По плану чувств не было

      Илья проснулся от того, что в номере было слишком жарко. Он лежал на спине, раскинувшись по всему матрацу, одеяло сбилось к ногам, футболка задралась, открывая живот. В комнату сквозь щель в шторах пробивался бледный утренний свет. Где-то за стеной слышались шаги — отель просыпался. Но парень лежал неподвижно, чувствуя, как простыня под ним намокла от пота. Воздух в комнате казался тяжёлым, почти осязаемым, и каждый вдох отдавался где-то в груди тупым, давящим ощущением. Сердце билось слишком часто, слишком громко, он ощущал как сдавливало в висках, а в горле стоял ком. Ткань футболки неприятно липла к коже, напоминая о том, что он спал беспокойно, ворочался, сжимал подушку. В голове всплывали фрагменты из сна. Пустая арена, холод под босыми ступнями, который был невыносимым, прожигающим. Помнил, как опустился на колени, обхватывая чужие ноги, как уткнулся носом в колено, как вдыхал запах морозной свежести, смешанный с теплом и чем-то пряным. Помнил, как Пётр коснулся его макушки, и от этого прикосновения по телу разлилось то самое тепло. А потом поцелуй. Руки, скользящие по спине, изучающие каждый миллиметр его тела, как подавался навстречу, как дрожал. Илья помнил всё. До последней секунды, до последнего вздоха. И сейчас, лёжа в этой постели, он чувствовал, как кровь приливает к паху, как тяжелеет низ живота, как член упирается в ткань боксеров, требуя внимания. Возбуждение было острым, почти болезненным. Илья зажмурился, попытался думать о чём-то другом. О завтрашней произвольной, о сегодняшней тренировке, о технике, о том, что нужно выиграть. Но перед глазами всё равно стояло лицо Пети, вызывающее доверие и способное укротить нрав самого Малинина. — Fucking hell , — выдохнул, сжимая кулаки. Илья перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, надеясь, что давление поможет унять эту пульсирующую, навязчивую волну. Но подушка еле заметно пахла стиральным порошком, дорогим и настолько приятным, слегка отвлекая от навязчивых мыслей, как вдруг он остро захотел, чтобы она пахла Петей. Тем самым, неуловимым ароматом, что исходил от соперника. Тошнота неожиданно подкатила к горлу и Илья повернул голову вбок, посмотрел на скомканную простыню, на свои дрожащие пальцы, и понял: оставаться здесь — значит утонуть в этом. Он резко сел, скинул ноги с кровати. Пол был прохладным, и это отрезвляло, но не до конца. — Stop, — сказал Илья вслух. Голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. В ванной Малинин даже не взглянул на своё отражение. Включил воду на максимум, почти кипяток. Разделся, сбрасывая футболку и боксеры на пол, и шагнул под струи. Горячая вода обожгла спину, и Илья зашипел, но не отступил. Он хотел боли. Он хотел, чтобы она перекрыла то мерзкое, липкое удовольствие, которое только что сотрясало его тело. Фигурист пытался не думать о том, как его губы касались лица Гуменника. Не думать о том, как он шептал имя Пети. Не думать о том, как хотел быть на коленях, чувствовать чужую руку на своих волосах. Вода текла по спине, но не смывала воспоминания. Они въелись в него. Илья взял мыло, что выдавали в отеле и начал яростно тереть кожу. Грудь, плечи, живот, бёдра. Он тёр до красноты, словно пытался содрать с себя не только грязь, но и саму память о том, что случилось этим утром. Мыльная пена стекала вниз, смешиваясь с водой, и Илья смотрел, как она уходит в сливное отверстие. Малинин стоял, прижавшись лбом к плитке, и перед глазами снова вставало оно — наваждение, от которого невозможно было оторваться. В мыслях Петя напротив, смотрит сверху вниз, и в его взгляде только пронзительный холод. Тот самый спокойный, ледяной, который Илья видел в его глазах вчера, когда Пётр назвал их товарищами. Это не отталкивало, наоборот, притягивало. Он сам дал ему эту власть. Сам. Никто не заставлял его падать на колени. Малинин просто захотел отдать контроль, перестать быть лучшим