё время возникало что-то, что не укладывалось в привычный уклад жизни. — А если не для прессы, то кто мы? — Малинин резко остановился и спросил, глядя прямо перед собой. — Ты хочешь, чтобы это называлось? — удивился Петя, такой исход событий он не ожидал. Все эти дни Пётр был уверен, что Илье не нужна дружба. Что он просто ищет компанию на этапе, новый интерес, возможность скоротать время между тренировками. Может быть, даже способ получше узнать соперника. Пётр не обижался. Он сам не был склонен к быстрым сближениям, и дистанция его вполне устраивала. Русский даже был благодарен за то, что тот не давит, не лезет в душу, не требует ответной откровенности. Но Илье было не всё равно. И это открытие оказалось таким неожиданным, настолько тёплым, что Пётр почувствовал, как где-то в груди разливается непривычное чувство. Не жалость, он не любил жалеть. Скорее удивление, смешанное с нежностью. Гуменник всё хорошо обдумал и выпалил: — Товарищи подойдёт? Пётр Гуменник, который так старательно держал дистанцию, который смотрел на него с вежливой отстранённостью и сдержанно отвечал на сообщения — этот тот самый Пётр только что смотрел на него с участием. С тем самым выражением, которое Илья научился распознавать у людей, которые начинали ему доверять. Он не был уверен, что спортсмен клюнет на этот крючок. Русские фигуристы — народ скрытный, они не любят открываться соперникам. Но Гуменник оказался проще. Добрее, что ли. Или просто более одиноким, чем казалось. Илья не знал и не хотел знать. Ему было достаточно того, что сработало. — Товарищи, — повторил Илья, и в этот раз слово прозвучало мягче, словно он пробовал его на вкус. — Я думал, ты скажешь, что мы простые знакомые, так бегаем по одному льду. — Я уже сказал знакомые на камеру, — Пётр усмехнулся, и в его усмешке не было горечи. — А здесь, по-моему, можно быть честнее. — Тогда пока, товарищ, — сказал Илья, и в его голосе не было привычной настойчивости. — Пока, товарищ. Малинин приобнял Гуменника перед уходом. Сначала Пётр стоял, будто застыл от неожиданного радушного жеста, но в ту же секунду его ладонь осторожно прикоснулась к лопаткам американского спортсмена. Твёрдые даже в объятиях, Илья не умел расслабляться до конца. Пётр не стал его торопить. Он просто держал руку там, чувствуя, как бьётся чужое сердце — слишком часто для того, кто привык всё контролировать. Объятие было не крепким, каким обмениваются старые друзья. Оно было осторожным, как будто Илья сам не до конца верил, что ему позволят. — Спасибо, — прошептал Илья куда-то в плечо, и голос его был глухим, почти неслышным. — За что? — так же тихо спросил Пётр. — За то, что не оттолкнул. Эти слова упали в тишину коридора и затихли, не требуя ответа. Пётр не нашёл, что сказать. Он просто стоял, чувствуя тепло чужого тела, чужого дыхания, чужой усталости, которая вдруг стала почти своей. И в этом молчании, в неловком жесте было что-то, что не нуждалось в названиях. Просто два человека, которые нашли друг друга в этом огромном, шумном мире фигурного катания, и не знали, что с этим делать, но уже не хотели отпускать. Какой же ты всё-таки странный, Малинин. Подумал Гуменник и улыбнулся своим мыслям. Потому что странный — это неплохо. Потому что странный, значит живой. А живого, настоящего человека за маской олимпийского чемпиона Пётр увидел впервые. И это, наверное, стоило всех неловких объятий в мире.

