По плану чувств не было

      Утро началось с громкого, настойчивого стука в дверь, как будто кто-то бил в дверь не рукой, а всем телом. Илья открыл глаза и сразу пожалел об этом. Голова раскалывалась, боль пульсировала и засела в области затылка и висков. Во рту было сухо, как в пустыне, язык прилипал к нёбу, и каждый вдох отдавался горечью. Он лежал на кровати, не раздеваясь, в джинсах и футболке, кроссовки аккуратно лежали рядом, как напоминание о произошедшем ночью.  Стук повторился. Илья попытался встать и чуть не упал, потому что ноги затекли и не слушались. Пол качнулся под ним, и он ухватился за край тумбочки. Парень схватил телефон, но он был разряжен, воткнув его на зарядку, Малинин побрёл в сторону двери, открыв её, на пороге стояли Эмбер и Максим, с выражением, присущим старшему брату, когда младший натворил дел на выпускном.  — Твою мать, Малинин, — выдохнул Макс, окидывая его взглядом с ног до головы. — Доброе утро, ты куда пропал?  — Доброе утро? — Эмбер шагнула внутрь, и от её громкого голоса голова разболелась ещё больше. — Мы тебе десять минут долбились в дверь. Я уже хотела вызывать службу спасения. Ты трубку не брал, на сообщения не отвечал с ночи.  Твой отец в бешенстве, он хотел звонить маме. Ты головой думаешь?  Тебя все ищут, а ты нажрался и спишь.  — Телефон разрядился, — Илья опустился на край кровати, держась за голову. — Я не слышал стука. Макс, не говоря ни слова, сел на край кровати и наблюдал за тем, как от слов Малинина Эмбер закипает ещё сильнее.  — С кем ты пил? — спросил он жёстко. — Не один же ты в баре коктейли цедил. Илья промолчал. Он стоял, сутулившись, и смотрел в пол. Под глазами залегли тени, губы потрескались, пряди волос торчали во все стороны. Он выглядел так, будто его переехал поезд, и второй поезд проехался для верности.  — Макс, он вчера пил с Гуменником, — Эмбер подошла ближе к Илье и сложила руки на груди, подмечая взглядом все детали. — Ты вчера ушёл из бара с тем русским фигуристом. Мы это видели. Что между вами произошло? Какого чёрта, ты такой убитый?  — Ничего, — голос Ильи был безжизненным. — Поговорили и разошлись. — Разошлись? — Макс усмехнулся. — А почему тогда ты сейчас выглядишь как выжатый лимон, а Гуменник с утра уехал на тренировку и даже не поздоровался с нашими? Я его встретил в холле — он прошёл мимо, как сквозь стену.  Илья поднял голову. В глазах мелькнула боль — острая, ту что тяжело спрятать за маской безразличия.  — О чём? — Эмбер сбавила свой пыл и взяла руки младшего в свои. — Илья, он вчера что-то сделал? Скажи мне.  — Он ушёл, — начал было говорить Илья, но отдернул себя.  — Ничего не случилось. Просто не сошлись характерами, повздорили и разошлись. Я вчера перебрал с алкоголем и натворил лишнего. Илья выпрямился, отпустил руки Эмбер и в его глазах снова зажглась та колючая, знакомая искра. Он говорил сухо, отрывисто, будто диктовал сводку погоды. Не время посвящать друзей в его проблемы, ему бы самому понять, что сейчас делать. Гленн открыла рот, чтобы возразить, но Илья не дал. — Через сколько следующий автобус? Я напишу отцу, что всё в порядке и схожу в душ.  Он уже развернулся к ванной, но Наумов подорвался, вставая перед ним, тем самым загородив дорогу. — Илья, постой. Мы же видим, что что-то случилось, поделись с нами.  — Что вы видите? — Малинин толкнул в плечо Максима, останавливаясь у двери, и в его голосе прозвучала злость, та самая, которая всегда вспыхивала, когда ему было больно. — Вы видите парня с похмелья. Я выпил лишнего, вёл себя как идиот, обидел человека. Всё. Тема закрыта.  — Малинин, ты не идиот. И ты никого не обидел. Просто, — Максим не успел закончить мысль, как его сразу же прервали.  — Просто что? — Илья повысил голос, и в этом крике было столько горечи, что Эмбер вздрогнула. — Просто я не хочу обсуждать свою личную жизнь с вами? Просто я имею право на ошибку? Или просто вам неймётся залезть ко мне в душу? Малинин говорил и сам слышал, как каждое слово звучит грубее предыдущего. Знал, что ранит тех, кто пришёл помочь, но не мог остановиться. Боль требовала выхода, а он умел выпускать её только так — через злость. Наумов взял Эмбер за локоть и повёл к выходу. Она сопротивлялась, так как хотела остаться, обнять, сказать что-то тёплое. Но Макс покачал головой, говоря этим жестом, что сейчас им пора оставить Илью наедине.  — Ладно, — сказал он твёрдо. — Не хочешь — не говори. Автобус через пятнадцать минут. Мы подождём внизу. — Илья, — мягко сказала Эмбер, оборачиваясь перед тем, как покинуть номер. — Мы любим тебя. Даже когда ты злой и колючий. Помни об этом. Дверь закрылась и он остался один. Только тогда его плечи опустились и он позволил себе выдохнуть,  долго, дрожаще, как после долгой задержки дыхания. Он знал, что был не прав, знал, что они заслуживали лучшего, но не мог иначе. Не мог открыться, потому что если бы открылся — из него вывалилось бы всё: и поцелуй, и весь пьяный бред, и то, как он сидел на полу и смотрел за уходящим Петром, а это было слишком. Слишком для утра перед показательными.  Илья прошёл в ванную, включил воду. Посмотрел в зеркало на чемпиона, который вчера целовал парня, а тот ушёл. Который соврал друзьям. Который не знал, что делать дальше и остался один из-за своего поганного характера.  Он умылся ледяной водой, почистил зубы, кое-как пригладил волосы. Футболка была мятой, пахла алкоголем и чужим телом. Илья стянул её, бросил на пол, надел свежую, натянул спортивные штаны и завершил образ олимпийкой американской сборной.  Выйдя из ванной, он взял телефон. Экран загорелся и высветилось куча пропущенных от Эмбер, Макса, Рафаэля, отца, но от Петра — ничего. Илья пролистал список, обновил, пролистал снова. Пусто. Всё между ними кончено. Пётр ушёл не только из номера, но и из его жизни. Илья нашёл контакт отца и нажал вызов. Трубку сняли после первого гудка. — Илья, — Голос отца был ровным, но парень понимал, что это не означает ничего хорошего. — Ты живой? — Да, пап. Извини. Телефон разрядился, я не слышал... — Ты не слышал? — перебил Роман, и напряжение в его голосе прорвалось. — Мы тут с Рафаэлем тебя обыскались. Эмбер сказала, что ты ушёл из бара с каким-то парнем и отключил телефон. Ты хоть представляешь, что у нас было? Я уже хотел звонить в полицию, а если бы узнала мама? Плевать на тренировку, но ты о нас можешь подумать? Ты пропал ночью в чужой стране, мозги можно хоть иногда включать? Тебе двадцать с лишним лет, а ведёшь себя хуже сестры. Малинин зажмурился. Слова отца били больно, но заслуженно. — Прости, пап. Я просто... — Что просто? — Роман снова перебил его. — Напился перед показательными, как скотина, что тебя тащили до номера? Потерял контроль? Ты спортсмен, Илья. Ты — лицо сборной. У тебя контракты, идиот.  Малинин понимал, что если хоть одно фото с Петей попадет в СМИ, то получат они оба, хотя Гуменник был ни в чём не виноват.  — Я не хотел, — выдавил он. — Не хотел чего? Пить? Отключать телефон? Заставлять нас волноваться? — Скорняков выдохнул, и его голос стал чуть тише, но не мягче. — Илья, мы ждём тебя на катке. Через двадцать минут. Ты должен быть в форме. Понял, иначе я не знаю, что сделаю с тобой.  — Sorry, Dad, I understand, — Илья уже выходил из номера.  — I understand, — отец передразнил его, а потом добавил. — Ты — чемпион, так веди себя как чемпион. Всё. Ждём, будь добр, не опаздывай.  Роман отключился. Илья опустил руку с телефоном, прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри всё кипело — стыд, злость, тоска. Но отец был прав. Он не имел права разваливаться. У него были показательные. Была команда. Были спонсоры. Илья положил телефон в карман, поправил сумку с коньками и спустился в коридор. Внизу, в холле, его ждали Эмбер и Макс — молчаливые, встревоженные. Илья не извинился за свою грубость. Прошёл мимо, кивнул на автобус. — Поехали. Автобус подъехал к катку. Илья вышел последним, поправил сумку на плече и шагнул в холодный утренний воздух. Там, за стеклянными дверьми, ждал лёд и последний день во Франции. Он сделал глубокий вдох и вошёл внутрь. Играть роль чемпиона. Он умел это лучше всего, даже когда внутри всё разбито. Здесь всегда пахло победой, но сегодня—  страхом. Илья не знал, что говорить отцу, Рафаэлю, Эмбер и Максиму, которых он обидел на пустом месте, а самое главное — Петру, если они пересекутся на тренировке. Он прошёл по коридору, мимо раздевалок, мимо зоны для прессы. Коньки тяжело тянули плечо. Голова всё ещё болела, но он заставил себя идти ровно, не показывая слабости. В конце коридора, у входа на лёд, стояли двое: Арутюнян, его отец, с вечным блокнотом в руках.  Роман Скорняков не улыбнулся, когда сын подошёл. Только посмотрел долгим, изучающим взглядом, от которого у Ильи свело живот. — Опоздал на пять минут, — сказал Роман без приветствия. — Sorry, пробки, — соврал Илья, опуская взгляд. Арутюнян молча кивнул, похлопал его по плечу и отошёл к бортику. Отец остался. Малинин чувствовал его присутствие, как что-то тяжелое.  — Посмотри на меня, — приказал отец. Илья поднял голову. Он смотрел с прищуром, как бы считывая все эмоции своего отпрыска.  — Ты пил вчера, — не вопрос, а констатирование факта. — Да, — младший не стал отпираться. — С кем? — Не важно. — С Гуменником, — Роман кивнул, будто уже знал. — Мне доложили. Он тоже, вон, катается полуживой на льду.  Сжав челюсти, внутри вспыхнула буря эмоций от стыда до злости, но он заставил себя молчать. — Илья, — отец шагнул ближе, понизил голос. — Я не знаю, что между вами происходит и не хочу знать. Но ты — мой сын. Я тебя растил не для того, чтобы ты разрушал себя. Ваша дружба по душе Рафаэлю, он считает, что этот парнишка хорошо на тебя влияет, и доверяю его мнению, но я не хочу, чтобы каждая ваша встреча заканчивалась таким весельем. Зная тебя, то тебя хлебом не корми — дай покуролесить, только давай не сейчас, уговор?  — Dad, — начал он, замечая беспокойство во взгляде родителя.  — Молчи, — Роман провёл ладонью по его волосам — неловко, будто в детстве, когда Илья упал впервые с дупеля. — Я не умею говорить красиво и ты это знаешь. Но я тебя люблю, хоть ты и ведёшь себя порой, как идиот. И если тебе плохо — не молчи, пожалуйста. Не выключай телефон, позвони. Я приеду. Тот сезон прошёл не так, как мы представляли себе, но уходить в загул с новыми друзьями — плохая идея.  Илья почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он не плакал при отце давно, даже в Милане попросил не трогать, чтобы сдержать эмоции, но сейчас слёзы подступили сами. Вместо того, чтобы окончательно расклеиться, Малинин просто обнял Романа, шмыгая носом. Если бы он только знал, что за вьюга бушует в сердце его сына. Возможно, он бы просто отказался от Ильи, ведь они никогда не поднимали эту тему, а учитывая старую закалку, то точно не смог бы принять влюбленность юноши.  — Давай, иди. Арутюнян ждёт, — Скорняков отстранился и кивнул в сторону коллеги. — Я чуть позже подойду.  Лёд встретил его знакомым холодом. Илья вышел, сделал круг, прислушиваясь к себе. Голова болела, но сердце билось ровнее. Рядом, у бортика, стоял Арутюнян. Мимо проехал Пётр, но сейчас он думал не о нём, а об отце. О том, что любовь бывает разной — не только пьяными поцелуями в номере отеля , но и строгими голосами, и хлопками по плечу, и крепкими отцовскими объятьями. Малинин хотел сделать всё, чтобы отец в нём не разочаровался окончательно, даже если морально он чувствует себя убитым.  Показательные программы всегда были свободнее, чем соревновательные. Здесь не было судей, не было баллов или чётких правил, только зрители, музыка и удовольствие. Илья любил показательные за эту лёгкость, за возможность кататься для себя. Сегодня ему нужна была эта лёгкость больше, чем когда-либо.  Аделия о чём-то говорила с Эмбер и была более раскрепощенной, чем в феврале. Несмотря на то, что фанаты пытались их стравливать, девушки поддерживали хорошие отношения и с уважением относились друг к другу. Максим и Адам, раскатавшись, решили попробовать сделать сольные элементы. Ами Накаи, Изабо и Алиса отрабатывали дорожки шагов. Японские спортсмены что-то активно обсуждали в углу катка, отрабатывая параллельно элементы.  Танцоры и парники во всю показывали всевозможные поддержки. На этом празднике жизни все взаимодействовали между собой, делясь опытом, а Илья ощущал впервые себя чужим, привыкший быть в центре внимания, американец стал тенью себя прежнего.  Петя ещё раз проехал мимо и остановился рядом с Дайнеко и Арутюняном, выслушивая комментарии тренеров. Стоило ему отойти, как что-то ёкнуло у Ильи и он пулей подъехал поближе. Им нужно было поговорить. Коньки скрежетнули, высекая искры, и он затормозил в паре метров от Гуменника, наклонился, упёршись руками в колени, чтобы перевести дыхание. Не от усталости, а от волнения. Пётр повернулся. В его глазах мелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки. — Petya, hi! How are you after yesterday? — Малинин помахал русскому спортсмену привлекая внимание. — Listen, I don’t remember anything. When I drink, I might do stupid things, and if I did something wrong, please forgive me , товарищ. Гуменник замер. Он смотрел на Илью, и в его взгляде читалось всё: и боль, и разочарование, и какая-то горькая усмешка. — Нормально, — ответ был сдержанным. — Ничего такого ты не сделал, товарищ.  