и перестать нести этот бесконечный груз ответственности. И Петя принял. Рука Ильи скользнула вниз, обхватила член, но он не начал двигаться сразу. Он хотел продлить это чувство — быть на коленях перед ним, чувствуя себя слабым и беззащитным. От этого член становился только твёрже. В фантазиях Пётр наклоняется, запускает жёстко пальцы в его мокрые волосы. Сжимает пряди у корней, тянет, заставляя Илью запрокинуть голову, а тот подчиняется. Он чувствует, как боль от натяжения кожи смешивается с удовольствием, как по телу пробегает дрожь. — Хороший, — Илья представляет, как Петя шепчет ему это на ухо, а от этого внутри всё замирает. — Мой хороший. Я никуда не уйду. Ты мой. Помнишь? Ты сам сказал. Пальцы обхватили крепче член, и по телу пробежала первая судорога удовольствия. Илья не сдерживал стона. Он позволил себе быть громким, быть настоящим, быть тем, кто он есть. Человеком, который устал быть лучшим. Который хочет просто упасть на колени и чувствовать, как чужое спокойствие заливает его внутреннее безумие. Малинин представил, что Петя сейчас здесь. Стоит на коленях напротив, смотрит ему в глаза, и в его взгляде на место холода приходит принятие. Илья тянется к нему, целует жадно, глубоко, не отпуская. Чувствует, как язык Петра сплетается с его языком, как руки скользят по спине, притягивая ближе. Он чувствует тепло чужого тела, влажность кожи, биение сердца. И это сердце бьётся ровно. — Take me , — шепчет Илья, не узнавая своего голоса. По лицу вместе с каплями воды, стекают слёзы от ощущения, что он упал на самое дно, стоя и мастурбируя в ванной на человека, которого месяц назад не воспринимал всерьёз. Возбуждение достигло той точки, где уже невозможно было ни думать, ни сопротивляться. Оно пульсировало в висках, на кончиках пальцев, в каждой клетке, заполняя собой всё пространство. Илья замер в этом предразрядном напряжении, когда время растягивается, а каждое ощущение становится почти болезненным. Илья чувствовал, как время сжимается в тугую пружину. Пальцы всё быстрее скользили по члену, сжимая орган, что остро реагировал на прикосновения. Он ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Напряжение внутри достигало предела, а горячий, тугой узел внизу живота заставил парня чуть согнуться. И когда пик резко наконец наступил, Илья выгнулся, прижимаясь лицом к сгибу локтя, заглушая стон, закусил губу практически до крови. Мир взорвался белыми вспышками перед закрытыми глазами. Тело сотрясала крупная дрожь, идущая из самого центра, из того места, где он прятал всё, чему не хотел давать имя. Удовольствие накатывало волнами, горячими, липкими, смешиваясь со стыдом, со злостью, с отвращением к самому себе. Этим утром, когда ещё можно было отступить, но Малинин не захотел. Он позволил себе упасть. Илья открыл глаза, посмотрел на свои руки: красные, распаренные, всё ещё дрожащие и со следами семени. Он ненавидел их. Ненавидел себя за эту слабость, за эту потребность, за это унизительное take me, которое он выкрикивал в пустоту. — Filth , — прошептал он, и слово прозвучало приговором. Малинин выключил воду, вышел из душа и натянул на бёдра полотенце. Подошёл к зеркалу там на него смотрело чужое лицо. Илья провёл пальцами по губам и внутри снова что-то дрогнуло. — You're pathetic , — Илья отвернулся и вышел из ванной. Джинсы, футболка, толстовка — всё чистое, свежее, пахнущее кондиционером. Илья одевался медленно, механически, и вдруг поймал себя на мысли, что боится выходить из номера. Потому что там, внизу, в кафе, его ждал Пётр. Парень не знал, сможет ли смотреть на него после того, что было в душе, но давать слабину нельзя, схватив ключ-карту, он вышел из номера. Где-то глубоко, там, куда он не заглядывал, голос шептал: «Ты уже не контролируешь. Он контролирует тебя. И ты сам этого хотел». Илья зашёл в лифт, и двери закрылись, отрезая его от комнаты, где он оставил часть себя. Ту, что хотела подчиниться. Ту, что