***

      Илья сунул руки глубже в карманы и сжал кулаки, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь. Объятие сработало лучше, чем он ожидал. Пётр не отстранился. Пётр ответил. Он мой. Пронеслось в голове у Ильи, и мысль эта разлилась по телу приятной, тягучей теплотой. Не любовь, не привязанность — власть и контроль. Понимание того, что теперь этот спокойный, непробиваемый русский парень будет думать о нём. Будет вспоминать это объятие, будет прокручивать в голове их разговор, будет искать встречи. Илья знал это чувство. Оно приходило всегда, когда он завоевывал не пьедестал, а человека. Когда он становился для кого-то важным, значимым, необходимым. Пётр Гуменник, который так старательно держал дистанцию, который смотрел на него с вежливой отстранённостью — этот самый Петя только что прижимал его к себе и гладил по спине. Илья чувствовал его ладонь даже сейчас, через ткань куртки. Тёплую, осторожную, принимающую. Он завернул за угол и наконец позволил себе широко улыбнуться. Малинин достал ключ-карту и зашёл в номер, ощущая всю важность сегодняшнего дня. Отец думал, что сын просто отпустил неудачи во время проката и радовался, но правда была чуть глубже и знать всё ему было не обязательно. Захлопнув дверь номера, прислонился к ней спиной и выдохнул. В коридоре отеля ещё звучали шаги, где-то за стеной работал телевизор, но здесь, в этой маленькой комнате с задернутыми шторами, начинался его триумфальный вечер. Вся лента новостей пестрела заголовками и комментариями фанатов, что за пару часов успели наделать шума в социальных сетях, так как очень соскучились по взаимодействиям со стороны фигуристов. На экране мелькали посты, эдиты, а особо талантливые люди уже успели наклепать новую порцию мемов и активно обменивались смешными скринами и фразами из мини-интервью в комментариях. Илья наслаждался этим и понимал, что на место бесконечной жалости, успевшей залезть ему под кожу.

«Малинин и Гуменник: дружба, которая вдохновляет»,

«Илья и Петр — новый эталон спортивного братства».

Фотографии с прокатов, кадры из коридора, как они улыбаются друг другу, как Илья кладёт руку на плечо Петра, а он смотрит на него тем самым тёплым взглядом. Кто-то смонтировал видео под Эйнауди, то самое, где Гуменник падает с флипа на контрольных прокатах, и потом чисто приземляет аксель, а рядом кадры с Ильёй и его короткой программы с Гран-При. Илья посмотрел это видео три раза. На третьем он заметил, что музыка идеально попадает в ритм их движений, и невольно задумался: кто бы это ни сделал, он понимает в монтаже больше, чем любой журналист.

«Петя такой пластичный, а Илья такой мощный — вместе они world domination» «Когда уже совместное шоу?» «Малинин, возьми Петю в тур по США, пожалуйста!»

«Малинник — наше всё. Славяне рулят!»

