По плану чувств не было

      Последний соревновательный день турнира выдался драматичным. Днём арена принимала женщин, а вечером — танцевальные пары. Илья, который всё утро готовился к показательным, освободился во второй половине, и сидел на трибуне, поддерживая девушек в компании Максима и Эндрю, парников. Они устроились в четвертом ряду, неподалёку от американского флага, который кто-то из болельщиков прикрепил к ограждению. Чуть дальше от них сидели спортсмены сборной Франции, что во всю радовались завершению домашнего этапа Гран-при. Российская сборная находилась чуть выше, попадая в поле зрения Малинина. Илья сидел, закинув ногу на ногу, и чувствовал странное облегчение от того, что сегодня не нужно выходить на лёд. Пётр сидел в противоположном секторе, в третьем ряду, рядом с Александрой Бойковой. Они о чём-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу. Пётр слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы. Илья не мог хорошо разглядеть выражение лица Гуменника, так как сегодня решил не брать с собой очки, но в глаза бросались распущенные волосы, что аккуратно спадали на плечи спортсмена. — Илья, ты с нами? — Эндрю ткнул его локтем. — Эмбер сейчас выходит. Кивнув, он отвлёкся и начал хлопать вместе с залом, замечая то, как Пётр менял позу, когда наклонялся к Саше. Они находились очень близко друг к другу и на мгновение Илья захотел побыть на её месте. Эмбер выезжала на лёд под одобрительный гул, американцев в зале сегодня было много. Она улыбалась, казалось, что вся тревога осталась в прошлом сезоне. От девушки исходила бешеная энергия, которой она заражала публику. Успех в короткой программе придал ей уверенности и сегодня. Она замерла в стартовой позе: спина чуть прогнута, голова опущена, левая рука вытянута в сторону, правая прижата к груди. В этом жесте было столько ожидания, столько хрупкой надежды, что Илья невольно подался вперёд. Он хотел верить, что у Гленн всё получится. Музыка заиграла, джазовая композиция, тягучая, со звуками саксофона и пульсирующего контрабаса. Это была не её прошлогодняя лирика, а нечто яркое и бросающее вызов. Эмбер не каталась в привычном понимании, она танцевала, вела диалог со зрителями, с судьями, с самой собой. Каждое движение было наполнено дерзостью и небывалой свободой. Прыжки давались сегодня Эмбер без проблем, казалось, что она собрала себя заново за это лето. Когда дело дошло до тройного риттбергера, то напряглись все из сборной Америки, вспоминая, что этот прыжок был Ахиллесовой пятой, казалось, что спортсменка со стабильным акселем могла щелкать остальные тройные, как семечки, но она каждый раз билась об него и отпускала программу после неудачи, будто теряя запал. — Ну давай, Эмбер, — тихо сказал Наумов, сжимая подлокотники. — Сделает, — отрезал Миша, хотя внутри у самого колотилось сердце. В этот раз у Эмбер риттбергер получился высоким по амплитуде, но на выезде она чуть коснулась льда свободной ногой. Миллиметры, которые судьи не простят — надбавка за прыжок точно уйдет в минус. Илья сжал подлокотник, но фигуристка уже начала заход на тройной флип с длинной дуги, чуть наклонив корпус вправо. Неудача не выбила её из программы. Приземление с последнего прыжка получилось без помарок, как по учебнику. Эмбер закончила программу вращением, упав на колено в финальной позе. — Она сделала это, — закричала Элли Кам, глядя на экран, где замерла фигуристка. — Все видели? — Эмбер просто спасла этот прыжок, Илья, ты видел? — Наумов обхватил Илью за плечи, тряс его. — Да, это невероятно, — Малинин сидел, не отрывая взгляда, видя, как прыгала от счастья Гленн. Кто-то свистел, кто-то кричал её имя. Плюшевые мишки полетели на лёд. Оценки были высокими, но та маленькая помарка на сольном элементе стоила ей золота. Илья видел, как она нервничала в зоне ожидания оценок, наблюдая за подругой с экрана, но итоговые баллы порадовали, судьи были благосклонны к фигуристке, дав высокие баллы за