Малинин выдохнул слишком шумно и слишком облегчённо. Он кивнул, отъехал на шаг назад.  — Good, good, — пробормотал он. — I was worried. Sorry again if I did anything stupid. I was completely drunk. Thanks for walking me to my room and putting me to bed. Тот стоял неподвижно, и это молчание было тяжелее любых слов. Малинин чувствовал, как он прожигает его насквозь, считывая ложь, которую он так неуклюже пытался спрятать.  — Не за что, — наконец сказал Пётр. —  Ты сам почти не шёл. Я просто помог. Не мог же я бросить тебя там за барной стойкой.  Просто принял эту версию, как будто ему тоже было легче сделать вид, что ничего не было. Илья кивнул, слишком резко, и заметил недовольный взгляд отца, которому не нравилось, что сын занимается болтовней вместо работы.  — Ладно, — выдохнул Малинин. — Спасибо. Увидимся ещё.  Гуменник смотрел, как Илья уезжает — резко, опасливо, будто спасаясь от погони. Коньки скрежетали по льду, оставляя глубокие борозды, и он стоял, не двигаясь, пока фигура соперника не растворилась в гуще других фигуристов  на другом конце арены. Пётр прислонился спиной к холодному бортику, закрыл глаза. Лёд под ногами был твёрдым, надёжным, но земля уходила из-под ног. Такая очевидная и  неуклюжая ложь, что было больно. Пётр прекрасно знал — Илья помнит всё. Помнит, как сидел на полу и смотрел на дверь. Помнит поцелуй, такой жадный, скомканный и грязный. Помнит, как Пётр ушёл. Ну, не мог забыть такое, это же не за молоком в магазин сходить.  Делая вид, что ничего не случилось, он лишь усугублял ситуацию, это было хуже, чем если бы он просто сказал, что ему жаль и попросил забыть. Потому что забудем — это честно. А подростковая отмазка, что не помнит — это трусость. Словно Пётр для него — это просто случайный парень, который помог дойти до номера и они банально поцеловались. Товарищ. Good acquaintance. Русский оттолкнулся от бортика и медленно поехал по кругу, разгоняясь, чтобы ветер обдул лицо, чтобы заглушить эту пульсирующую боль. — Петя, ты в порядке? — раздался голос Дайнеко. Он обернулся. Тренер смотрел на него с беспокойством. — Да, — ответил Пётр, и голос его был ровным, спокойным. — Всё нормально. Хочу откатать основные элементы и дальше по планам наш совместный выход с остальными на поклон.  Прыжки получались чисто, механически, без души. Он двигался, но не чувствовал. Только когда вращение закончилось и он замер в центре, опустив голову, позволил себе на секунду задуматься.  — Боже, — прошептал он одними губами. — Если Ты есть… зачем Ты дал мне его, если я не могу его иметь? Финальный поклон — эта традиция, которая всегда казалась Илье чем-то светлым. Все спортсмены выходят на лёд, смешиваются в пёструю толпу, улыбаются, машут, получают от фанатов букеты и подарки. Зрители аплодируют, не различая национальностей, не помня о баллах. Сегодня этот ритуал стал испытанием. Илья стоял в глубине, пытаясь затеряться среди танцоров и парников. Он видел, как организаторы жестами собирают всех в центре, как Адам берёт за руку Эмбер, смеётся с канадской парой, что стояла рядом. Ему хотелось исчезнуть.  — Призёры мужского одиночного — в центр, пожалуйста! — разнеслось над льдом. Илья поехал в указанную зону, но на полпути его толкнул кто-то из танцоров, и он сбился с траектории. Выругавшись сквозь зубы, он попытался вернуться, но поток спортсменов уже выстроил его в линию, и он вдруг понял, что стоит плечом к плечу с Петей. Они замерли на секунду. Илья почувствовал, как его бросило в жар. Пётр смотрел прямо перед собой, на трибуны, но его профиль был напряжённым, губы сомкнулись в полоску. Илья перевёл взгляд на их руки, они почти касались, разделённые всего несколькими сантиметрами холодного воздуха. Организатор скомандовал поклон. Не думая, Малинин сплёл их пальцы, только если вчера этот жест был чем-то интимным, то сейчас скорее неловким. Гуменник вздрогнул, но не отдёрнул соперника. Илья сжал чуть сильнее, и через секунду Петя осторожно ответил. Все наклонили головы. Их начали перестраивать для круга почёта. Малинин должен был отпустить руку спортсмена, но не мог. Пётр тоже не отпускал. Они стояли так несколько долгих секунд, пока толпа не раздвинула их. Илья взял его за руку. При всех. Не на коленях, не в баре, не ночью в отеле. Просто так, как будто имел на это право.

