Парфюмер

Рассвет ещё не пробился сквозь узкие щели в деревянных ставнях, когда Пётр открыл глаза, и первым, что он ощутил, был не привычный ледяной холод каменного пола, а странное, обманчивое тепло, разлитое под рёбрами, словно тело ещё помнило вес чужих рук, даже когда рядом уже никого не было. Простыни, скомканные на груде сброшенной одежды, пахли воском, остывшим потом и той самой глубокой, тёплой нотой кожи Ильи, которая въелась в ткань, в воздух, в самые лёгкие, превращая каждое дыхание в тихое напоминание о ночи, где не было ни стекла, ни костей, ни масок, а только два человека, переставших прятаться за привычными стенами. — Он ушёл до рассвета, но не сбежал, а просто вернулся в свой мир, чтобы переварить то, что между нами произошло, — Пётр медленно сел, чувствуя, как мышцы спины и бёдер отзываются приятной, ноющей тяжестью, а кожа на плечах всё ещё хранит слабые следы чужих пальцев. — Впервые за годы я не просыпаюсь с ледяным комом в груди. Впервые тишина не давит, а обволакивает, словно между нами натянулась невидимая нить, которую нельзя разорвать простым расстоянием или гордостью. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щетина колется под пальцами, а на запястье ещё виднеется слабый, почти стёртый след от чужих ногтей. В подвале пахло так же, как всегда: сыростью, старым деревом, высохшими травами и едва уловимой пылью, но теперь этот запах смешался с чем-то новым, живым, тем, что остаётся после долгого, откровенного слияния, где не было ни спешки, ни страха, а только тяжёлое, выстраданное согласие. Свеча на столе догорела, оставив после себя лишь потёки застывшего воска и длинную, искривлённую тень, но Пётр не стал зажигать новую. Он просто сидел на краю каменной плиты, прислушиваясь к собственному дыханию, ровному и глубокому, и понимал, что внутри что-то сдвинулось. Не сломалось, не рассыпалось, а именно сдвинулось, уступая место редкому, хрупкому равновесию, которое он боялся нарушить резким движением или громким словом. — Он не обещал вернуться, не оставил записок, не клялся в вечной верности, но его уход не был отказом, — он медленно встал, чувствуя, как холод пола проникает сквозь босые ступни, а внутри разливается странное, почти детское ожидание. — Он просто дал нам обоим время. И это уже не то же самое, что молчание после ужаса. Это пауза перед шагом, который мы сделали, не сговариваясь. Он собрал разбросанную одежду, отряхнул рабочий фартук, чувствуя, как ткань хранит в складках тот самый, неуловимый шлейф, от которого внутри сжималась тугая, но уже не болезненная пружина. Вчерашняя ночь не стёрла кости в ящике, не отменила признаний, не сделала прошлое безобидным, но она показала, что трещина может не только разделять, но и пропускать свет. Пётр знал, что днём придётся вернуться к весам, к заказам, к вежливым улыбкам и чужим требованиям, но теперь эта работа не казалась клеткой, а лишь фоном, за которым можно было хранить то, что наконец-то стало настоящим. Он не строил планов, не требовал гарантий, лишь позволял себе верить в то, что хрупкое равновесие выдержит испытание временем, если он не будет пытаться его контролировать, ломать или прятать за стеклянными стенками.

***

Лестница вела наверх, к лавке, где уже начинался новый день, где ждали клиенты, заказы, Бальдини с его бухгалтерскими книгами и та самая реальность, которую нельзя было игнорировать. Но теперь, поднимаясь по скрипучим ступеням, Пётр чувствовал не тяжесть обязанности, а странную, тихую готовность. Ночь в подвале не исправила прошлое, не заживила шрамы, но она дала ему кое-что другое: право надеяться без страха, право дышать полной грудью, право перестать прятаться за абсолютами, когда рядом есть живой человек, чей запах уже стал частью его собственного. Дверь подвала щёлкнула замком, отпуская его наверх, и Пётр шагнул в прохладный полумрак лавки, где воздух уже пах сушёным корнем, старой бумагой и остывшим кофе, но сегодня в нём не было той удушливой тяжести, что давила на грудь ещё неделю назад. Бальдини сидел за прилавком, склонившись над растрёпанной бухгалтерской книгой. Он не поднял глаз, лишь медленно провёл узловатым пальцем по строке, оставив на пергаменте узкий след чернил, и тяжело выдохнул, не отрываясь от листа. — Ты, наконец, выбрался из своей норы, — голос старика прозвучал не как упрёк, а как сухое, почти усталое признание факта. Он отложил перо, потер переносицу, не снимая очков с тонкой дужкой. — Граф Монтальер забрал амбру без вопросов, Винтер увёз ветивер, а мадам де Реньи оставила задаток за срочный микс. Деньги приходят, а лавка снова дышит также, как и прежде. Я не требую от тебя исповедей и не собираюсь читать морали. Просто сядь за стол сейчас и начинай выполнять заказы, которые я принял вчера, а после уже занимайся чем хочешь. Ремесло не прощает пустых рук, но и не держит на цепи тех, кто умеет работать. Пётр кивнул. Не резко и не покорно. Просто как человек, принявший условия игры. — Он говорит о деле, а я думаю о том, как странно ощущать тишину без страха, — он подошёл к столу, раскладывая мензурки и пипетки. Руки двигались сами, отточенным движением, не требующим участия разума. — Я буду работать. Заказы закрою к вечеру, остальных клиентов приму. Пусть вечером он вернётся, и я смогу вновь насладиться его ароматом чистейшего абсолюта. Утро прошло в умеренном ритме: взвешивание, фильтрация, наклейка этикеток. Бальдини изредка бросал короткие замечания, поправляя весы или указывая на неверную дозу, но без прежнего раздражения. К полудню лавка наполнилась деловым гулом, который Пётр воспринимал не как обязанность, а как фон, за которым можно было спокойно держать ту хрупкую равновесность, что осталась от ночи. Но когда колокольчик над дверью звякнул в третий раз, воздух мгновенно сгустился. Вошли не торговцы, не слуги, а две фигуры в дорогих мехах и шёлке, несущие с собой запах холодного ветра, дорогого мыла и той самой, беспечной лёгкости, которая всегда казалась Петру чужой, почти оскорбительной. Графиня де Верней шла впереди, прямая, надменная, с лицом, выточенным из льда и привычки повелевать, её тёмно-синий бархатный плащ с серебряной отделкой облегал фигуру, не оставляя сомнений в статусе и богатстве, а на голове красовалась шляпка с перьями, отбрасывающая тень на холодные, оценивающие глаза. Она двигалась с той самой уверенностью, которая не знает отказов, и её присутствие мгновенно наполнило лавку тяжёлым ароматом дорогих духов, в которых угадывались ноты жасмина, амбры и чего-то металлически-холодного, напоминающего о власти и расстоянии. — Месье Бальдини, — её голос прозвучал ровно, с той самой аристократической протяжностью, которая превращала просьбу в приказ, — вас рекомендовали как лучших в округе. Надеюсь, репутация соответствует цене. Старик поднялся, слегка склонив голову. Жест был отточенным, вежливым, но без подобострастия. — Репутация, графиня, держится не на слухах, а на склянках, что стоят на полках. Мой подмастерье смешивает не духи, а воспоминания. Что вам требуется? Графиня кивнула в сторону двери, и на пороге появилась Лора. Девушка вошла не спеша, и Пётр невольно задержал взгляд на её лице, обрамлённом светлыми, тщательно уложенными локонами цвета спелой пшеницы, которые спускались мягкими волнами на плечи, ловя уже дневной свет и создавая вокруг головы почти нимб. Её глаза были ярко-голубыми, с тем самым беспечным блеском, который доступен только тем, кто никогда