Together

Жан Моро никогда не думал, что тишина может быть настолько громкой. В Эверморе тишина была оружием. Она давила на барабанные перепонки перед бурей, предшествовала крикам Рикко или звону клюшек, врезающихся в ребра. Здесь, в Южной Каролине, тишина была другой — мягкой, как теплый воздух, поднимающийся от асфальта после полуденного ливня. Она не предвещала боли. Она просто была. Он сидел на подоконнике в своей новой комнате, подтянув колени к груди, и смотрел, как оранжевое солнце Троя садится за пальмы. Прошло три месяца с тех пор, как «Лисы» вытащили его из ада. Три месяца, как он перестал быть вороном. Джереми Нокс, капитан «Троянцев», сказал, что время лечит. Жан тогда ничего не ответил, только сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Время не лечило. Время просто заставляло привыкать к новой форме боли. Он перевел взгляд на прикроватную тумбочку. Среди медицинских рецептов, успокоительных и маленькой бутылочки с гелем для шрамов стояла она. Статуэтка. Плюшевый мишка, вырезанный из дерева, с крошечными стеклянными глазами и вечно грустной улыбкой. Фигурка была маленькой, помещалась на ладони, но для Жана она весила как целый мир. Кевин. Жан протянул руку, взял мишку и сжал его в кулаке. Дерево было гладким от времени, углы стерлись от того, как часто Жан касался его в Эверморе. В самые темные ночи, когда комната в башне пахла кровью и чужим потом, он доставал эту фигурку и представлял зеленые глаза. Кевин Дэй подарил ему этого мишку на второй год их «дружбы» в «Воронах». Жан тогда не понимал, что это такое. Он знал только боль, приказы и иерархию. А Кевин… Кевин был исключением. Той самой трещиной в бетонной стене, через которую пробивался свет. Они никогда не встречались. Жан даже не позволял себе мечтать об этом. Но когда Кевин наклонялся слишком близко, поправляя его хват на клюшке, или когда их плечи соприкасались на скамейке запасных, в груди Жана разворачивался цветок. Болезненный, запретный, но такой живой. — Ты сильнее, чем они думают, — сказал ему однажды Кевин шепотом, когда Рикко орал в коридоре. — Не позволяй им забрать это. Жан не позволил. Но Кевин позволил. Он сбежал. Сбежал к Эндрю Минярду, к «Лисам», к другой жизни. Оставил Жана одного в клетке с монстрами. И тогда цветок в груди Жана не завял — он замерз. Превратился в ледяной кристалл, который колол изнутри при каждом вдохе. Жан простил его. Он простил еще до того, как Кевин приехал в больницу в тот первый раз, ломая руки и что-то бормоча о вине. Простил, потому что ненависть требовала слишком много энергии, а вся его энергия уходила на то, чтобы просто выжить. Но их отношения никогда не стали прежними. Они переписывались. Коротко, сухо, по делу. Кевин присылал статистику, иногда спрашивал о здоровье. Жан отвечал односложно. Каждый раз, когда он видел зеленый огонек уведомления, сердце делало кульбит, но он быстро гасил в себе эту надежду. Не для тебя, — говорил он себе. — Он теперь Лис. У него есть семья. У него есть Эндрю и Нил, и эта безумная команда. А ты… ты просто старый долг, который он пытается оплатить. В дверь постучали. Три коротких удара — фирменный стук Джереми. — Жан? Ты пропустил ужин. Кэти испекла печенье, и если ты не спустишься, я съем твою долю. И буду чувствовать себя виноватым. Ну, может, не очень виноватым. Жан сунул мишку под подушку, словно пряча улику. — Заходи. Джереми Нокс был полной противоположностью всему, что Жан знал о людях. Слишком яркий, слишком теплый, слишком настойчивый в своей доброте. Он вошел в комнату с тарелкой печенья в одной руке и стаканом молока в другой, и его улыбка была настолько искренней, что у Жана свело скулы. — Ты думал, я поверю, что ты не голоден? — Джереми поставил еду на стол и сел на край кровати, не спрашивая разрешения. Эта привычка — вторгаться в личное пространство с такой естественной небрежностью — сначала бесила Жана. Теперь он находил в этом странное успокоение. — Я не голоден, — соврал Жан, но его желудок предательски заурчал. Джереми усмехнулся. У него были ямочки на щеках, которые делали его похожим на мальчишку, и Жан ненавидел то, как часто ловил себя на мысли, что хочет коснуться пальцами его лица. Просто чтобы убедиться, что такая теплота может существовать в реальности. — Ешь, — Джереми подвинул тарелку ближе. — Ты сегодня весь день на взводе. Опять кошмары? Жан взял печенье, скорее чтобы занять руки, чем из голода. Кошмары. Да, они были. Рикко, ломающий его пальцы. Запах хлора и крови. И лицо Кевина, удаляющееся в темноту коридора. — Просто… погода меняется, — отмахнулся Жан. Джереми не стал давить. Он никогда не давил. Просто сидел рядом, такой надежный и твердый, и смотрел на закат. — Знаешь, — тихо сказал Джереми, — Кэти говорит, что у тебя взгляд становится далеким, когда ты думаешь о… прошлом. Жан напрягся. Он ненавидел, когда его читали. — У Кэти слишком богатое воображение. — Возможно. — Джереми пожал плечами. — Но она не ошибается в людях. Они замолчали. Жан доел печенье, не чувствуя вкуса, и отпил молоко. Джереми наблюдал за ним краем глаза, и это внимание было не тяжелым, как