***

      Илья Малинин вышел на лёд под свой номер — спокойную, почти медитативную музыку, которую выбрал сам ещё в межсезонье вместе с Рафаэлем. Он решил не прыгать сложных элементов. Только скольжение, вращения, дорожки шагов, тренер хотел увидеть легкость в движениях своего подопечного, видя насколько тот поменялся за прошедший сезон. Илья чувствовал, что этот прокат стал тихим разговором с самим собой, но после Гран-при это ещё и разговор с Петром, который, он знал, смотрел за кулисами. Когда музыка стихла, Малинин опустился на одно колено, коснулся льда ладонью, пытаясь отдышаться после проката. Зал аплодировал, кто-то бросал игрушки и выкрикивал хвалебные слова. Он поднял голову и наконец позволил себе посмотреть туда, где стоял Петя, чья очередь была дальше. Их взгляды встретились, но тот оставался неподвижен. Он просто смотрел, так долго, серьёзно, анализируя происходящее. Илья понимал, что Гуменник не идиот и, возможно, понимает, что товарищ наврал ему, что ничего не помнит, но тот промолчал тогда на реакции. За это ему американец был безмерно благодарен.  Стоя за бортиком, сжимая бутылку с водой, Илья чувствовал, как внутри замирает сердце. Объявили Петра. Зал захлопал, но как-то настороженно потому что для иностранной публики, Петя оставался тёмной лошадкой.  Программа была полна маленьких театральных деталей. Пётр подмигивал в камеру, изображал, что поправляет галстук, которого не было, а в финале, вместо традиционной позы, просто плюхнулся на лёд, раскинув руки, и уставился в небо, как ребёнок, упавший в сугроб. Комедийные образы шли Пете, а на контрасте с его утонченной внешностью — это выглядело ещё веселее. Люди аплодировали стоя.  Малинин знал спокойного Гуменника на льду, сдержанного, иногда колкого, но впервые в живую увидел этого Петра. И влюбился заново. Сильнее, чем когда-либо. К нему тут же подбежала Дайнеко, обнимая спортсмена и сквозь смех комментировала выступление. Рядом столпились иностранны фигуристы, что похвалили коллегу, а так же журналисты, фотографирующие его после проката. Малинин не выдержал. Подошёл к Пете, когда толпа немного расступилась. — Это было… — начал Илья, подыскивая слова. — Глупо? — усмехнулся Пётр, вытирая пот со лба. — Нет, — Илья покачал головой. — Unusual. I've never seen you like that. Вокруг шумели люди, но для них двоих существовал только этот неловкий момент.  — Ты сегодня тоже был другим, — заметил Пётр. — спокойным таким. Тебе идёт лирика.  Не зная, что ответить, Илья просто кивнул, криво улыбаясь словам товарища. Он аккуратно улизнул обратно к своим спортсменам. Эмбер, увидев Малинина, показательно отвернулась к Эндрю и продолжала разговор, будто никакого Ильи рядом нет. Утром он сильно перегнул палку. Надо исправлять.  Малинин остановился в двух шагах, чувствуя себя нашкодившим щенком. Гленн говорила что-то Эндрю про завтрашний вылет, про упаковку вещей, про то, что в Париже отличные круассаны, но ни разу не взглянула в его сторону. Макс стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и тоже не вмешивался. — Эмбер, — позвал Илья тихо, но она сделала вид, что не услышала. — Эмбер, — повторил громче.  Фигуристка наконец посмотрела на него. В её глазах ещё тлела обида.  — Прости, — сказал Илья. — Я утром был дураком. Я не должен был на тебя кричать, — повернувшись в сторону он кивнул Наумову. — И ты меня извини, Макс.  Макс молчал несколько секунд, потом подошёл и просто хлопнул Илью по плечу — мол, бывает, забудь. Эмбер же не торопилась смягчаться. Она скрестила руки на груди, но уголки её губ уже дрогнули. — Знаешь, Малинин, — сказала она, — если бы ты не был таким идиотом, я бы, наверное, давно с тобой рассорилась. Но ты — наш идиот. Я понимаю, как тебе тяжело сейчас и делаю скидку на это, но учти, что быть грушей для снятия стресса мы с Максом тоже не хотим.  Гленн шагнула вперёд и обняла его — крепко, по-сестрински. Илья на секунду замер, а потом обнял в ответ, уткнувшись носом в её плечо.  Эндрю, который всё это время топтался рядом, не выдержал и влез с дурацким комментарием: — Ну всё, обниматься будем или в бар пойдём? Нам надо отметить бронзу Эмбер и твоё золото, приятель. Бар — это шум, люди, смех, необходимость улыбаться, шутить, делать вид, что всё в порядке, а он чертовски устал за эту неделю. Но вот остаться одному в номере — значит снова уставиться в потолок, прокручивать в голове вчерашнюю ночь, поцелуй, слова Петра про то, что Малинин совершил ошибку.  — Илья, ты с нами? — спросила Эмбер. — Я не знаю, честно, — начал было отвечать Илья, но тут уже подключился Максим. — Давай не начинай, Малинин. Ты нам торчишь вечер, — припомнил Наумов. — Убежал со своим русским приятелем, пока мы волновались за тебя. Наши парники и танцоры решили не идти, так что, не порти праздник, и посиди хотя бы с нами за одним столом. Илья вздохнул, наблюдая за тем, как команда хочет, чтобы он пошёл с ними.  — Ладно-ладно, только предупрежу отца, а то он ещё не отошёл, но учтите, что я вернусь в номер пораньше, иначе он мне голову оторвёт, — Малинин поднял руки вверх в знак того, что он сдаётся.  — Наш малыш, Илюша, — посмеялся Эндрю и спортсмен тут же вздрогнул, вспоминая, как совсем недавно его так называл Гуменник в раздевалке.

***

      Американцы сидели в баре отеля — своей компании из шести человек. Торгашев, как всегда, был в центре внимания: он что-то увлечённо рассказывал. Лю показывала между репликами парня какие-то забавные рилсы. Изабо и Максим о чём-то перешептывались. Эмбер же наблюдала за Ильей. Тот сидел в углу, сжимая в руках бокал с минералкой, и делал вид, что не замечает этого. Голова всё ещё болела, конечно, не сильно, но приятного в этом было мало. Илья поднёс бокал к губам, сделал глоток. Вода была тёплой, почти противной, но он заставил себя проглотить.  — Илья, ты как? — спросила Изабо через стол. В её голосе звучало искреннее переживание.  — Нормально, — ответил он, поднимая голову и выдавливая улыбку. — Устал просто. Показательные вымотали, старею уже.  Эндрю, разгорячённый собственным успехом, даже не заметил, как потух взгляд Ильи. Он продолжал сыпать деталями, размахивая руками так, что чуть не опрокинул бокал Алисы.  — …и я думаю: всё, сейчас брякнусь. Лёд уже чувствую спиной. А потом — раз! И нога сама находит ребро. Я даже не понял, как выкрутился. Тренер, кстати, потом сказал, что это был лучший выезд в моей жизни. Представляете? Наумов кивал, но взгляд его был рассеянным, он уже наполовину слушал, наполовину следил за Изабо, которая сидела рядом и подозрительно часто прикладывалась к коктейлям.  — Эндрю, ты уже в третий раз рассказываешь, — заметила Эмбер, но без злости. — А ты в третий раз слушаешь, — парировал он, ничуть не смущаясь. — Илья, ты видел тот мой выезд? Говорят, в замедленном повторе это выглядело потрясно. — Видел, — сказал он ровно. — Красиво. Торгашев не уловил фальши. Он хлопнул Илью по плечу и снова ушёл в свой монолог. Изабо же тем временем допила свой коктейль и, утомлённая соревнованиями, мягко опустила голову на плечо Максу. Тот замер на секунду, потом осторожно поправил руку, чтобы ей было удобнее. — Ого, — заметил Эндрю, прерываясь на полуслове. — Наумов, ты у нас дамский угодник? Изабо, ты в порядке? — М-м-м, — промычала она, не открывая глаз. — Тихо, я отдыхаю. Макс, у тебя плечо удобное. — Спасибо, я старался, — усмехнулся Максим, но щёки его чуть порозовели. Алиса тихо хихикнула, прикрывая рот ладонью, а затем сбоку сделала фото пары на память, заметив это, Эмбер закрыла глаза и натянула улыбку, как бы не осуждая подругу, но и не поддерживая этот поступок.  Илья смотрел на эту сцену: на Изабо, доверчиво прильнувшую к плечу Макса, на Эндрю, который уже строил планы, как подколоть друга завтра утром, на Эмбер, которая устало досиживала с ребятами. Как бы он хотел, чтобы вчерашний вечер повторился. Он не был бы против убежать в номер с Петей и целоваться до самого утра, а потом со слезами на глазах разлететься по своим странам. Раньше Малинин презирал все эти глупые мелодрамы, но сейчас хотел, чтобы одна из этих клишированных сцена произошла наяву с ними.  — Ладно, — сказал он, вставая. — Я пойду.  Глядя на друга, Эмбер подмечала, что Илья выглядел так, будто нёс на плечах невидимый груз, даже походка была не его, не лёгкая, а какая-то тяжёлая. Она видела его разбитым после поражений, видела злым после ссор с отцом, но таким пустым, словно он уже вышел из этого разговора, пока ещё сидел за столом, таким она его не знала. Гленн прикинула все риски, прокручивая в голове утренний разговор, но решилась на этот шаг.  — Я с тобой, — сказала она, поднимаясь. — Уже носом клюю.  Эмбер не стала прощаться, а просто кивнула своим и вышла следом за Ильёй. Он уже шёл по коридору, не оглядываясь, но услышал шаги и замедлился. — Не надо, Эмбер. Я в порядке. — Врёшь, — сказала девушка, поравнявшись с ним. — Ты не в порядке уже вторые сутки. И я хочу знать, что происходит. Илья остановился, прислонился спиной к стене, закрыв глаза. В коридоре было тихо, только гул вентиляции и далёкая музыка из бара. — Я не могу, — выдавил Малинин из себя. — Не могу говорить об этом. — Можешь, — ответила она спокойно. — Это из-за Гуменника?  В её взгляде не было жалости, а лишь поддержка. Илья вдруг понял, что именно этого ему не хватало всё это время — не совета, не утешения, а просто человека, который не отведёт глаз и не сбежит.  — Что между вами? — она не дождалась ответа, а продолжила разговор, за ранее зная, кто виновник бед её друга.  — Мы поцеловались, — выдохнул Илья, и это признание вырвалось вместе с воздухом, как камень, который он держал в груди. — В номере. После того, как он снял с меня обувь и уложил в кровать. Петя затащил меня пьяного, чтобы я не натворил дел. Я первый поцеловал, не спрашивая, казалось, что ему приятно, — он хаотично описывал события вчерашней ночи, но этого хватило Гленн, чтобы удивлено смотреть на Малинина. Этого она не ожидала. — Петя сказал, что уходит, потому что подобное — грех. Я до утра сидел на полу и ждал чуда, но он не пришёл, потому и проспал репетицию. Гуменник мне ничего не обещал, я сам виноват.  Голос парня дрогнул, но он не заплакал. Только сжал пальцы так, что побелели костяшки. — Илья, — начала Гленн, но он поднял руку, останавливая. — Подожди, — он сделал короткий вздох. — А сегодня я сделал вид, что ничего не помню. Сказал, что был пьян, что несу чушь иногда и благодарил за то, что проводил. Он смотрел на меня, и я видел, что Петя знает правду, но не стал спорить. Просто принял мою ложь. Ему так легче. Я трус, Эмбер.  — Зачем ты соврал? — спросила аккуратно Эмбер.  — Потому что испугался, — Илья наконец поднял голову, и в его глазах стояла такая боль, что Эмбер сжала его руку. — Я всегда всё контролирую. А здесь не могу. Он ушёл, и я не знаю, вернётся ли. Да, и хер с ним. Толку от его возвращения. Пётр у нас святой, а я несчастный грешник, который испытывает нервную систему на прочность. Пусть катится обратно в Россию.  — Он заслуживает знать всю правду, — Гленн прямо высказала свою точку зрения и замолчала, не решаясь давить дальше.  Эмбер знала одно — Илье и не нужно знать точное мнение подруги, но она надеялась, что он прислушается. Не смотря на это, Малинин выговорился и ему достаточно. Теперь у них ещё один секрет в копилке.  Чуть позже они разошлись. Илья стоял у своего номера, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре. Внутри появилось странное облегчение — он сказал правду. Хотя бы Эмбер. Спать не хотелось, да и не получилось бы. Он застегнул толстовку, накидывая капюшон, сунул телефон в карман и решил пройтись.  В холле отеля было тихо, только дежурный администратор за стойкой и пара человек, о чём-то тихо переговаривающихся в креслах. Илья уже хотел свернуть к выходу, на улицу, как вдруг заметил знакомую фигуру у окна. Пётр стоял, прислонившись плечом к стеклу, и смотрел на тёмный Гренобль. Он мог бы развернуться и уйти. Мог бы сделать вид, что не заметил, но внутри что-то щёлкает.  — Петь, — позвал он, подходя ближе. Гуменник обернулся и в его глазах мелькнуло удивление, но быстро уступило место привычной сдержанности. — Илья. Ты не спишь? — Не могу, — ответил он, останавливаясь в шаге. — А ты? Петя ничего не ответил, а лишь отвёл глаза в сторону. Тишина была тяжёлой, как свинец. Илья смотрел на Петра — на его лицо, на родинку над губой, на пальцы, которые нервно постукивали по экрану заблокированного телефона. И чувствовал, как в сердце разрывается что-то, чему он отказывал в праве на жизнь. — Мне нужно сказать тебе кое-что, — начал Илья, и голос его дрогнул. — Я не хочу больше врать. Он открыл рот, и слова застряли в горле. Не потому, что их не было — их было слишком много. Слишком много правды, которую он не умел произносить. Слишком много стыда, который душил его каждую секунду этого разговора.