не знал нужды, страха или ночных подвалов, а кожа — фарфорово-бледной, без единого изъяна, с лёгким румянцем на щеках, напоминающим о юности и здоровье. Она была одета в платье из бледно-розового шёлка, расшитое серебряными нитями, которое облегало фигуру, подчёркивая тонкую талию и плавные линии, а на шее сверкало ожерелье из жемчуга, каждая бусина которого, казалось, стоила больше, чем месячная выручка лавки. — Он ушёл до рассвета, но оставил в воздухе нечто, что этот шёлк и жемчуг не заглушат, — Пётр медленно опустил стеклянную палочку, чувствуя, как внутри поднимается холодная, липкая настороженность. — Они пришли и принесли вместе с этим свой мир, где всё покупается, где улыбки не требуют цены, а прикосновения не оставляют шрамов. Я не хочу видеть их здесь. Не хочу этого запаха жасмина и денег. Графиня тем временем положила на прилавок перчатку. — Весенний бал в герцогском дворце, — сказала она, не повышая голоса, но так, что каждое слово ложилось чётко, как печать на сургуч. — Мне нужен аромат, который запомнится. Не кричащий, не банальный. Что-то, что будет звучать тихо, но заставит обернуться. Чтобы моя дочь вошла в зал, и все поняли, кто она. Вы возьмётесь? Бальдини не стал торговаться. Он лишь закрыл книгу, положив ладонь на кожаный переплёт. — Возьмёмся. Но помните: аромат не прячет пустоту, графиня. Он её обнажает. Если вы хотите, чтобы её запомнили, дайте месье Петру свободу. Он работает не по каталогу. Графиня едва заметно кивнула, отворачиваясь к витрине. Лора осталась у стола Петра. Она наклонилась, позволив шёлку коснуться деревянной кромки, и её аромат — дорогие цветы, пудра, лёгкая сладость вина — смешался с запахом воска и старой древесины, создавая диссонанс, от которого захотелось отвернуться. — Говорят, вы чувствуете человека по дыханию, — её голос прозвучал тише, уже без аристократической брони, с той самой игривой ноткой, которая привыкла получать желаемое без усилий. — Это правда? Или просто красивая фраза для клиентов? — Она не имеет права вносить этот запах сюда, где пахнет правдой, где каждая нота заработана, а не куплена за монеты, — Пётр не поднял взгляда, лишь медленно отмерил каплю сандала в мензурку, чувствуя, как пальцы невольно сжимаются, оставляя на ладони белые полосы. — Я вынужден буду улыбаться, кивать, забирать плату золотом, как того требует старик, пока внутри всё сжимается в тугую, ядовитую пружину. Но пока она здесь, я — парфюмер. А не тень из подвала. Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был ровным, лишённым холода, но и без намёка на ответный интерес. — Правда в том, мадемуазель, что запах не лжёт. Он лишь показывает то, что вы сами готовы нести. Если хотите, чтобы вас запомнили, скажите мне не то, кем вы хотите казаться, а то, кем вы боитесь стать. Лора замерла. Её улыбка дрогнула, но не исчезла. В голубых глазах мелькнуло что-то новое — не обида, а любопытство, смешанное с вызовом. Она медленно выпрямилась, поправляя шаль, и её взгляд уже не скользил по столу, а задержался на его лице, изучая, взвешивая. — Любопытно, — проговорила она, и в голосе появилась та самая лёгкая хрипотца, от которой обычно замирали сердца в залах. — А если я скажу, что боюсь стать скучной? Пётр не ответил. Он лишь закрыл мензурку пробкой, чувствуя, как внутри нарастает глухое, тяжёлое напряжение. Воздух между ними сгустился, став вязким, почти осязаемым. Он знал, что сейчас начнётся то, чего он так не хотел: игра, флирт, вынужденная вежливость, за которой он должен будет спрятать то, что по-настоящему принадлежит ему. Но пока он просто кивнул, отставляя склянку в сторону, позволяя молчанию сделать первый шаг. Лора не отступила. Напротив, она сделала ещё один шаг, сокращая расстояние до той невидимой черты, за которой заканчивались правила приличия и начиналось личное пространство. Её пальцы, обтянутые тончайшей лайковой перчаткой, скользнули по краю стола, оставляя лёгкий след на дереве, и остановились в дюйме от его кисти. — Скучная — это слово для тех, кто не рискует, — проговорила она, и голос прозвучал тише, почти интимно, с той самой бархатной нотой, которая привыкла размягчать даже самые твёрдые характеры. — А я не хочу быть просто ещё одной гостьей на балу, чей запах растворяется в толпе вместе с платьем. Я хочу, чтобы вы создали нечто, что нельзя будет забыть. Даже если для этого придётся заглянуть чуть глубже, чем позволяют манеры. — Она играет в опасную игру, не понимая, что границы здесь проведены не ею, а теми, кто уже знает цену глубине, — Пётр медленно отставил мензурку в сторону, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, липкая волна отторжения, от которой сводит челюсть и перехватывает дыхание. — Я вынужден улыбаться, кивать, принимать её слова за чистую монету, пока внутри всё сжимается, требуя отстраниться, стереть этот след с дерева, вымыть руки до крови. Но я не могу. Снова... Снова... Пока она стоит здесь, я — мастер. А мастер не имеет права ломать склянку из-за чужого каприза, — продолжал твердить себе Гуменник раз за разом. И вдруг ему стало тошно не от её слов, а от контраста. От того, как легко она бросала фразы про «заглянуть глубже», не подозревая, что глубина уже пахнет сыростью, потом и чужим страхом, что она не знает, как тяжело бывает дышать, когда правда лежит в ящике, а не на полке. — Глубина не измеряется в унциях, мадемуазель, — ответил он, и голос прозвучал ровно, без дрожи, но с той самой стальной нотой, которая не допускала двусмысленностей. — Если вы хотите, чтобы запах запомнился, перестаньте думать о том, как он будет звучать на других. Подумайте о том, что вы готовы отдать, чтобы его заслужить. Аромат не берёт. Он забирает. Лора замерла. В её глазах вспыхнуло нечто новое — азарт, смешанный с тем самым детским любопытством, которое обычно сопровождает первых, кто осмелился сказать ей «нет». Она медленно сняла перчатку с правой руки, обнажив бледную, нежную кожу с тонкими венами на запястье, и положила ладонь на край стола, прямо рядом с его инструментами. — Значит, вы берёте плату не монетами, а чем-то другим, — прошептала она, наклоняясь чуть ближе, позволяя аромату жасмина, пудры и тёплой кожи смешаться с запахом воска и старых трав. — Интересно. А что, если я скажу, что готова заплатить любую цену? Даже если она окажется выше, чем я думала? — Она не понимает, что цена уже назначена. И она не для неё, — Пётр почувствовал, как внутри сжимается та самая пружина, от которой мышцы спины напрягаются до предела, а пальцы невольно сжимаются в кулак, оставляя на ладони глубокие, кровоточащие полумесяцы. — Я вынужден держать лицо. Дышать ровно. Отвечать так, будто её слова — просто заказ. Но каждая нота её духов режет слух, как фальшивая струна, напоминая мне, что есть запах, который не продаётся, который нельзя купить, который принадлежит только одному человеку, чьё имя я не произнесу вслух. Он не стал требовать, чтобы она ушла. Заказ был срочным, а графиня де Верней уже тяжело вздохнула, поправляя меховую шаль, и опустилась на бархатный диван у дальней стены, жалуясь на сквозняк и усталость после долгой прогулки. Лора осталась рядом с Петром, продолжая заигрывать с ним. Часы на стене неумолимо отсчитывали минуты, превращая полдень в сумерки, а Пётр продолжал работать. Он взвешивал, нагревал, фильтровал, позволяя рукам двигаться в привычном, отточенном ритме, пока Лора не отодвинула стул и не пересела ближе, к самому краю его стола. — Она не уходит, потому что для неё игра только началась, — Пётр медленно помешивал основу стеклянной палочкой, чувствуя, как воздух в лавке становится душным, пропитанным не только парами спирта и воска, но и её настойчивым, сладким присутствием. — Я вынужден терпеть. Вынужден делать вид, что не замечаю, как её взгляд скользит по моим рукам, по линии плеч, по тому, как я склоняюсь над мензуркой. Графиня закрыла глаза, погружаясь в краткий, тревожный сон, а Лора воспользовалась этим мгновенным уединением. Её пальцы, уже без перчатки, легко коснулись его предплечья, когда он протягивал руку за пипеткой. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Пётр почувствовал, как по коже пробежал холодный, отторгающий озноб. — Вы так сосредоточены, — прошептала она, наклоняясь ближе, позволяя теплому дыханию смешаться с парами нагретого масла. — Словно мир вокруг вас перестал существовать. Это всегда так? Или только когда вы работаете с чем-то... особенным? — Она нарушает границы, не понимая, что они проведены не правилами этикета, а памятью о другом теле, — Пётр не отдёрнул руку сразу. Он медленно завершил движение, отмеряя каплю абсолюта, и лишь тогда аккуратно высвободил предплечье из-под её пальцев. — Я вынужден улыбаться ей. Но каждая её попытка сократить дистанцию лишь подчёркивает, насколько чужим кажется этот запах, насколько пустыми — её слова. Мне мерзко находиться рядом с ней, мне тошно от аромата, который я слышал в ту ночь на Илье, тошно от аромата, который принадлежит ей, который смешался с ароматом моего абсолюта, запятнав его сущность. Он добавил фиксатор, закрыл колбу, аккуратно встряхнул смесь. Жидкость приобрела ровный, тёмный оттенок, готовый к последней стадии настаивания. За окном сгустились сумерки, фонари на улице зажгли тусклые, дрожащие огни, а в лавке стало тихо, если не считать тихого потрескивания спиртовки да мерного дыхания спящей графини. Лора не отстранялась. Напротив, она положила ладонь рядом с его пальцами, и её взгляд стал серьёзнее, потеряв часть беспечной игривости. — Я не отступлю, — проговорила она тихо, уже без намёка на насмешку, с той самой тихой, упрямой решимостью, которая обычно заставляла мужчин терять голову. — Вы создаёте аромат для меня. Но я вижу, что ваши мысли заняты другой. Кто она? Пётр замер. Стеклянная палочка остановилась в воздухе. Внутри не было страха. Лишь холодная, острая ясность человека, чью территорию только что попытались разметить мелом. Лора не ждала ответа. Её пальцы, уже не скрываемые перчаткой, медленно скользнули по краю стола, нащупывая тыльную сторону его ладони, и легли поверх кожи с той самой обманчивой лёгкостью, которая превращала случайное касание в откровенное приглашение. Тепло её кожи казалось чужеродным, почти обжигающим, и Пётр почувствовал, как по предплечью пробежал холодный, отторгающий озноб, заставляющий мышцы невольно напрячься. Внутри сжалась тугая, липкая пружина, от которой сводит челюсть и перехватывает дыхание, но лицо осталось неподвижным, застывшим в вежливой, почти отстранённой улыбке мастера, который давно научился принимать капризы клиентов как неизбежную плату за ремесло. — Она играет в опасную игру, не понимая, что границы здесь проведены не правилами этикета, а памятью о другом теле, о другом дыхании, о той ночи, когда кожа горела не от пудры, а от слёз и страха, — он медленно, почти незаметно выдохнул, чувствуя, как воздух в лавке становится душным, пропитанным не только парами спирта и воска, но и её настойчивым, сладким присутствием, въедающимся в одежду, в волосы, в самое нутро. — Я вынужден кивать, пока каждая нота её духов режет слух, как фальшивая струна, напоминая, что есть запах, который не продаётся, который принадлежит только одному человеку, чьё имя я не произнесу вслух. Её пальцы задержались на его запястье, нащупывая пульс, и в голубых глазах мелькнуло то самое детское любопытство, смешанное с азартом охотника, который почувствовал, что добыча не ускользнёт, а лишь притворилась равнодушной. Она наклонилась ближе, позволяя тёплому дыханию коснуться его щеки, и прошептала уже без намёка на насмешку, с той самой тихой, упрямой решимостью, которая обычно заставляла мужчин терять голову: — Вы так сосредоточены. Словно мир вокруг вас перестал существовать. Это всегда так? Или только когда вы работаете с чем-то... особенным? Пётр не отдёрнул руку сразу. Слишком много лет он выстраивал эту маску, слишком глубоко вросла в него привычка к дистанции, и сейчас, когда графиня де Верней уже дремала на бархатном диване у дальней стены, а сумерки сгущались за окнами, эта улыбка стала единственной защитой от явного отвращения. Он медленно завершил движение, отмеряя каплю абсолюта, и лишь тогда аккуратно высвободил запястье из-под её пальцев, возвращая лицу ту самую непроницаемую, холодную маску мастера. — Особое требует тишины, мадемуазель, — проговорил он, и голос прозвучал ровно, без дрожи, но с той самой стальной нотой, которая не допускала двусмысленностей. — Аромат не рождается из любопытства. Он рождается из терпения. Если вы позволите мне закончить, вы получите то, за чем пришли. Лора не убрала руку сразу. Она лишь медленно выпрямилась, поправляя шаль на плечах, и её взгляд остался прежним — изучающим, немного насмешливым, но уже с той самой искрой уважения, которая появляется, когда человек встречает стену, которую нельзя обойти улыбкой. Она кивнула, принимая отказ как часть игры, но прежде чем успела отойти, колокольчик над дверью звякнул. Тяжёло, неуверенно, ломая густую, звенящую атмосферу лавки. Спустя несколько минут воздух мгновенно изменился. Пётр замер, стеклянная палочка остановилась в мензурке, а внутри дрогнуло что-то древнее, первобытное, заставившее кровь прилить к лицу и тут же отхлынуть, оставляя холод в кончиках пальцев. Он не обернулся сразу. Ему не нужно было видеть, чтобы понять. По тому, как изменилось давление в помещении, по тому, как замерло дыхание Лоры, по тяжёлому, знакомому до боли в рёбрах шагу на пороге. Илья стоял в дверном проёме. Его плащ был расстёгнут, воротник рубашки слегка оттопырен, а лицо, ещё утром хранившее следы ночной близости, теперь выглядело бледным, напряжённым, окаменевшим от того, что увидели глаза. Он видел всё. Улыбку Петра. Руку Лоры на его запястье. Близость, которая со стороны выглядела не как вынужденная вежливость, а как дозволение. Виски Ильи запульсировали, глухо и ритмично, вытесняя все другие звуки, оставляя только этот звон, этот стук крови, этот шёпот инстинкта, который просыпался из глубины, тёмный, липкий и голодный. Внутри сжался ледяной, колющий узел, от которого желудок предательски скрутило, перехватывая дыхание и вытесняя воздух из лёгких. Он пытался удержать маску равнодушия, пытался заставить челюсть разжаться, но пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, кровоточащие полумесяцы. — Он пришёл не для заказа. Он пришёл проверить. Убедиться, что я всё ещё здесь, всё ещё его, — Пётр медленно отставил инструменты, чувствуя, как внутри поднимается то самое, давно знакомое тепло, вытесняющее весь чужой, сладкий запах, оставляя лишь тишину, готовую вместить всё, что они больше не могли держать внутри. — Но я улыбался. Я позволил ей коснуться меня. И он это видел. Теперь между нами встанет не ящик с костями, а этот взгляд. Полный непонимания. Полный злости. Полный той самой ревности, которую мы оба считали невозможной. Дверь за спиной