компоненты. Илья хлопал не останавливаясь, и искренне улыбался. Он поднял руку, помахал ей, хотя она не могла видеть. Рядом Эндрю снова засвистел, а Дэнни выкрикнул, что Эмбер молодец. Их голоса смешались с общим гулом, и на секунду Малинин почувствовал себя частью чего-то настоящего — команды, которая радуется не только за победы, но и за каждую преодолённую боль. Объявили Аделию. Илья заметил, как в российском секторе всё пришло в движение. Пётр, сидевший всё это время спокойно, вдруг выпрямился, подался вперёд. Саша что-то шепнула ему на ухо, он кивнул, не отрывая взгляда от льда. Петросян была четвёртой после короткой, и ей нужно было рисковать. — Смотри, — тихо сказал Эндрю. — Она пойдёт на четверной. Зал затаил дыхание. Аделия взмыла вверх: высоко, мощно, с той отчаянной силой, которая бывает, когда ставишь на кон всё. Три оборота в воздухе — быстро, почти неразличимо для глаза, но четвёртый не докрутился. Не хватило каких-то градусов, какого-то мгновения. Фигуристка коснулась льда сначала одной ногой, когда лезвие ударило, высекая искру, а потом, потеряв равновесие, опустилась и на вторую. Петросян выпрямилась, мотнула головой, будто отбрасывая ошибку, и уже через секунду летела к следующему элементу. Пётр на трибуне выдохнул сквозь зубы, не то сожаление, не то облегчение, что не упала. Бойкова прижала ладонь к груди. — Жёстко, — выдохнул Макс. В зоне кис-энд-край Аделия не плакала. Она сжала кулаки, кивнула тренеру и посмотрела куда-то вверх, на трибуны, туда, где сидели свои. Пётр поднял руку, сжал в кулак — жест поддержки. Саша Бойкова и Дима Козловский хлопали, не останавливаясь. Американцы вокруг обсуждали оценки, шансы своих девушек, ошибки Аделии. Илья слушал вполуха. Он наблюдал за российским сектором, где сидел Гуменник, и смотрел куда-то вдаль может, на потолок, может, внутрь себя. Было пусто и зябко, как в раздевалке после неудачного проката. Он хотел написать Петру — и не мог. Потому что любое сообщение сейчас было бы либо ложью, либо признанием. А признаваться в том, что ты не такой циничный, каким хочешь казаться, — это страшнее, чем прыгнуть четверной аксель с закрытыми глазами. Он не видел ни одного прыжка следующей фигуристки. Он вообще не помнил, сколько времени прошло минута, две, десять? Перед глазами была переписка с Петром. Музыка Ами стихла, зал взорвался овациями. Илья хлопал, но не слышал аплодисментов. В голове стучало: сейчас или никогда. Он остался сидеть, низко склонив голову над экраном. Эндрю бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Малинин набрал воздух в легкие и написал: «Сегодня после награждения танцоров будет тусовка в баре отеля. Свои, без журналистов. Приходи». — Ты кому пишешь? — поинтересовался Максим, наклоняясь, чтобы заглянуть в телефон. — Так, одному товарищу, — ответил Илья, пряча устройство в карман толстовки слишком быстро, почти испуганно. Макс поднял бровь, но не стал допытываться, пожимая плечами. Только усмехнулся и вернулся к аплодисментам, тем временем на лёд уже выехала Ами Накаи, чтобы начать круг почёта. Японка прижимала руки к груди, улыбалась сквозь слёзы, и зал ревел, но Илья почти не смотрел на неё. Он чувствовал, как телефон вибрирует в кармане, коротко, один раз. Не уведомление, а его собственная нервная дрожь, передавшаяся пальцам, вытащив телефон снова, разблокировал, и увидел ответ Петра: «Ок. Буду». «Часа через два. Напишу точнее, когда всё закончится». Малинин почувствовал, как ладони взмокли, вытерев их о джинсы, он заметил через секунду, что они снова стали влажными. Ноги мелко дрожали, парень скрестил их, потом поставил обе на пол, потом снова скрестил. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, Илья кашлянул, прочищая горло. Мысль о том, что Пётр может передумать, заставила желудок сжаться в тугой узел. — У тебя глаз дёргается, — сказал Эндрю, вглядываясь в его лицо. — Точно всё хорошо? — Да, забей, — Илья кивнул. — Нервничаю просто, такое начало сезона.