Я хотел использовать тебя. Я думал, что ты — инструмент, который поможет мне подняться выше, получить лайки, контракты, внимание. Я смотрел на тебя и видел не человека, а выгоду. Но этот ебанный этап Гран-При всё испортил. Кстати, я помню прошлую ночь и мне, плевать, что ты себе придумал. Мне понравилось целоваться с тобой, трогать, ощущать твои касания и на днях я дрочил на тебя в душе. 

Сказать этого Малинин не мог. Потому что это была грязная, мерзкая, которую он носил в себе с того самого утра, когда решил, что Пётр Гуменник — всего лишь декорация, но теперь что-то изменилось.  Теперь он смотрел на Петю и видел человека, который снимал с него обувь на коленях, который стоял сейчас перед ним, бледный и ждал, когда Илья выдаст хоть что-то. Возможно, у него извращенное понимание любви и его надо было бросить, проигнорировать и заставить мучаться, чтобы он открыл глаза и понял, что из него херовый стратег.

Я запутался. Я не знаю, что я чувствую или знаю, но боюсь признаться даже себе. Потому что если я признаюсь, что люблю его — то что останется от меня и понимаю ли вообще на что иду?

— Я знаю, что ты помнишь, Илья— сказал Петя, даже не взглянув на собеседника. — Всё помнишь, к сожалению. Ты когда нервничаешь, то переходишь на английский и сразу понял, что врёшь.  — Да, — выдохнул Илья, пусть так. — Я помню, как поцеловал тебя, как ты снимал с меня обувь. И слова твои я тоже помню, а потом ты ушёл.  Петя опустил глаза в пол, глядя на свои кроссовки.  — Я не должен был уходить, — сказал Гуменник глухо, и голос его сорвался, будто он сам не верил в свои слова. — Но я испугался. Мне не легче, честно. Ты можешь не понимать, но я верю в Бога всю свою жизнь. И для меня то, что между нами случилось — это грех. Я не хочу так жить, не хочу просыпаться с мыслью, что предал то, во что верю. Малинин молчал и в его голове смешивались тысячи мыслей. Из всех причин, по которым его отшивали — это была самой неожиданной. — Ты серьёзно? — спросил он. — Ты веришь, что Бог накажет тебя за то, что я… — Я не знаю, накажет или нет, — перебил Пётр. — Я знаю, что внутри меня всё переворачивается. Что я никогда не думал о мужчине, а теперь я не могу спать, потому что ты мне снишься. И это пугает меня больше, чем любое наказание. Похоже, я где-то жестко накосячил и ты — это моё наказание, — Гуменник нашёл силы посмотреть на Илью и тут же взялся за голову. — Я не жалею, что ушёл, потому что если бы остался, то не знал, что делать дальше. Мне нужно понять, что это такое, понимаешь? Наваждение? Болезнь? Или, ну, не знаю, короче, давай не сейчас, пожалуйста. — Или что? — настойчиво спросил Илья. — Или я схожу с ума, — Петя горько усмехнулся. — Другого варианта я не вижу. — Я вообще ничего не понимаю. Я не верю в Бога, не молюсь, не думаю о грехах. Я просто чувствую, что меня тянет к тебе и эти чувства меня пугают, потому что они новые. Я никогда так не хотел парня. А тебя — хочу. И не знаю, что с этим делать, — Малинин выдохнул. — У тебя есть причина, а я сам по себе похоже идиот, неспособный сложить этот пазл в голове и разобраться с мыслями.  Костяшки побелели, сжимая край олимпийки, Илья хотел закричать, Пётр замер, боясь пошевелиться — каждое движение могло разрушить эту хрупкую, напряжённую тишину. — Может, ничего и не надо делать, — предложил Гуменник. — Может, просто перестать друг друга мучить? — Ты предлагаешь забыть? — слова напугали Илью.  Это напоминало самый настоящий кошмар. Пётр хотел уйти и спрятаться в номере, подальше от Малинина и всего этого безумия, но ноги не слушались.  — Я предлагаю не решать сейчас. Разъехаться, подумать. У каждого из нас есть время до следующего этапа. Если ничего не пройдёт, то тогда и поговорим.  Спортсмены стояли, глядя друг на друга и никто из них не решался преодолеть эту невидимую границу, что появилась между ними.  — Ладно, товарищ, — ему оставалось только согласиться. — Напиши мне, когда прилетишь домой. — Напишу, товарищ, — кивнул Пётр.