шептала чужое имя. Двери столовой открылись. Она встретила его гулом, звоном посуды, запахом кофе и выпечки, впрочем как всегда. Обычное утро в обычном отеле, где никто не знает, что пятнадцать минут назад фигурист сборной США стоял под горячим душем и кончал на имя своего главного конкурента. Спортсмены, тренеры, технический персонал — все кружили вокруг шведского стола, нагружая тарелки омлетом, брокколи, курицей, рисом, салатами и многим другим. Илья почувствовал, как внутри всё сжалось. За дальним столиком у окна — российская сборная. Илья увидел их всех сразу: Александра Степанова с телефоном в руках выглядела немного напряженной, потому что сегодня выступали танцоры и это был их первый международный выход с Букиным за четыре с половиной года. Козловский что-то жевал с абсолютно каменным лицом, он был не в самом лучшем настроении, потому что вчера они с Бойковой допустили ошибку на выбросе, и в силу низких компонентов, быстро опустились на четвертое промежуточное место. Адели нигде не было видно, она скорее всего задерживалась с последней тренировки перед короткой у женщин. И Петя, мать его, Гуменник. Пётр сидел спиной к Илье, что ему было только на руку, и фигурист быстро проскользнул к шведскому столу. — О, смотрите, к нам пришёл великий! — Эндрю Торгашев отодвинулся, когда Малинин подошёл с подносом к ним. — А мы уж думали, ты решил завтракать с русскими. Ты там с Гуменником вчера так мило беседовал, когда вас двоих поймали журналисты. — Отвали, Торгашев, — усмехнулся Илья, плюхаясь на стул между Эмбер и Максом. — Ой, какой нежный. Илья, тебя ждать на нашем выступлении сегодня? — рассмеялась Мэдисон Чок, но тут же вернулась к своему тосту с авокадо Малинин кивнул ей. За столом сидели свои. Те, кто знал его годами. Пёстрая компания американских фигуристов, которые говорили на своём языке, шутили дурацкие шутки, и от этого Илье должно было стать легче, но напряжение его не отпускало. — Илья, подвинь хоть тарелку, — Эмбер толкнула его локтем. — Ты бледный как смерть. Они вместе тренировались в США, пересекались на сборах, соревнованиях, шоу. И если по возрасту разница была небольшой, то по ощущениям Эмбер всегда чувствовала себя старшей. Может быть, потому что Малинин часто вёл себя как мальчишка: заносчивый, резкий, иногда грубый, любящий снимать всё вокруг и есть шоколадки перед стартами, но внутри был невероятно ранимым. И сейчас, сидя за этим столом, Эмбер смотрела на него и не узнавала. не просто бледный, а болезненно серый. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию, руки трясутся, даже когда он просто держал вилку. Илья не ел, он ковырял рис, превращая его в месиво из крупы и овощей, метая взгляд каждые несколько секунд в сторону российского стола. Гленн переглянулась с Максимом. Тот кивнул в знак того, что тоже заметил странности в первом номере мужской одиночки. — Спал плохо, — отрезал он, кладя в рот немного еды, жуя её без особого энтузиазма. — Илья, — она дотронулась до его руки, накрывая его ладонь своей, — ты в порядке? — Да. — У тебя руки трясутся, — вставил Макс, и Эмбер мысленно поблагодарила его за то, что он сказал вслух слова, которые она боялась произнести. — Я не мог уснуть всю ночь из-за духоты, — Илья скинул ладонь Эмбер и спрятал свободную руку под стол. — Натощак выпил две банки энергетика, чуть позже пройдёт. Алиса Лью, сидевшая напротив, поджала губы. Изабо отложила вилку и внимательно посмотрела на Малинина. — Илья, ты с нами? — спросила Алиса. — Ты как будто в другом месте. — Здесь я, — ответил он, не поднимая глаз. — Ну да, видно, — фыркнул Дэнни О’Ши, но под столом Элли Кам толкнула его ногой, чтобы тот заткнулся. — Малыш, ты всегда можешь с нами поделиться своими проблемами. Мы же семья, помнишь? — Элли улыбнулась. — Всё нормально, — Илья наконец поднял взгляд. — Просто голова болит. — Я тебе дам таблетку, — предложила Эмбер. — У меня есть обезбол в сумочке. — Не