***

      Вечером после окончания соревнований в отеле устроили неформальную встречу что-то вроде закрытой вечеринки для спортсменов. Освещение приглушили, музыка звучала негромко, и в этом полумраке все казались другими — не теми, кто утром боролся за доли баллов, а просто уставшими, счастливыми, живыми людьми. Пётр не хотел идти, но почему-то сообщение Ильи крутилось в голове всё выступление танцоров. Он же пообещал ему, значит можно прийти и немного развеяться, сбросить накопившийся стресс за последние дни. Гуменник стоял у колонны, почти сливаясь с тенью, и смотрел, как все танцуют. На льду они были соперниками, а здесь, под этой музыкой, просто случайными людьми в одном зале. Кто-то смеялся, кто-то обнимался, кто-то уже пил что-то покрепче сока. Пётр чувствовал себя лишним, не потому, что его не замечали, а потому, что ему не хотелось быть частью этого вечера. Краем глаза он заметил Илью, что стоял у бара, один. Кожаная куртка была расстёгнута, под ней простая белая футболка. Он выглядел растерянным, хотя старался этого не показывать. Его взгляд блуждал по залу, останавливаясь то на одних, то на других, и нигде не задерживался. Он искал кого-то или, наоборот, избегал встречи. Петя обогнул танцующую пару, проскользнул мимо группы девушек, которые снимали рилсы и оказался рядом с Ильёй раньше, чем успел подумать, что делает. — Привет, — сказал он, и голос прозвучал ровно, как будто он подходил к старому знакомому. Илья вздрогнул. Телефон, который он вертел в руках, чуть не упал. Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, то ли удивление, то ли облегчение, то ли страх. — Петя, — начал он, но не продолжил. Они стояли в полумраке бара, и музыка казалась слишком громкой для такого разговора. Пётр смотрел на Илью и не узнавал его. Не было привычной маски уверенности, был уставший парень, который, кажется, тоже не знал, что делать. — Ты один? — спросил Пётр, нарушая молчание между ними. — Ага, мои там смотрят, как Эндрю пьёт шоты на спор с Дэнни, — Малинин тыкнул пальцем на смеющуюся компанию. — Я отошёл тебя найти, а на баре, оказывается, очень даже ничего коктейли и застрял тут, смешно. Где-то заиграла медленная музыка, и пары потянулись в центр зала. Илья смотрел, как кружатся чужие тела, и думал о том, что всё могло быть иначе, если бы они встретились при других обстоятельствах, то, возможно, у них могло бы что-то получиться. Пётр перевёл взгляд на барную стойку, где поблёскивали бокалы, и вдруг почувствовал, что ему тоже хочется выпить. Не для храбрости, а для того, чтобы снять эту странную, давящую серьёзность, которая повисла между ними. — Ну, раз ты уже эксперт по коктейлям, — сказал он, — угостишь? — Идём, — Илья удивлённо поднял бровь, но быстро кивнул. Илья заказал два коктейля: ярких, с вкусными описаниями, но обманчиво крепких. Названий он не запомнил, просто ткнул пальцем в первое, что показалось красивым, и шепнул бармену, чтобы тот сделал погорячее. Ему было важно не опьянение, он сам почти не пил и такие мероприятия были редкостью в его жизни. Ему нужно было, чтобы Пётр расслабился в короткие сроки. Бокалы, трубочки, лёгкий звон льда — атмосфера, в которой можно было сделать вид, что всё просто. Что между ними нет ни игры, ни расчёта, ни той грязной правды, которую Илья так старательно прятал. Только два парня, два коктейля и тихий вечер. Пётр, не подозревая подвоха, сделал первый глоток и поморщился — крепко, неожиданно. Вкус был сладким, почти приторным, а послевкусие обжигало горло. Он не привык к такому, но Илья смотрел на него с лёгкой, ободряющей улыбкой, и Пётр не хотел показаться слабаком. Сделал ещё глоток, потом ещё и не заметил, как тепло разлилось по телу, как ушло напряжение, как мир стал чуть мягче, чуть добрее, а лицо Ильи почти родным. — Ты не пьёшь, — заметил Пётр, кивнув на почти полный бокал Ильи. Голос его стал чуть медленнее. — Я