Ильи закрылась с глухим стуком, отрезая вечерний шум улицы, но воздух в лавке мгновенно сгустился, став вязким и непроходимым. Он не снял плащ, не стряхнул иней с воротника, лишь остановился в двух шагах от прилавка, и его взгляд, тяжёлый, немигающий, скользнул от Лоры к Петру, задерживаясь на месте, где ещё минуту назад лежали её пальцы. Пётр почувствовал, как кожа на запястье горит от прикосновения, которое уже стало чужим, и медленно, почти незаметно убрал руку под край стола, стирая невидимый след сухой ветошью, пока внутри не нарастала глухая, липкая тяжесть, требующая немедленно разрядить это молчание. Лора первой нарушила тишину. Она медленно выпрямила спину, отводя руку от дерева, и её лицо, ещё минуту назад хранившее следы настойчивой игры, мгновенно преобразилось в безупречную светскую маску узнавания. Она чуть склонила голову, позволяя локонам мягко упасть на плечо, и произнесла мягко, с той самой аристократической лёгкостью, которая не допускала грубых нот. — Месье Илья, какая неожиданная встреча. Я и не думала, что вы заглядываете в этот квартал после той нашей прогулки по вашему саду. Вечер выдался на удивление тихий, и я была бы не прочь повторить её, если, конечно, ваши дела позволяют. Илья не ответил ей сразу. Его челюсть дрогнула, пальцы невольно сжались в кулаки, оставляя на ладонях глубокие, болезненные полосы, но он заставил себя выдохнуть медленно, через нос, возвращая лицу ту самую маску равнодушия, которая стоила ему огромных усилий. Внутри всё сжалось в тугой, колючий узел, от которого ныли рёбра и перехватывало дыхание, а разум метался между желанием развернуться и уйти, и неумолимой потребностью остаться, чтобы услышать, чтобы понять, чтобы не дать этой картине закрепиться в памяти как факт. Взгляд его не отрывался от Петра. Ни на секунду. — Благодарю за приглашение, мадемуазель Лора, — проговорил он хрипло, с той самой надломленной нотой, которая появляется, когда человек долго сдерживает крик. — Но сегодня вынужден отказать. У меня есть дела, которые не терпят отлагательств. И они, к сожалению, не ждут. — Она не отступает. Она лишь меняет тактику, пробуя зацепить его за живое, — Пётр почувствовал, как внутри поднимается глухая, липкая волна отторжения, от которой мышцы спины напрягаются до предела, а дыхание становится поверхностным, не заполняющим грудь до конца. Лора чуть склонила голову, изучая его профиль, и в её улыбке мелькнуло нечто осторожное, почти испытующее. Она сделала ещё полшага вперёд, позволяя шёлку платья шелестнуть по паркету, и её голос прозвучал тише, уже без светской брони, с той самой тихой настойчивостью. — Жаль. Мне показалось, что после нашей прогулки среди заснеженных яблонь вы стали немного ближе к людям, — она тихо рассмеялась, но в звуке не было прежней беспечности. — Или я ошиблась? Может, вы просто ждёте кого-то другого? Кто-то, кто умеет слушать тишину лучше, чем гулять по саду? Илья медленно перевёл взгляд на неё, и в его глазах на мгновение вспыхнуло то самое холодное, отстранённое пламя, которое не терпит двусмысленностей. Он не стал отводить глаз, не стал искать удобных формулировок, лишь встретил её вопрос прямой, тяжёлой откровенностью, от которой воздух между ними мгновенно остывал. — Вы не ошиблись, мадемуазель, — ответил он ровно, и в каждом слове звучала та самая стальная вежливость, которая не оставляет места для игр. — Я жду того, кто имеет право на моё время. И это не прогулка. Это не сад. Это нечто, что не обсуждают на светских приёмах и не повторяют ради забавы. Лора замерла. Её улыбка дрогнула, но не исчезла. Она медленно кивнула, принимая отказ как часть игры, и прежде чем успела сказать что-то ещё, с бархатного дивана донёсся лёгкий, но властный голос графини де Верней. Она открыла глаза, поправляя вуаль на шляпке, и её холодные, оценивающие взгляды скользнули по лавке, задержавшись на дочери. — Лора, хватит болтать. Нам пора. Примерка у портного начнётся через полчаса, и я не собираюсь ждать, пока ты закончишь восхищаться работой мастера, который и так знает своё дело, — она поднялась, отряхивая меховую шаль, и её тон не допускал пререканий. — Аромат привезут позже. Я пошлю за ним слугу к ужину. Месье Пётр, надеюсь, качество не пострадает от вашего перфекционизма, которым вы славитесь. Лора вздохнула, но не стала спорить. Она медленно надела перчатку обратно, пряча руку, и её взгляд в последний раз встретился с глазами Петра. В нём не было обиды. Лишь тихое, почти детское обещание, которое она унесёт с собой за порог. — До вечера, — прошептала она, и в голосе прозвучала лёгкая, почти покорная нотка, смущённая той самой силой, которую он только что показал. — Я буду ждать. Но не забывайте: я помню всё. Даже то, что вы пытаетесь скрыть за своим безэмоциональным милым лицом. Она отошла к матери, оставляя за собой шлейф жасмина и тишину, которая вдруг стала тяжёлой, звенящей. Дверь закрылась, колокольчик звякнул, отрезая вечерний шум улицы. В лавке повисла густая, непроходимая атмосфера, пропитанная остатками чужого парфюма, воска и тем самым, невидимым напряжением, которое уже тянулось между ними, как натянутая струна, готовая лопнуть от первого неверного слова. Пётр медленно вытер руки ветошью, чувствуя, как внутри затихает последняя дрожь от чужих прикосновений, и повернулся к Илье. Но прежде чем он сделал шаг, воздух у порога дрогнул. Илья стоял неподвижно. Его взгляд был прикован к нему. В глазах больше не было непонимания. Там горела тихая, необратимая ревность, смешанная с тяжёлой, выстраданной потребностью услышать правду. — Спустимся вниз, — проговорил Пётр тихо, и голос прозвучал не как приказ, а как признание. — Там будем только мы. И то, что ты пришёл проверить. Тяжёлая створка подвала закрылась, отрезая звон колокольчика и остатки жасмина, но воздух здесь не стал легче. Он повис густой, неподвижной завесой, пропитанной воском, старой древесиной и тишиной, которая давила на виски, вытесняя каждый лишний звук. Илья не снял плащ. Остановился у дальней стены, не приближаясь, и его взгляд, тяжёлый и немигающий, прошёл по столу, по склянкам, по рукам Петра и задержался на его лице. — Ты улыбался ей, — сказал Илья. Утверждение, от которого сжались зубы. — Так же, как мне. Та же мягкость. Та же готовность слушать. Ты позволил ей коснуться запястья и даже не отстранился. Это теперь часть работы? Или ты просто привык, что к тебе прикасаются все, кому захочется? Пётр медленно убрал руки со стола. Внутри не было готового ответа, лишь внезапный, колючий укол раздражения, смешанный с глухой обидой. — Это вежливость, Илья, — проговорил он ровно, без дрожи. — Не больше. Она клиентка. Я не могу отталкивать каждого, кто подходит к столу, только потому, что мне неприятен этот клиент. Лавка живёт на заказах, а не на моих предпочтениях. Я киваю, я отвечаю, я сохраняю дистанцию, пока аромат не готов. Это не значит, что мне приятно. Это значит, что я работаю. — Работа, — Илья повторил слово, будто пробуя его на вкус, и сделал шаг вперёд. Сапог глухо стукнул о камень. — Значит, работа включает в себя её пальцы на твоей коже? Значит, ты стоишь и позволяешь ей шептать тебе в ухо, потому что «так положено»? Ты смотрел на неё так, будто она имеет право быть рядом. В моём месте. — Там нет твоих мест, — Пётр ответил тихо, но каждое слово ложилось чётко. — Есть лавка. Есть заказы. Есть люди, которые платят за то, чтобы их заметили. Я не продаю себя. Я продаю