надо, — отрезал он слишком грубо прозвучали слова, адресованные той, кто переживала за него. Алиса Ефимова, сидевшая через два стула от него, толкнула Митрофанова локтем и шепнула: — Он какой-то дерганый, — Миша чуть заметно кивнул, но вслух ничего не ответил. Эмбер громко вздохнула, натянула улыбку и решила сменить тему, видя, что Илья психанёт, если команда продолжит докапывать его: — Изабо, ты такая умничка, я видела вчера на тренировке твой тройной аксель. Левито, которая как раз дожевывала овсянку, удивлённо моргнула. Переход был слишком резким, даже для Эмбер, но девушка быстро сориентировалась, прочитав в глазах Гленн, мольбу подыграть ей. — Спасибо! — Изабо выпрямилась, её лицо озарилось искренней радостью. — Да, мы с тренерским штабом всё межсезонье бились об него. Немного изменили постановку корпуса на выезде. Раньше я слишком сильно заваливала плечо вперёд, а теперь держу спину жёстче. Разница в два-три сантиметра в высоте, но они решают, сама знаешь. Кто тут королева тройного акселя? — И ребра стали чище, — Макс тоже решил поддержать диалог. — Миша, Алиса, поздравляю с победой в короткой программе — это было что-то невероятно. Вы японцам даже шанса на победу не оставили, удачи в произвольной. — Спасибо, Макс, — ответила Алиса, и её голос звучал с лёгким акцентом, в котором угадывались и финские, и русские нотки. — Мы сами не ожидали, что так чисто выкатаем. Миша вчера на разминке чуть не сорвал поддержку, я думала, сердце остановится. Он поймал меня в последний момент, мой герой, — Ефимова посмеялась, кладя голову на плечо мужа. — Не преувеличивай, — Миша качнул головой, но в его глазах блестело удовольствие. — Я бы себя не простил, если с тобой что-нибудь случилось на тренировке. В груди у Ильи разлилась тягучая тоска, похожая на ту, что бывает, когда смотришь на витрину с чем-то очень дорогим и заведомо недоступным. Он поймал себя на том, что смотрит на пальцы Миши, те самые, которые поймали Алису её в последний момент. Сильные, надёжные, такие родные для девушки. И вдруг остро, почти физически захотелось, чтобы такие же пальцы лежали на его собственной спине. Чтобы кто-то сказал про него: «Я бы себя не простил, если с тобой что-нибудь случилось». Илья отложил тарелку с остатками риса и откусил яблоко, не чувствуя вкуса, продолжая слушать. Гленн с Лю шутили и громко смеялись, Элли с Дэнни подкалывали друг друга, Чок и Бейтс быстро попрощались и сказали, что им пора в зал, чтобы отработать хореографию к сегодняшнему выступлению, все были чем-то заняты, а Алиса с Мишей просто сидели рядом, и их тела сами собой тянулись друг к другу. Без надрыва, как будто они дышали одним воздухом. Когда в диалоге Наумов что-то вбросил про Олимпийские игры, то Ефимова не стала опускать глаза , она просто взяла Мишу за руку под столом и улыбнулась, не привлекая к их паре излишнее внимание. Казалось, что это заметил только Илья. Они проиграли в кабинетах, в очередях, в бумажках и продолжили работать — вместе. — Вы справитесь, — сказал он вслух. Твёрже, чем ожидал от себя и подмигнул Алисе. — У вас всё получится. Будем этим же составом в Альпах. Все обернулись. Алиса посмотрела на него с мягким удивлением, в уголках её глаз блеснуло что-то тёплое. Миша кивнул серьёзно, в этом жесте читалось уважение. — Спасибо, Илья, — тихо сказала Алиса. — Надеюсь у нас у всех получится. После слов Ильи за столом на секунду воцарилась тишина, та самая, когда все обдумывают произошедшее. А потом Макс Наумов, который до этого крутил в руках пустую кофейную чашку, вдруг ухмыльнулся и громко произнёс: — Ого, Илья Малинин сказал что-то воодушевляющее с февраля. Записывайте дату, народ. Это исторический момент. Эмбер, ты ведёшь запись? — А я говорил! — подхватил Эндрю, откладывая вилку. — У него просто коготки острые, стоит убрать, так совсем очаровательный котёнок. Эмбер тяжело вздохнула, закатывая глаза и складывая руки на груди: — Макс, ладно Торгашев любит у нас подколоть всех вокруг, а ты куда лезешь? — Кто котёнок? — Илья подхватил шутку парней, в его голосе не было злости, а скорее мальчишеское желание немного позакусываться. — Я тебя урою, Торгашев. Завтра на произвольной лично принесу салфетки для твоих слёз. — Ой, смотрите, какой грозный, — Эндрю театрально прижал руку к груди. — Котёнок показывает когти. Эмбер, страшно? — Вам обоим станет страшно, — отрезала девушка, но в её голосе слышалось облегчение. — Особенно после того, как Илья реально принесёт салфетки. Он же мстительный, аккуратнее с ним. — Она права, — кивнул Миша, всё ещё держась за руку Алисы. — Я бы на вашем месте не шутил с человеком, который делает четверной аксель даже во сне. — Да, а ещё я сплю в обнимку с коньками, если тебе вдруг интересно, Эндрю, — Илья смял салфетку, сделав вид — что целится, кинул её в Торгашёва. Элли засмеялась так громко, откинувшись на спинку, что на них оглянулись с соседнего стола. Дэнни пришлось придержать её за плечо, чтобы она не свалилась со стула. Илья провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями, и вдруг поймал себя на том, что действительно не хочет уходить. Не хочет сбегать в номер, закрываться от всех и смотреть в потолок. Хочется остаться здесь, среди этого шума, этих подколов и бесконечной возни. Малинин схватил чей-то банан, что лежал без дела на столе. — Это мой, — вяло возмутился Максим и потянулся к приятелю. — Теперь мой, — Илья уже чистил банан, пытаясь спрятаться за Эмбер. — Главное, чтобы не подавился от усердия, — пошутил Миша, когда Малинин откусил фрукт. Илья сделал вид, что не слышит, но внутри разливалось странное, давно забытое чувство. Они же действительно его вторая семья, но после Милана что-то сломалось в нём и без каких-то объяснений Малинин просто взял и отдалился от ребят, которые ценили его. Даже после второго места в команднике никто из них не осудил фигуриста, а, напротив, поддерживали. Банан был съеден. Илья смял кожуру, положил её на край тарелки, а затем поднял глаза на Эмбер. — Ты говорила про обезбол? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Да, — она моментально посерьёзнела. — Болит? — Немного. Гленн полезла в сумку, достала блистер и протянула ему. Илья взял таблетку, запил водой из своей бутылки и выдохнул. — Спасибо, — сказал он, глядя в сторону. — Не за что, братец, — ответила Эмбер и сжала его запястье на секунду.

***

      Коридор отеля тянулся бесконечной, мягко освещённой лентой. Ковровая дорожка приглушала шаги, и Илья шёл, стараясь ступать ровно, хотя внутри всё колотилось в каком-то диком ритме. Он только что попрощался с Эмбер и остальными, отказался от предложения подняться в номер к Максиму, где решила немного посидеть его команда сославшись на то, что хочет пройтись и побыть немного наедине. На самом деле он просто не мог больше сидеть на месте. Мысли кипели, обжигали, и единственным спасением было движение — механическое, пустое, не требующее работу мыслительных процессов. Илья почти дошёл до поворота, когда дверь одного из номеров резко открылась, и из неё, не глядя по сторонам, вышел Пётр, мать его, Гуменник. Он не успел ни затормозить, ни отшатнуться — они столкнулись плечами, и Гуменник, потеряв равновесие, на секунду прижался к нему, восстанавливая устойчивость. — Ой, прости, — выдохнул Пётр, поднимая голову. Он был чуть удивлённым, явно не ожидая ни встречи, ни такого тесного контакта. — Привет, товарищ. Илья замер. Плечо, которого коснулся Пётр, горело. Сквозь ткань толстовки он чувствовал чужое тепло, и это было невыносимо — и сладко, и мучительно одновременно. Он сглотнул, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ничего, бывает, — выдавил он. — И тебе привет, товарищ. Пётр поправил лямку рюкзака, оглянулся на дверь, из которой вышел, и пояснил: — Я к Аделе заходил. У неё сегодня короткая программа, волнуется