стараюсь растянуть удовольствие, иначе через час ты будешь сидеть со мной в туалете, пока меня будет выворачивать, — Малинин потянулся к трубочке, неотрывно глядя на соперника. — Это будет незабываемый старт. — Ты поэтому не пьёшь? — спросил он. — Боишься, что я увижу тебя блюющего здесь? Не переживай у нас такое не редкость, меня часто берут в качестве группы поддержки. — А ты хочешь увидеть? — тихо спросил он, опуская бокал. — Да, а ещё сделаю фотку и анонимно отправлю во все твои фан-сообщества, — Петя посмеялся и попросил бармена повторить, замечая, что его напиток заканчивается. — Ты меня спаиваешь, — сказал Малинин, но в голосе не было осуждения. — Нет, — ответил Гуменник. — Я просто хочу, чтобы ты расслабился. Ты всегда такой нервный. Это утомляет. Он и сам удивился своей откровенности. Коктейль тёплой волной растекался по телу, снимая привычные зажимы, и слова лились легче, чем обычно. Пётр смотрел на Илью — на его напряжённые плечи, на пальцы, сжимающие посуду, на лицо, которое сейчас было не маской, без дурацкой улыбки, а чем-то живым, почти беззащитным. Пётр взял второй коктейль, покрутил в руках, наблюдая, как играет свет в гранях бокала. Илья смотрел на него, и в этом взгляде не было привычной настойчивости. — Ты прав, — сказал Илья неожиданно. — Я нервный, особенно последний год. Знаешь, так всё заебало, так у вас говорят? Они подходят ко мне и просят сделать двадцатое фото за день, рассказать что-то, а кто-то зовёт переспать. Я даже не задумывался, что так много людей захотят провести ночь с первым номером сборной США. Когда мне было девятнадцать, то казалось, что я и вправду Бог. Все передо мной стелились, а сейчас постоянно жалеют, после того как я навалял в Милане. Дерьмо ебанное и жалость пусть себе в задницу засунут. Я же с тобой общаться начал, потому что ты такой chill guy, ну, без вот этого напускного. You're funny, забавно, всякие приколы выдаёшь в интервью. Ты шестой, а рассказываешь про пасту и колу фанатам. Я так не умею. Пётр смотрел на опущенную голову Ильи, на его руки, которые лежали на столе, сцепленные в замок, и вдруг почувствовал острое желание прикоснуться. — Илья, — тихо позвал он. — Что? — Малинин поднял голову. Глаза блестели, а ресницы слегка дрогнули. — Ты сейчас, — Пётр запнулся, подбирая слова. — Ты сейчас очень честный. Я такого тебя ещё не видел. — Коктейль, — усмехнулся Илья, кивая на опустевший бокал. — Алкоголь творит чудеса. Давай сюда следующий, походу, я всё же блюю сегодня. — Не в химии дело, — Пётр покачал головой. — Ты сам захотел это сказать. Просто нужен был повод. Кстати, я уже видел где здесь туалет, не переживай ты сегодня не первый там будешь кайфовать. — Я серьёзно, — сказал он, потирая лицо ладонью. — Этот коктейль был последней каплей. Я сейчас развалюсь на куски, а ты будешь смотреть и делать вид, что так и надо, — Малинин практически залпом выпил содержимое бокала. Гуменник накрыл его руку своей ладонью. Его пальцы всё ещё лежали на запястье Ильи, и он чувствовал, как частый пульс постепенно замедляется под его прикосновением. Как будто он мог управлять этим ритмом, успокаивать зверя внутри Ильи одним только касанием. Это ощущение было странным, пугающим, он вдруг почувствовал, как ладонь под ним дрогнула. Не отдёрнулась, но напряглась, будто принимая решение. А потом Илья медленно, почти нерешительно перевернул её, и его пальцы скользнули между пальцами Пети, сплетаясь с ними в замок. Это было не просто прикосновение — это было заявление. Илья не просил, не брал силой. Илья просто соединил их руки так, как соединяют две половинки, тихо, естественно, будто так и должно быть. В его лице читалась почти напуганная надежда. Это зрелище разрывало что-то внутри. — Не убирай, — сказал он полушепотом и пальцы сжались сильнее, будто он боялся, что Пётр исчезнет, растворится в воздухе, если ослабит хватку. — Знаешь, что