аромат. И если для этого нужно улыбаться и терпеть чужие прикосновения — я улыбаюсь, как того требует Бальдини. Твоё, а точнее наше место, находится в подвале, но не более этого. — Он говорит о выживании лавки, а я слышу оправдание, — Илья почувствовал, как внутри всё сжимается, собираясь в комок, полный отвращения. — Он позволяет ей касаться себя, потому что так надо для дела. А мне он позволял, потому что я был ему нужен. В чём разница? В том, что я не плачу за это золотом? Пётр встретил его взгляд. Внутри не было страха. Лишь холодная, острая ясность человека, чью территорию только что попытались разметить мелом. Он медленно поднял подбородок, и в этот момент маска мастера наконец треснула. — А в саду ты тоже соблюдал дистанцию? — голос Петра прозвучал тихо, но с той самой горькой, неумолимой ноткой, от которой перехватывает дыхание. — Когда вы гуляли среди заснеженных яблонь? Когда её шаль касалась твоего плеча? Ты пришёл в тот день ко мне сразу после неё. И я чувствовал это. Жасмин. Пудра. Лёгкая сладость вина. Ты принёс её запах сюда. На свою кожу. В мои стены. Я не стал говорить тогда, чтобы не ломать то, что только начало складываться между нами. Но сейчас ты смеешь обвинять меня в улыбке, когда сам носишь на себе чужой аромат? Илья замер. Его брови дрогнули, губы слегка приоткрылись, но ни одно слово не вырвалось наружу. Он просто смотрел, пытаясь найти в этих словах подвох, но находил лишь тяжёлую, неоспоримую уверенность. — Он бросает это мне в лицо не для того, чтобы ударить, а чтобы проверить, выдержу ли я вес, — Илья медленно выдохнул, чувствуя, как мышцы спины напрягаются до предела, а дыхание становится поверхностным, не заполняющим грудь до конца. — Он ревнует. Не к клиентке, а к тому, что я был с ней до того, как переступил его порог. И он хочет, чтобы я это признал. — Ты считаешь, это оправдывает то, что я видел сегодня? — голос Ильи прозвучал хрипло, с той самой надломленной нотой, которая появляется, когда человек долго сдерживал крик. — Ты нюхал её духи на мне и молчал. А теперь стоишь и кидаешь это мне в лицо. Ты ревнуешь? Или просто хочешь, чтобы я почувствовал то же, что чувствовал ты, когда её пальцы легли на твоё запястье? Пётр не отступил. Он лишь медленно убрал руки со стола, чувствуя, как внутри разливается странное, почти физическое напряжение, от которого ноют рёбра и холодеют кончики пальцев. — Я не кидаю ничего, — проговорил он, и в голосе впервые прозвучала та самая горькая, неумолимая ясность. — Я просто называю вещи своими именами. Ты злишься на улыбку. А я злюсь на то, что ты впустил её в свой сад до того, как переступил порог моей двери. Мы оба здесь не ангелы, Илья. Но давай хотя бы не будем притворяться, что запах на коже — это так же просто, как погода. Тишина в подвале стала густой, почти осязаемой. Свеча на столе дрогнула, отбрасывая на каменные стены ломаные тени, которые медленно тянулись друг к другу, но не смели коснуться. Илья не отводил взгляда. В его глазах уже не горела холодная злость. Там плескалось что-то другое — тяжёлое, усталое, смешанное с той самой тягой, которая не отпускала даже сейчас, среди полок с тёмным стеклом и старой пылью. Он медленно поднял руку. Пальцы замерли в воздухе, в паре дюймов от щеки Петра. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Хватит про вежливость и какую-то погоду, — голос сорвался на хрип, в нём не осталось ни намёка на привычную сдержанность. — Ты стоял и позволял ей касаться тебя. Ты кивал. Ты улыбался. Если для тебя это просто работа… тогда докажи. Покажи мне, чем я отличаюсь от неё. Прямо сейчас. Не словами. Пётр не отступил. Он лишь прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как жар от ещё не коснувшейся ладони обжигает кожу. Сделал шаг вперёд. Расстояние исчезло. Их дыхание смешалось в один тяжёлый, неровный ритм. — Ты правда хочешь знать? — Пётр открыл глаза. Голос прозвучал тихо, без привычной стали, с той самой трещиной, которая не заживает. — Разница в том, что от неё я считаю минуты, пока она не уйдёт за дверь. А от тебя… я не могу оторваться. Даже когда ты злишься. Даже когда ты требуешь невозможного. Я всё равно тянусь. — Тогда почему ты прячешься? — Илья шагнул ещё ближе, почти наступая на сапоги Петра. Его пальцы всё ещё не касались лица, лишь зависли в тёплом воздухе между ними. — Почему ты стоишь за столом, как за баррикадой? Почему позволяешь ей шептать тебе в ухо, а мне отвечаешь сладкими речами? — Потому что с ней я могу быть мастером, — Пётр выдохнул, и плечи невольно напряглись. — А с тобой… я перестаю им быть. И я боюсь, что если перестану прятаться и сдерживаться, ты снова уйдёшь. Как в прошлый раз. Как всегда. — Я не уходил от тебя, — Илья наконец коснулся его щеки. Прикосновение было неуверенным, проверяющим. Ладонь скользнула по скуле, задержалась на шее, нащупывая пульс, бьющийся часто, неровно. — Я уходил от того, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю. Но я вернулся. И не собираюсь снова прятаться по углам, пока ты играешь в безразличие. — Это не безразличие, — Пётр перехватил его запястье, но не отстранил, а прижал ладонь крепче к своей шее. — Это страх. Ты требуешь от меня ясности, а я боюсь, что однажды скажу слишком много, и ты снова закроешься. — Тогда не говори, — прошептал Илья, и в голосе не осталось ни злости, ни требований. Лишь глухая, выстраданная мольба. — Просто будь здесь. Со мной. Пока я ещё могу поверить, что этот воздух, этот подвал… что они только наши. Пётр судорожно вдохнул. Его руки нашли край плаща Ильи, потянули вниз. Шерсть тяжело шлёпнулась на камень, обнажив шею, плечи, всё ещё хранящие следы мороза и дрожи. — Я здесь, — проговорил Пётр, и голос дрогнул. — Я никуда не денусь. Но если ты снова закроешь дверь, ведущую меня к тебе… — Я не закрою, — Илья оборвал его, пальцы запутались в волосах у затылка, притягивая ближе. — Пока ты сам не прогонишь. А ты не прогонишь, потому что ты чувствуешь то же самое. Свеча метнулась. Тени на стенах слились. Воздух стал густым, пропитанным воском, потом и тем самым невидимым напряжением, которое наконец лопнуло. Пальцы Петра скользнули по ключицам, по рёбрам, по напряжённой линии живота, пока дыхание не стало коротким, пока пространство между ними не исчезло. В темноте, среди полок с тёмным стеклом и старой пылью, не осталось ни оправданий, ни страхов. Лишь жадные, почти отчаянные прикосновения, пока границы не стёрлись, пока тишина не превратилась в тяжёлое, прерывистое дыхание. Их губы сомкнулись — не нежно, не бережно, а так, будто это последний глоток воздуха после долгого погружения. Трещина между ними не закрылась. Она просто стала частью их общего жара. Илья не просил прощения. Пётр не обещал изменить прошлое. Они просто стояли в полумраке, прижимаясь лбами друг к другу, слушая, как медленно выравнивается дыхание, и понимая, что дальше объяснять нечего. Осталось только действовать. Тишина в подвале стала почти невыносимой. Только тяжёлое дыхание двоих и слабое потрескивание свечи. Илья сделал последний шаг. Расстояние исчезло. Его ладонь, всё ещё холодная с улицы, резко легла на грудь Петра и толкнула — сильно, без предупреждения. Спина Петра ударилась о каменную стену подвала с глухим стуком. Воздух выбило из лёгких. — Докажи, — голос Ильи прозвучал низко, почти рычаще. — Прямо сейчас. Докажи, что всё это, — он кивнул в сторону лестницы наверх, где ещё витал слабый запах жасмина, — для тебя ничего