очень. Думал, может, поддержу. Ну, знаешь, по-свойски. Она вроде успокоилась немного. — Понимаю, — кивнул Илья, хотя на самом деле ничего не понимал. Он вообще перестал понимать что-либо с того самого момента, как проснулся в этой проклятой жаркой комнате. Малинин не мог оторваться от Пети. Футболка была чёрной, с длинным рукавом, и обтягивала торс так плотно, что Илья видел каждую линию: широкие плечи, узкую талию, мышцы пресса, угадывающиеся под тканью. Когда Пётр поправлял лямку рюкзака, ткань натянулась на груди, и Илья заметил, как выступают ключицы, как под кожей перекатываются тугие мышцы. В горле пересохло. Спортивные штаны сидели низко на бёдрах, и резинка подчёркивала линию талии, ту самую, которую Илья так хорошо представлял в своих фантазиях. Он смотрел на то, как ткань облегает бёдра, как при каждом движении проступают мышцы, и чувствовал, как внутри разгорается знакомое, тягучее тепло. Низ живота напрягся, и он пошевелился, чтобы принять позу, скрывающую возбуждение. Но самым невыносимым были волосы. Пётр распустил их после душа, и они падали на плечи влажными, тяжёлыми прядями. Некоторые застряли за ушами, открывая шею — длинную, с выступающим кадыком, с ямкой у основания горла. Илья смотрел на эту ямку и представлял, как прижимается туда губами, чувствуя чужое дыхание. Пётр наклонил голову, поправляя прядь, и волосы скользнули по щеке, открывая ухо — мочку. Он представил, как проводит пальцами по этой коже, как Пётр вздрагивает, как прикрывает глаза. По телу пробежала дрожь. — Илья? — голос Петра прозвучал откуда-то издалека. Илья моргнул, пытаясь сфокусироваться. Гуменник смотрел на него с лёгким недоумением, но в глазах уже мелькала та самая искра, от которой Илья терял волю. — А? — выдавил он, чувствуя, как голос садится. — Слушай, — начал Петя. — Ты же всё равно на арену собираешься? Может, поедем вместе? Посмотрим сначала одиночниц, потом танцоров. Аделю и твоих поддержим. Я, честно, не хочу один торчать в отеле весь день перед завтрашним стартом. Малинин почти согласился, почти кивнул, но в голове всплыло утро. Душ. Плитка под лбом. Его собственный голос, умоляющий в пустоту, взять его. Он не мог. Не мог сидеть рядом с Петром, делая вид, что ничего не случилось, когда внутри всё ещё пульсировало воспоминание о том, как он кончал на его имя. — Я, — голос окончательно сел. Илья прочистил горло, стараясь говорить ровно. — Я подойду к сильнейшей разминке у женщин. У меня ещё дела, sorry. Он не смотрел на Петра, в куда-то в сторону, на дверь Аделиного номера, на ковровую дорожку, на свои собственные кроссовки, которые вдруг показались ему невероятно интересными. Он чувствовал, как к щекам приливает кровь, как лицо заливается тем самым проклятым румянцем, который выдаёт его с головой. Чёрт. — Хорошо, — наконец сказал Пётр, и его голос был ровным, без тени разочарования. — Тогда увидимся там. Я займу нам места, если что напишу к какому сектору подходить. — Спасибо, — Илья кивнул, наблюдая как фигура соперника отдаляется. Он стоял, не двигаясь, пока шаги не стихли. Только тогда Малинин позволил себе шумно выдохнуть, с хрипом, упираясь ладонью в стену. — Тряпка, — прошептал он. — Жалкая, никчёмная тряпка. Илья прокручивал в голове их разговор: как он смотрел в пол, как мямлил, как не мог выдавить из себя ни одного нормального слова. Пётр, наверное, уже всё понял. Петя, с его спокойными глазами, с его умением видеть людей насквозь, наверное, уже догадался, что Илья врёт. Что никаких дел нет. Что есть только стыд, желание и утро, которое невозможно вычеркнуть. В лифте он прислонился к зеркальной стене, глядя на своё отражение. Красные глаза, раскрасневшиеся щёки, сжатые губы. Он выглядел так, будто только что проиграл важный бой, хотя это было только начало. Но в глубине души он знал: здесь не было судей, не было баллов, не было четких правил. Здесь был только Пётр — и его собственное падение. И Илья понятия не имел, как подняться.