самое смешное? — Илья усмехнулся. — Если бы меня сейчас спросили, ну, там, кто-то сверху, типа: «Ой, Малинин, назови того, кто тебе нужен, когда весь мир идёт по пизде», то я бы, — он что-то пробормотал, зажмурив глаза. — Fuck it, forget it . I'm drunk and rambling. I had three cocktails while you were away, probably. — Три коктейля, — повторил Петя задумчиво. — Пока меня не было, а я-то думал, ты ждал меня с минералкой. Илья выдохнул, откинулся на спинку стула, но руку не отпустил. — Минералка — это скучно, — сказал он, чуть заплетающимся языком. — А я хотел…I wanted us… I wanted you to relax. Неожиданно Петя почувствовал, как Илья нагнулся к его плечу и уткнулся носом, вдыхая его аромат. Этот момент заставил его напрячься — слишком интимно выглядело это, и свободной рукой, он настойчиво оттянул от себя соперника. — Пойдём в номер. Ты ляжешь спать и отдохнёшь перед показательными, — послышался глухой смех. — Малинин, не смешно, пора в кроватку. — Я не ребёнок, — пробормотал он, но не сопротивлялся, когда Петя потянул его за руку, помогая подняться на ноги. — Знаю, ты ребёнок, который выпил пять коктейлей и сейчас упадёт лицом в салат, если я его не отведу. Илья хотел возразить, но икнул и замолчал. Гуменник повёл его к выходу из бара, одной рукой придерживая за талию, другой сжимая его ладонь. Они двигались медленно, потому что американец то и дело спотыкался о собственную неловкость. Каждый шаг давался ему с трудом — ноги заплетались, колени подгибались, и было видно, как тяжело опирается на него это тело, которое сейчас казалось беспомощным, как сломанная марионетка. Илья то и дело наклонялся вперёд, теряя равновесие, и Пётр каждый раз подхватывал его, прижимая ближе, чтобы не упал. Их бёдра соприкасались, плечо Ильи упиралось в грудь Петра, и сквозь ткань толстовки чувствовался жар его разгорячённой кожи. — Осторожнее, — тихо говорил Гуменник, когда Илья в очередной раз спотыкался об воздух. — Давай, Малинин. Ещё десять метров до лифта. Я в тебя верю, — они вышли из бара, оставляя позади шум гостей. В лифте блондин прислонился к прохладной стенке и устало прикрыл глаза, будто веки налились свинцом. Зеркальные панели множили их отражения, создавая бесконечные коридоры, в которых они шли навстречу сами себе. Пётр стоял рядом, чувствуя, как тяжело опирается на него Малинин. Он не двигался. Только смотрел на их отражения, на свои руки, которые обнимали талию Ильи, на его голову, откинутую назад, на линию шеи. Губы его дрогнули в подобии улыбки, и тот вдруг подумал, что никогда ещё не видел его таким — не на пьедестале, не под софитами, не в окружении камер, а здесь, в тесной кабине лифта, с закрытыми глазами, с припухшими веками, с тенью усталости под скулами — он был настоящим. Лифт мягко затормозил. Двери разъехались, выпуская их в тихий коридор с приглушённым светом. Петя сделал шаг, увлекая Илью за собой, и почувствовал, как тот нехотя отлепился от стенки, но тут же снова прижался к его плечу. У двери номера Гуменник остановился. Илья прислонился плечом к косяку, наблюдая полуприкрытыми глазами, как он достаёт ключ-карту из его кармана, пальцы скользят в джинсы, на секунду задерживаются, будто ищут что-то ещё. Карта щёлкнула, замок издал короткий мелодичный звук, и дверь приоткрылась, впуская их в полумрак. Спортсмен отпустил руку Пети, первый раз за долгое время и, покачиваясь, сделал шаг к кровати. — Иди сюда, — сказал Илья, не оборачиваясь. Голос был хриплым, но в нём не было мольбы. Только приглашение. Пётр подошёл. Остановился перед ним, между его коленей, и почувствовал, как Илья уверенно положил ладони ему на бёдра, будто проверяя, что он не исчезнет. Тёплая тяжесть этих рук ощущалась сквозь джинсы, и Петя почувствовал каждый палец — широко расставленные, сильные с чуть обломанными ногтями, с тонкими белыми шрамами от лезвий коньков. Они лежали на внешней