не значит. Докажи, что я единственный, кому ты позволяешь вот так стоять рядом. Пётр не успел ответить. Илья схватил его за подбородок, пальцы впились в кожу жёстко, почти до боли, и притянул к себе. Поцелуй вышел не нежным — он был злым, требовательным, голодным. Губы Ильи вдавились в его рот, язык сразу ворвался внутрь, захватывая, подчиняя. Вкус был горьким от ревности и сладким от желания. Пётр инстинктивно попытался ответить, но Илья сильнее прижал его к стене бедром, не давая даже пошевелиться. — Не двигайся, — выдохнул Илья ему в губы, почти укусил нижнюю. — Сегодня ты не мастер. Сегодня ты просто мой. Только мой. Пётр почувствовал, как внутри всё перевернулось. Привычная роль ускользала из рук. Обычно он был тем, кто контролирует, кто собирает, кто решает. Но сейчас в глазах Ильи горело нечто новое — тёмное, горячее, первобытное. И это странным образом возбуждало. — Он ревнует. По-настоящему. И эта ревность… она делает его таким живым. Илья оторвался от губ только для того, чтобы провести зубами по шее Петра — резко, оставляя мокрый след. Потом присосался к коже чуть ниже уха, всасывая её в рот так сильно, что Пётр невольно выгнулся и тихо застонал. — Вот так, — прошептал Илья, голос дрожал от напряжения. — Пусть останется след, чтобы завтра, когда она снова придёт со своими пальчиками, она увидела, кому ты на самом деле принадлежишь. Его рука уже грубо спускалась вниз — по груди, по животу, сразу хватаясь за ремень Петра. Пальцы работали быстро с некоторой злостью. Ткань брюк расстегнулась с резким звуком. Пётр тяжело дышал, прижатый к холодному камню. Сердце колотилось где-то в горле. — Илья… — начал он хрипло. — Молчи, — Илья снова впился в его рот, заглушая слова. — Ты уже достаточно говорил сегодня. Теперь я хочу слышать только, как ты стонешь моё имя. Его ладонь скользнула внутрь брюк и обхватила уже твердеющий член Петра. Сжала у основания — сильно, собственнически. Пётр резко выдохнул в поцелуй, бёдра невольно дёрнулись вперёд. Илья отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Взгляд был тёмным, почти безумным от смеси ярости и желания. — Скажи это, — потребовал он, медленно проводя рукой вверх-вниз, грубо, без привычной нежности. — Скажи, что я единственный, кого ты хочешь чувствовать вот так. Илья не стал ждать ответа. Он резко опустился на колени прямо на холодный каменный пол, одним движением стянув брюки Петра до середины бёдер. Член Петра уже стоял тяжело, пульсируя, головка блестела от первой влаги. Илья посмотрел на него снизу вверх — взгляд был тёмным, почти хищным. — Ты твёрдый уже от того, что я злюсь, — хрипло проговорил он. — Значит, это правда заводит тебя сильнее, чем её шёпот. Не давая Петру времени на ответ, Илья наклонился и взял его в рот — резко, глубоко, почти до самого основания. Горячие, влажные губы обхватили плотно, язык сразу прижался снизу, сильно проводя по всей длине. Пётр глухо застонал, голова ударилась затылком о стену. Илья не нежничал. Он сосал жёстко, агрессивно — голова двигалась быстро, щёки вваливались от силы. Иногда он почти полностью выпускал член, чтобы провести языком по головке, сильно надавливая на уздечку, а потом снова заглатывал глубоко, до лёгкого рвотного рефлекса, который он не пытался сдержать. Слюна стекала по стволу, капала на пол. — Блядь… Илья… — вырвалось у Петра. Руки сами потянулись к волосам Ильи. Но Илья перехватил его запястья и, встав, прижал их к стене над головой Петра одной сильной рукой. Вторая рука обхватила основание члена и начала двигаться в такт — грубо, быстро, без всякой жалости. — Не трогай, — рыкнул он, отрываясь на секунду. Губы были красными, мокрыми, подбородок блестел от слюны. — Сегодня ты не контролируешь. Сегодня ты просто стоишь и принимаешь. Он снова наклонился, взял глубже и начал издавать низкие, вибрирующие стоны прямо на члене. Вибрация проходила по всему стволу, заставляя бёдра Петра дрожать. Илья специально работал грязно — чавкающие звуки, тяжёлое дыхание через нос, слюни, которые уже стекали по внутренней стороне бёдер Петра. Он тяжело дышал, мышцы живота напрягались. Он смотрел вниз и не мог отвести взгляд: на коленях перед ним стоял обычно холодный, сдержанный принц — и сейчас этот принц жадно, почти яростно сосал его, словно хотел стереть любое воспоминание о чужих прикосновениях. — Он не просто ревнует… Он меня метит. Своим ртом. Своей злостью. И я… я сдаюсь этому. Илья отстранился, тяжело дыша, и провёл языком по всей длине — медленно, снизу вверх, собирая свою же слюну. Потом резко встал, прижимая Петра обратно к стене всем телом. Его собственный член уже стоял каменно, упираясь в бедро Петра через ткань брюк. — Повернись, — приказал он хрипло, разворачивая Петра лицом к стене. — Руки на стену. Пётр подчинился. Ладони легли на холодный камень. Илья прижался сзади, зубами впиваясь в его шею — сильно, оставляя яркий, тёмный засос. Одна рука Ильи скользнула вниз, грубо сжимая ягодицу Петра, пальцы сразу нашли вход и надавили. — Ты будешь чувствовать меня несколько дней, — прошептал Илья ему на ухо, голос был низким и дрожащим от возбуждения. — Каждый раз, когда сядешь, каждый раз, когда будешь улыбаться клиентам — будешь вспоминать, кто тебя трахал. Он плюнул на пальцы и резко вошёл двумя сразу — глубоко, без подготовки. Пётр выгнулся, глухо застонал, лбом прижимаясь к камню. — Илья… чёрт… — Громче, — Илья толкнул пальцами глубже, сразу найдя простату и надавливая на неё жёстко, ритмично. — Я хочу слышать, как ты стонешь моё имя, пока я тебя ебу. Он быстро расстегнул свои брюки, выпуская свой твёрдый, тяжёлый член. Головка уже была мокрой. Не давая Петру опомниться, он прижался ближе, одной рукой крепко обхватил его за бедро, а второй направил себя к анусу. — Дыши, — хрипло бросил он и резко толкнулся вперёд. Пётр глухо застонал, когда Илья вошёл в него одним сильным, глубоким движением — почти до самого конца. Стенки туго обхватили горячую плоть, и от внезапной полноты у Петра подкосились колени. Илья сразу прижал его сильнее к стене, не давая сдвинуться ни на сантиметр. — Вот так… — выдохнул Илья ему в затылок, голос дрожал от удовольствия и всё ещё не прошедшей злости. — Чувствуешь? Это не вежливая улыбка. Это не «работа». Это я внутри тебя. Он начал двигаться — жёстко, глубоко, почти грубо. Каждый толчок вгонял Петра в холодную стену, заставляя его прижиматься к ней грудью и щекой. Звук кожи о кожу заполнил подвал — резкий, влажный, животный. Илья трахал его сильно, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся ревность. — Скажи, что она для тебя ничего не значит, — рыкнул он, ускоряя темп. Одна рука обхватила Петра за горло, не сжимая сильно, но достаточно, чтобы тот чувствовал контроль. Вторая рука крепко держала его за бедро, разводя ноги шире. — Она… ничего… Илья… — Пётр едва выговаривал слова, голос срывался при каждом жёстком толчке. — Только ты… блядь… только ты… Илья зарычал от удовольствия и укусил его за плечо — сильно, оставляя отчётливый след зубов. Потом присосался чуть ниже, на лопатке, втягивая кожу так, что наутро точно останется большой тёмный засос. Он хотел, чтобы следы были видны. Хотел, чтобы Пётр помнил эту ночь даже через одежду. — Громче, — потребовал он, меняя угол и попадая точно по простате. — Я хочу слышать, как ты кричишь моё имя, когда я тебя так ебу. Пётр уже не сдерживался. Стоны вырывались громко, прерывисто. Тело дрожало от интенсивности — каждый толчок