Он сохранил видео в память телефона. Не для того, чтобы пересматривать, а для того, чтобы потом, если понадобится, показать Пете: «Смотри, как нас любят. Мы не можем их разочаровать». Илья знал, как работает чувство ответственности перед публикой. Пётр, который так трепетно относится к своим зрителям, не захочет разрушить ту историю, которую уже начали писать фанаты. А Илья будет аккуратно подливать масла в огонь. Новый пост, новая фотография, новое тёплое слово. И Пётр будет думать, что это спонтанно. Что это от души. А на самом деле — каждая деталь будет продумана. Илья прошёл вглубь комнаты, положил телефон на тумбочку рядом с кроватью и подошёл к окну, раздвинув шторы. Внизу горел город, такой чужой, французский, но сейчас он чувствовал его своим. Потому что здесь, в этом городе, он сделал ещё один шаг к тому, чтобы стать не просто чемпионом. Легендой. Той, которую любят не за медали, а за медийный образ, что в будущем будет играть ему на руку. За милую дружбу с русским мальчиком, который даже не подозревает, как идеально вписался в его шахматную партию. Малинин посмотрел на своё отражение в стекле. Уставшее, но довольно-холодное лицо. В глазах тот самый блеск, который он прятал от Петеньки, от камер, от всего мира. Блеск победителя. Не на льду, а в игре, где нет правил, но есть ставки. И ставки эти — не медали. Они выше. Власть над чужим доверием. Умение заставить другого думать, что он тебе небезразличен, когда на самом деле он — всего лишь инструмент. — Fool, — тихо, почти ласково сказал Илья своему отражению. — Как легко ты купился на это, товарищ. На одно объятие. На пару тёплых слов. Стоило один раз показать, что мне больно и ты стал моим. Тот думал, что между ними что-то настоящее, что Илья открывается, становится уязвимым. Спортсмен помнил это прикосновение до сих пор. Оно было тёплым, и в этом была такая беззащитная искренность, что Илье захотелось рассмеяться. Прямо там, в объятиях. Потому что Пётр Гуменник, который так старательно держал дистанцию в переписках этот месяц, который смотрел на него с вежливой отстранённостью, этот Пётр только что раскрылся. Добровольно. Ложась обратно на кровать, Малинин натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. В темноте перед ним снова встало лицо Петра. Илья представил, что держит это лицо в ладонях, сжимает, чувствует, как под пальцами хрустит чужая воля. И от этого представления по телу разлилась тёплая, тягучая волна удовольствия, сравнимая с животным наслаждением. Он представил, что Пётр сейчас рядом. Не в коридоре, а на расстоянии вытянутой руки, в этой комнате. Стоит перед ним беззащитный, с этим спокойным лицом. Илья чувствовал, как кровь приливает к паху, как тело начинает требовать разрядки. Ему хотелось не просто сжать чужое запястье, ему хотелось прижать Петра к стене, почувствовать под ладонями его грудную клетку, как сердце соперника вот-вот выпрыгнет из груди под натиском Ильи, его дыхание. Пульс человека, который потерял контроль. Который отдал себя в чужие руки. Илья закрыл глаза и почувствовал, как медленно проваливается в сон. Ему снился лёд. Идеально ровный, без единой трещины, без следов от лезвий. Казалось, что он видел в нём своё отражение. Илья ступил на лёд босой ногой и мир сузился до одной-единственной точки, где кожа встретилась с поверхностью. Холод ударил сразу, не предупреждая, а как удар. Он врезался в стопу, мгновенно взбежал по нервным окончаниям вверх, к лодыжке, к икре, заставив мышцы рефлекторно сжаться. Парень замер и его пальцы поджались сами собой, пытаясь оторваться от этого обжигающего холода. Но лёд не отпускал. Он прилипал к влажной коже, обжигал, кусал, напоминая, что здесь не место плоти. Французская арена была пустой: ни зрителей, ни судей, никого, кроме силуэта в противоположной стороне. Малинин увидел Петю. Тот стоял на том же льду, тоже босиком, и его лицо не отображало никаких эмоций. Он просто смотрел и ждал. Илья почти добежал до Петра, когда ступни перестали слушаться окончательно. Упав на колени, обхватил его длинные ноги своими руками и уткнулся носом куда-то в область колен, пытаясь согреть. Пётр наклонился, коснулся его макушки, и от этого прикосновения по телу разлилась волна тепла. Илья поднял голову, встретил его взгляд и понял, что ничего уже не имеет значения. — Ты пришёл, — сказал Гуменник, и голос его звучал не так, как в жизни, а чуть тише, с хрипотцой. — А ты ждал? — спросил Илья, и голос его тоже был чужим, почти грудным. Во сне он вздрогнул от неожиданности. — Петенька, ты ждал меня? — Ждал, — ответил так, как будто он знал, что Илья придёт, и готов был стоять здесь на льду сколько угодно. — Ты же знал, что я жду. — Откуда мне знать? — спросил Илья, и голос его дрогнул. — Ты никогда не говоришь, что чувствуешь. — А ты спрашивал? — Пётр опустился на корточки, оказавшись с ним почти на одном уровне. Теперь их лица разделяло только дыхание. — Ты всегда говоришь сам. О себе. О своих планах. О своих страхах. А меня не спрашиваешь. — Сейчас? — спросил Илья, проводя пальцами по скуле собеседника. — Теплее, — Пётр прикрыл глаза, и его ресницы дрогнули. — Ещё. Илья наклонился, поцеловал его, но не в губы, в уголок рта. Пётр выдохнул. Он коснулся сначала верхней губы, потом нижней, затягивая Гуменника в поцелуй и Пётр отвечал. Это было осторожно, но в этом жесте читалось столько доверия, что у Ильи закружилась голова. Мир перестал существовать. Малинин чувствовал, как его пальцы скользят по спине, вцепляются в ткань футболки, не желая отпускать. Чувствовал, как их дыхание смешивается в одно горячее и влажное. Илья углубил поцелуй, неосознанно прижимая Петра к себе, и тот подался навстречу всем телом. Рука Ильи скользнула к затылку Петра, пальцы запутались в шелковистых волосах. Он чувствовал, как Пётр тает под его ладонями, как он становится податливым. Илья целовал его в губы, в уголки, в щёки, в закрытые веки, и каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко, в том месте, куда он не заглядывал годами. Илья понял, что это сон, но ему не хотелось просыпаться и побыть в этом наваждении ещё немного.