стороне его бёдер, чуть выше коленей, и в этом жесте было что-то собственническое и одновременно умоляющее. Его пальцы медленно, двигались по джинсам — взад-вперёд, взад-вперёд. Это было похоже на то, как слепой читает страницу Брайля, пытаясь прочитать невидимый текст. Каждое движение было исполнено с почти ритуальной нежностью, будто Илья гладил не бёдра Пети, а пытался остановить, заставить дышать в унисон, наслаждаясь каждой секундой, что они проводят вместе. — Ты дрожишь, — сказал Гуменник, и его голос прозвучал откуда-то издалека. — Может закрыть окно? — Это не от холода, — ответил Илья, не поднимая глаз. Он смотрел на свои пальцы, на то, как они двигаются, и улыбался. — Я боялся, что ты не придёшь в бар, не отведёшь в номер. — Но я здесь, — прошептал Петя и провёл рукой по его спутанным, слегка влажным от пота волосам. —И я никуда не ухожу. Малинин закрыл глаза, выдохнул, и всё его напряжённое тело, наконец расслабилось. Он прижался лбом к животу Петра. В этом было что-то до боли знакомое. Что-то, что Пётр не мог знать, но что Илья узнал сразу. Тогда, во сне, он вдыхал запах морозной свежести и пряного тепла. А сейчас это происходило здесь, наяву — он вдыхал тот же самый аромат. И от этого голова шла кругом. — Ложись, ты обещал спать, товарищ. — Я не усну, — возразил Илья. Опустившись на колени перед ним почти беззвучно, Петя принялся снимать кроссовки соперника. Ковёр под коленями был жёстким, но он не замечал неудобства. Малинин затаил дыхание, когда Пётр стянул кроссовок и поставил его рядом, переместившиеся на плечи руки, сжимали их крепче. — Вторая нога, — сказал он. Илья послушно приподнял ступню, и Петя повторил всё сначала. Шнурки, ткань, тепло — он касался лодыжки Ильи через носок, чувствуя, как напряжены сухожилия. Потом поставил и второй кроссовок рядом с кроватью, оставаясь на коленях. Гуменник смотрел на босые ноги Ильи в тонких носках. А тот — на его макушку, на завитки тёмных волос, на то, как свет из окна падает на них. Он попытался резко встать, но тело не слушалось. Ноги подкосились, и Илья, не удержав равновесия, рухнул с края кровати вниз, сбив плечом край тумбочки. Он приземлился на пол, но каким-то чудом не стукнулся головой, а замер в полусогнутом положении, упёршись ладонями в ворс ковра, а его ноги задрались и легли на бёдра Гуменника, который сидел рядом, придерживая за спину товарища. — Твою мать, — выдохнул Илья в пол, уткнувшись лбом в сложенные руки. — Я даже встать нормально не могу. — Тихо, — сказал Пётр, не отпуская его спину. — Не дёргайся. — Я сейчас… — Илья попытался подняться, но Гуменник придержал его за плечо. Петя резко дёрнул его на себя, и Илья, потеряв опору, упал грудью на него, обхватив за шею. Ноги наконец соскользнули с бёдер русского и упёрлись в пол — носки коснулись ворса ковра, и это касание стало точкой опоры, вернувшей мир из состояния невесомости. Они оказались лицом к лицу. Их лбы почти касались. Дыхание смешивалось, тёплое, с привкусом алкоголя и чего-то ещё — того, что не имеет названия, но что остаётся на губах после долгой разлуки. Илья медленно провёл кончиком носа по скуле Пети, от крыла носа к уху, и он вздрогнул, потому что это движение было слишком интимным. В моменте Гуменник просто прижал его крепче, вжимая ладони в поясницу, чувствуя, как позвоночник Малинина прогибается под его руками. — Ты специально? — спросил Петя, глядя в его глаза. Вместо ответа Илья жадно поцеловал, не спрашивая разрешения, не думая о том, как это выглядит, не пытаясь быть нежным. Его губы врезались в губы Пети с голодом человека, который слишком долго смотрел на еду через витрину и наконец ворвался внутрь. Пальцы вцепились в волосы на затылке, притягивая ближе, ещё ближе, будто он хотел не просто поцеловать, а раствориться, впитаться, стать частью его самого. Он не умел быть аккуратным, когда внутри всё горело. Поцелуй был