Ильи отдавался горячей волной по всему позвоночнику. Член Петра тёрся о грубый камень стены, оставляя на нём влажные следы. Илья дышал тяжело, горячо прямо в его ухо. Его движения становились всё более резкими, почти яростными. Он полностью контролировал ситуацию — прижимал, входил глубоко, менял ритм, когда чувствовал, что Пётр уже близко. — Ты мой, — повторял он между толчками, словно заклинание. — Мой. Не её. Не лавки. Не клиентов. Только мой. Он резко развернул Петра лицом к себе, подхватил под бёдра и снова вошёл — теперь глядя ему прямо в глаза. Ноги Петра оторвались от пола, Илья держал его на весу, прижимая спиной к стене. Темп стал ещё жёстче. Каждый толчок был глубоким, сильным, почти наказывающим. Пётр обхватил Илью за плечи, ногти впились в ткань рубашки. Глаза у него были стеклянными от удовольствия и лёгкой боли. — Илья… я сейчас… — выдохнул он дрожащим голосом. — Кончай, — повторил Илья жёстко, почти зло, глядя Петру прямо в глаза. — Я сказал — кончай от меня. Он усилил темп, вбиваясь в Петра глубоко и резко, каждый толчок попадал точно по простате. Ноги Петра дрожали в воздухе, тело полностью зависело от силы Ильи, который держал его на весу, прижимая спиной к холодной стене. Пётр не выдержал. Оргазм накрыл его внезапно, как удар. Всё тело напряглось, спина выгнулась дугой, голова запрокинулась. Из горла вырвался громкий, надломленный стон: — Илья!.. Блядь… Илья! Горячие струи спермы выплеснулись между их животами, пачкая рубашку Ильи и кожу Петра. Член дёргался в такт толчкам, мышцы внутри сильно сжимались вокруг члена Ильи. Пётр дрожал всем телом, ногти глубоко впились в плечи Ильи сквозь ткань. Но Илья не остановился. Он продолжал трахать его через оргазм — жёстко, без пощады, продлевая судороги удовольствия почти до боли. Только когда Пётр начал обмякать, Илья резко вышел из него, поставил на пол и сразу толкнул вниз. — На колени. На пол. Пётр, всё ещё тяжело дыша и дрожа после оргазма, опустился на холодный камень. Илья не дал ему передышки — схватил за волосы, притянул к себе и грубо вошёл ему в рот. — Чисти, — выдохнул он хрипло. — Соси. Я ещё не кончил. Пётр послушно обхватил губами горячий, мокрый от его собственной смазки член Ильи. Вкус был резким, смешанным — его самого, Ильи, слюней. Илья держал его за волосы и трахал в рот — глубоко, настойчиво, но не до рвоты. Глаза его были полуприкрыты, челюсть сжата. — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, кому ты принадлежишь. Смотри на того, кто позволяет тебе упиваться своим запахом. Через минуту Илья резко вытащил член изо рта Петра, рывком поднял его и снова развернул лицом к стене. Одним движением вошёл обратно — теперь уже в расслабленное после оргазма тело. Пётр громко застонал, ноги снова задрожали. Илья прижал его грудью к своей спине, одной рукой обхватил за горло, второй — за бедро. Движения стали ещё глубже и тяжелее. Каждый толчок сопровождался низким рыком. — Ты кончил от меня… а теперь я кончу в тебя, — прошептал он ему в ухо, кусая мочку. — Чтобы ты весь вечер чувствовал, как я из тебя вытекаю. Он оставил ещё один яркий засос на шее Петра — прямо под ухом, где его точно будет видно даже при воротнике. Потом ещё один — на ключице, которую рубашка едва прикрывала. Пётр уже почти не стоял на ногах — только тяжёлое дыхание и тихие, сорванные стоны вырывались из него при каждом мощном толчке. Илья ускорился, движения стали рваными, отрывистыми. Дыхание сбилось. — Пётр… — выдохнул он почти яростно. — Блядь… Пётр! Он вошёл максимально глубоко и замер, сильно сжимая Петра в руках. Горячие, мощные толчки спермы заполнили его изнутри. Илья кончал долго, с низким, протяжным стоном, прижимаясь лицом к шее Петра и оставляя на ней последние следы зубов. Несколько секунд они стояли так — тяжело дыша, прижатые друг к другу. Член Ильи всё ещё пульсировал внутри. По внутренней стороне бедра Петра медленно потекла горячая струйка. Они замерли. Илья всё ещё стоял глубоко внутри Петра, прижимая его к стене своим весом. Оба тяжело, хрипло дышали. Тело Петра мелко дрожало — от только что пережитого оргазма, от усталости в ногах и от того, как сильно Илья всё ещё сжимал его за горло и бедро. Горячая сперма медленно вытекала из Петра, стекая по внутренней стороне бедра тонкой, вязкой дорожкой. Каждый вдох Ильи обжигал кожу на его шее. Илья наконец медленно вышел, вызвав у Петра тихий, надломленный стон. Он развернул парфюмера лицом к себе и сразу прижал спиной к стене, но уже не так жёстко. Лоб Ильи упёрся в лоб Петра. Их дыхание смешивалось — горячее, неровное. — Ты весь в моих следах… — хрипло проговорил Илья, проводя пальцами по свежему тёмному засосу на шее Петра. — Хорошо. Пётр закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Горло саднило от стонов, мышцы ног дрожали, а внутри всё ещё пульсировала тяжесть и жар. Он чувствовал, как сперма Ильи продолжает медленно вытекать из него, и эта влажность, эта явная отметка странным образом успокаивала. — Ты доволен? — тихо спросил Пётр, голос был сорванным и низким. — Или всё ещё хочешь меня наказывать? Илья не ответил сразу. Он провёл большим пальцем по нижней губе Петра, потом резко наклонился и поцеловал — уже не так агрессивно, но всё ещё жадно, с остатками злости. Когда отстранился, в его глазах всё ещё тлел тёмный огонь. — Я хочу, чтобы ты понял, — сказал он хрипло. — Когда я вижу, как кто-то другой прикасается к тебе… когда ты улыбаешься ей… во мне будто что-то ломается. Я не привык так чувствовать. Я не хочу делить тебя. Ни с клиентками, ни с улыбками, ни с этой чёртовой лавкой. Пётр тяжело сглотнул. Его руки медленно поднялись и легли на грудь Ильи, чувствуя, как быстро бьётся сердце под рубашкой. — Я не её, — тихо ответил он, глядя прямо в глаза. — Я никогда не был и не буду. Но я не могу запереть лавку и жить только в этом подвале. Ты знаешь это. Илья прижался ближе, практически вдавливая Петра в стену. Его рука скользнула вниз, между их телами, и обхватила полу-возбуждённый член Петра, медленно, почти лениво поглаживая. — Знаю, — прошептал он ему в губы. — Но сегодня я не хочу быть разумным. Сегодня я хочу, чтобы ты чувствовал только меня. Чтобы запах твоей кожи снова стал только моим. Он слегка сжал руку, вызывая у Петра тихий, усталый стон. Другая рука Ильи легла на шею Петра, большим пальцем поглаживая свежий засос. — Ты кончил так сильно… — почти с удовлетворением проговорил Илья. — От того, как я тебя трахал. От того, как злился. Это тоже правда, да? Пётр кивнул, не отводя глаз. Ноги у него всё ещё подрагивали. — Да… — выдохнул он. — Это правда. Илья наклонился и медленно провёл языком по его шее, прямо по месту укуса, затем ниже — к ключице, где уже наливался второй большой тёмный след. Он пососал кожу, усиливая отметину, и тихо, почти рычаще проговорил: — Хорошо. Пусть остаётся. Пусть все видят. Напряжение между ними всё ещё висело в воздухе — густое, тяжёлое. Ревность Ильи не исчезла полностью, она просто смешалась с удовлетворением и всё ещё неутихшим желанием. Пётр чувствовал, как член Ильи снова начинает твердеть, прижимаясь к его бедру. — Ты ещё не наигрался? — тихо спросил он, в голосе скользнула хрипловатая усмешка. Илья поднял на него взгляд — тёмный, голодный. — Нет, — ответил он честно. — Я только начал. Илья прижался лбом к плечу Петра, тяжело дыша. Его тело всё ещё дрожало от напряжения, член пульсировал, прижатый к бедру парфюмера. Горячая сперма медленно стекала по внутренней стороне ног Петра, оставляя влажные, липкие дорожки на коже. Несколько долгих секунд они просто стояли так — прижатые друг к другу, мокрые от пота, тяжело дышащие. Воздух в подвале стал густым, почти осязаемым: запах секса, пота, воска и остатков ревности. Илья первым нарушил тишину. Он провёл ладонью по боку Петра — уже не грубо, но всё ещё собственнически, будто проверял, что тот никуда не делся. — Я оставил слишком много следов… — хрипло проговорил он, проводя пальцами по тёмному засосу на шее Петра. — Завтра будет видно даже сквозь воротник. Пётр тихо выдохнул, закрыв глаза. Ноги у него всё ещё плохо слушались, внутри пульсировала приятная, ноющая тяжесть. — Пусть будет видно, — ответил он тихо, голос был совершенно сорванным. — Может, тогда хоть одна из клиенток наконец отстанет. Илья издал короткий, низкий звук — то ли усмешку, то ли рычание. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть Петру в лицо. В его глазах всё ещё тлел тёмный огонь, но теперь к нему примешивалась усталость и что-то более глубокое, почти ранимое. — Я не хочу делить тебя, — сказал он серьёзно, почти шёпотом. — Ни с кем. Даже с улыбками. Даже с «это просто работа». Когда я увидел её руку на тебе… я захотел сломать что-нибудь. Или кого-нибудь. Пётр медленно поднял руку и провёл пальцами по мокрым волосам Ильи, убирая их со лба. Жест получился неожиданно нежным после всего, что только что произошло. — Ты и сломал, — тихо ответил он. — Меня. Об стену. Очень основательно. Илья посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно наклонился и поцеловал — уже не жёстко, но всё ещё глубоко, с остаточной жадностью. Когда отстранился, его рука легла на шею Петра, большой палец поглаживал свежий засос. — Хорошо, — прошептал он. — Сегодня ты ляжешь спать с моим запахом на коже и внутри себя, как того и желал сам все это время, как мы начали сеансы изготовления аромата. Пётр слабо усмехнулся, хотя тело всё ещё дрожало от усталости. — Ты ревнивый ублюдок... совсем как я. — Твой ревнивый ублюдок, — поправил Илья и снова прикусил его нижнюю губу — уже почти игриво, но с намёком, что это ещё не конец. Напряжение между ними всё ещё висело в воздухе — густое, тяжёлое, не до конца разряженное. Ревность Ильи не исчезла. Она просто превратилась в нечто другое: в жаркую, собственническую потребность, которая ещё долго не собиралась отпускать. Илья провёл ладонью вниз по животу Петра, собирая пальцами свою сперму, смешанную с его, и медленно, демонстративно размазал её по коже парфюмера. — Мой, — тихо, но твёрдо сказал он. Пётр только тяжело выдохнул и закрыл глаза, позволяя этому слову осесть внутри. Они медленно сползли по стене на разложенную ветошь. Илья не отпускал Петра ни на секунду — крепко прижал его спиной к своей груди, одной рукой обхватил за рёбра, второй — за бедро, словно всё ещё боялся, что тот исчезнет. Их тела были горячими, мокрыми от пота и липкими. В подвале стоял густой, тяжёлый запах секса — соль, мускус, сперма и тот самый уникальный аромат их смешанных тел. Пётр тяжело дышал, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует и медленно вытекает горячая сперма Ильи. Засосы на шее и ключице горели. Ноги дрожали. Илья уткнулся лицом ему в затылок, глубоко вдыхая запах волос и кожи. Долгое время он просто молчал, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Я никогда раньше не ревновал так сильно, — наконец тихо признался он, почти шёпотом. Голос был низким, хриплым и немного растерянным. — Это пугает меня, Пётр. Я всегда умел держать себя в руках. А сегодня… когда я увидел, как она касается тебя, как ты ей улыбаешься… во мне будто что-то сорвалось. Я хотел забрать тебя. Утащить вниз. Чтобы никто больше не смел даже смотреть в твою сторону. Пётр закрыл глаза и слегка сжал пальцы Ильи, лежавшие у него на груди. — Ты дрожишь, — тихо заметил он. — Потому что я не узнаю себя рядом с тобой, — Илья крепче прижал его к себе. — Раньше мне было всё равно, с кем кто спит или гуляет. А теперь… одна мысль, что кто-то другой может до тебя дотронуться, сводит меня с ума. Он замолчал, только горячее дыхание обжигало кожу Петра. Пальцы Ильи медленно, почти рассеянно поглаживали свежий тёмный засос на шее парфюмера. Пётр повернулся в руках Ильи так, чтобы видеть его лицо. В тусклом свете свечи глаза принца всё ещё были тёмными, но в них уже не было прежней ярости — только усталость, уязвимость и тяжёлая, непривычная нежность. — Мне не нужна никакая Лора, — сказал Пётр тихо, но очень чётко. Каждое слово звучало искренне. — Мне не нужны её голубые глаза, её жасмин, её жемчуг и дорогие платья. Мне нужен только твой запах… и ты сам. Даже когда ты злишься. Даже когда прижимаешь меня к стене и оставляешь следы. Особенно тогда. Илья молчал, глядя на него в упор. Пальцы на бедре Петра слегка сжались. Пётр продолжил, голос стал ещё тише: — Я не могу полностью отказаться от работы. Лавка — это не только деньги, это моя жизнь. Но я могу быть осторожнее. Не позволять им прикасаться. Не улыбаться так, чтобы это выглядело как приглашение. Я буду держать дистанцию. Ради тебя. Илья медленно выдохнул и прижался лбом к его лбу. Их дыхание смешалось. — Я тоже буду осторожнее, — прошептал он. — Не буду приходить неожиданно, когда в лавке важные клиенты. Не буду устраивать сцен. Но взамен… обещай мне, что всё, что происходит между нами, останется только нашим. — Обещаю, — Пётр провёл пальцами по щеке Ильи, убирая влажную прядь волос. — Ты единственный, кому я позволяю оставлять на мне следы. И единственный, кому я позволяю видеть меня таким… разобранным и серым. Илья закрыл глаза и мягко поцеловал его в губы — уже не жёстко, а глубоко и медленно, почти благодарно. Когда отстранился, в его взгляде появилась едва заметная, тёплая искра. — Ты меня успокаиваешь… даже после того, как я только что трахал тебя об стену, — тихо усмехнулся он, но в усмешке не было насмешки. — Как ты это делаешь? — Потому что я тоже не хочу тебя терять, — честно ответил Пётр. — И потому что когда ты ревнуешь… я чувствую, что действительно тебе нужен. Как человек. Они снова прижались друг к другу. Илья обнял Петра крепче, укрывая его своим телом от прохлады подвала. Его ладонь медленно и успокаивающе гладила спину парфюмера — от лопаток до поясницы. Напряжение постепенно растворялось в тёплой, тяжёлой тишине. Перед уходом Илья встал, медленно оделся и накинул плащ. Уже у самой лестницы он остановился и посмотрел на Петра. — В следующий раз, — сказал он тихо, но твёрдо, — я хочу увидеть, где ты живёшь по-настоящему. Не этот подвал. Не лавку. Я хочу увидеть твою комнату. Твоё пространство. То место, где ты остаёшься один. Пётр почувствовал, как внутри мгновенно сжался холодный узел страха. Там, наверху, в маленькой каморке под крышей, хранилось слишком много. Сундуки с костями. Записки с формулами смерти. Запахи, которые нельзя объяснить. Пустить туда Илью означало открыть не просто дверь — а ящик Пандоры. Но он всё равно кивнул. — Хорошо… В следующий раз я покажу. Илья улыбнулся — едва заметно, устало, но искренне. Подошёл, наклонился и поцеловал Петра в последний раз — мягко, в висок. — Я не тороплю. Просто… я хочу знать тебя всего. Даже ту часть, которую ты боишься показать. Когда дверь за Ильёй закрылась, Пётр остался один в полумраке подвала. Он провёл пальцами по засосам на шее, чувствуя, как они горят. На губах всё ещё стоял вкус Ильи. Внутри — его тепло.