неуклюжим, много слюны, слишком много отчаяния и зубами Малинин, то и дело, касался нежной кожи. Гуменник ответил на поцелуй осторожно, словно пробуя на вкус чужое отчаяние, позволяя Илье выплеснуть всю ту боль, что копилась годами. Его пальцы скользнули по спине американца, принимая, но не углубляя. А потом резко, как обрывают струну, он отстранился, разжимая руки. — Нет, — сказал Петя тихо, но твёрдо. — Это неправильно. Пётр поднялся, отступил на шаг, и его лицо в полумраке стало чужим, не полным спокойствия, как обычно, а растерянным, почти испуганным. Он смотрел на свои руки, которые только что держали Илью за спину, и не узнавал их. Эти руки молились в храме, крестили лоб перед выходом на лёд, обнимали мать, а теперь они помнили чужую кожу, и это знание обжигало. — Я не могу, — голос Петра дрогнул, сел. — Я не должен. Он никогда не был с мужчиной. Даже не позволял себе думать об этом всерьёз. Петя вырос в семье, где вера была не ритуалом, а основой жизни. Где бабушка ставила свечи за его здоровье, а мать желала сыну найти хорошую жену. Он никогда не переступал эту черту и даже не думал о мужчинах в таком контексте, но вот сделав это, не мог понять своих чувств. Голова кружилась от алкоголя и поцелуя, что приносил мерзкое удовольствие. И это было так правильно, что страх становился ещё острее. — Ты пьян, — отступил ещё на шаг. — Ты не отдаёшь себе отчёта. Илья, боже мой, ты хоть понимаешь, что творишь? — Я понимаю, — Илья попытался встать, но ноги не слушались. — Я тебя хочу. Каждое слово Ильи было как нож, потому что Пётр хотел того же. Вместо того, чтобы пойти на поводу своих желаний, он развернулся и пошёл к двери. Каждый шаг давался с трудом: ноги были ватными, сердце бешено билось, казалось, что оно вот-вот вырвется из грудной клетки. Гуменник знал, что если обернётся, то не уйдёт. Увидит Илью, сидящего на полу, с красными глазами и дрожащими губами, и рухнет перед ним на колени. Забудет про Бога, про веру, про всё и это было самое страшное. — Петь, — окликнул его Илья, и в этом голосе не было прежней надменности, только мольба. — Не уходи, пожалуйста. Но Петя ничего не ответил, открыл дверь и вышел в коридор. За спиной остался тихий всхлип. Этот звук разрывал изнутри, оставив в груди зияющую рану, которая, он знал, не затянется до утра. Пётр шёл к лифту, чувствуя, как по щекам текут слёзы, не от слабости, от бессилия. От того, что вера, в которую он исповедовал всю жизнь, вдруг встала между ним и человеком, который заставил его что-то ощутить впервые. Гуменник не знал, что тяжелее — оставить Илью одного на полу или остаться и разрушить всё, во что верил с детства. Он выбрал первое, и теперь эта ноша давила на плечи, на которых ещё пару минут назад лежали руки Малинина. В лифте он прислонился к стене, закрыл лицо руками и прошептал: — Господи, прости меня. За то, что я чувствую. За то, что не могу остановиться. За то, что люблю его, но разве это любовь? Разве Ты не учил меня, что мужчина с мужчиной…Прости меня, — молил он, не зная, к кому обращается — к Богу, к Илье, к себе. — Прости, что я не смог. Прости, что я слаб. Прости, что не умею с жить по твоим заветам. Внутри всё кипело, разрывалось, просило пощаду, но её не было. Только чувство, что он только что потерял на этом этапе Гран-при нечто большее, чем место на пьедестале. А в номере наверху Илья сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на закрытую дверь. Вместо слёз внутри застыла сухая, колючая пустота, которая царапала горло изнутри, но не могла вырваться наружу. В этой остановке было что-то страшное — смирение. Принятие того, что он не достоин, что его чувства — ошибка. Что Пётр был прав: это неправильно. Малинин жалел, что не послушал свои мысли и решился действовать, надо было просто продолжать игру без этого всего. Теперь он показал слабость, разрушил все свои планы и навсегда упустил Гуменника.