в Эверморе, а… оберегающим. — Джереми, — Жан решился, потому что тишина стала слишком красноречивой. — Зачем ты это делаешь? — Что именно? — Все это. — Жан обвел рукой комнату, тарелку, стакан. — Заботишься. Я не… Я не умею на это отвечать. Я не знаю, что ты хочешь получить взамен. Джереми повернулся к нему, и на его лице не было ни капли фальши. — Я ничего не хочу получить. Я просто… я вижу, как ты сжимаешься, когда кто-то заходит сзади. Как ты проверяешь замки по три раза. Как ты не спишь по ночам. И я не могу это исправить, я знаю. Но я могу принести тебе печенье, чтобы ты хотя бы поел. В груди Жана что-то шевельнулось. Ледяной кристалл, оставленный Кевином, дал трещину. — Это глупо, — выдавил Жан. — Это человечно, — поправил Джереми. Он поднялся, но на пороге замер. — Спокойной ночи, Жан. Постарайся уснуть. Когда дверь закрылась, Жан долго смотрел на нее, прислушиваясь к шагам, удаляющимся по коридору. Потом вытащил из-под подушки деревянного мишку и поставил его на подоконник, чтобы лунный свет падал на стеклянные глаза. — Прости, — прошептал он в пустоту, обращаясь к статуэтке, к Кевину, к самому себе. — Я не могу больше ждать. Отношения с Джереми развивались не как пожар. Они развивались как океанский прилив — медленно, неумолимо, смывая старые берега. Это случилось через пять месяцев после переезда. Жан уже привык к расписанию: тренировки, реабилитация, сеансы с психологом, ужины в общем зале, где «Троянцы» шумели так, словно их было не два десятка, а сотня. Джереми всегда был в центре этого шума, но каким-то непостижимым образом умудрялся выделять Жана из толпы. То плечом заденет в коридоре, то оставит на его столе любимый чай без молока (запомнил, черт возьми), то просто сядет рядом на диване, когда все смотрели кино, и их бедра соприкасались, и Жан переставал дышать. Поцелуй случился в подсобке после тренировки. Жан натирал клюшку, когда Джереми вошел, все еще в потной форме, с растрепанными волосами и этим своим вечным возбуждением от игры. — Ты сегодня был великолепен, — выдохнул Джереми, прислоняясь к стене рядом. — Та передача на третьем периоде… ты видел лица «Соколов»? Они вообще не поняли, что случилось. Жан пожал плечами, но внутри разлилось что-то теплое от похвалы. С Кевином похвала была редкой, дозированной, как лекарство. С Джереми она лилась рекой, естественная и безвозмездная. — Я просто делал свою работу. — Ты делал искусство, — возразил Джереми, и его голос сел. Он смотрел на Жана так, что у того пересохло во рту. Жан опустил клюшку. Они стояли слишком близко. Джереми пах потом, дезодорантом и чем-то сладким — может, гелем для душа. Жан знал этот запах теперь лучше, чем свой собственный. — Джереми, — начал он предостерегающе, но тот уже наклонился. Поцелуй был мягким. Не таким, как Жан себе представлял в подростковых фантазиях о Кевине — тех, что были полны отчаяния и запретной страсти. Джереми целовал его так, словно у них было все время мира. Рука легла на затылок, пальцы запутались в волосах, и Жан выдохнул в губы, чувствуя, как ледяной кристалл в груди крошится на мелкие осколки. — Я хотел сделать это еще месяц назад, — прошептал Джереми, отстраняясь, но не отпуская. — Но ты не был готов. — А теперь готов? — Жан ненавидел дрожь в своем голосе. — Теперь ты смотришь на меня, а не сквозь меня. — Джереми улыбнулся, и ямочки на щеках стали глубже. — Это большое достижение. Жан не знал, что сказать. Его учили, что нежность — это слабость, что любая привязанность — рычаг давления. Но Джереми не давил. Он просто стоял и ждал, давая Жану право выбора. — Еще раз, — выдохнул Жан и потянулся сам. Второй поцелуй был глубже, жарче. Жан вцепился в мокрую футболку Джереми, притягивая его ближе, и почувствовал, как сильные руки обвили талию. Впервые за много лет он не думал о Кевине. Впервые он был здесь и сейчас, в этой душной подсобке, пахнущей резиной и потом, в объятиях человека, который выбрал его без всякой выгоды. Потом, когда они сидели на полу, прислонившись к стене, и Джереми переплел их пальцы, Жан спросил: — Ты не боишься? Я сломанный. У меня багаж, от которого любой сбежит. — Я уже видел твой багаж, — спокойно ответил Джереми. — Я был в больнице, помнишь? Я видел синяки в форме пальцев на твоей шее. Я слышал, как ты кричишь во сне. И я все еще здесь. Жан сжал его руку. — Почему? — Потому что ты — это не только твоя боль. Ты — это то, как ты терпеливо объясняешь новичкам тактику, хотя они тебя бесят. Ты — это то, как ты поправляешь цветы Кэти на подоконнике, потому что знаешь, что ей это важно. Ты — это твой смех, когда ты думаешь, что никто не слышит. — Джереми повернул голову, и его глаза в полумраке казались золотыми. — Я вижу тебя, Жан. Настоящего. И Жан заплакал. Не истерично, как в Эверморе, когда боль была невыносимой, а тихо, беззвучно, слезами, которые копились годами. Джереми просто прижал его к себе и гладил по спине, не говоря ни слова. В ту ночь Жан впервые за долгое время не достал из-под подушки деревянного мишку. Он уснул, уткнувшись носом в плечо Джереми, и ему приснился не Эвермор, а пляж, солнце и смех. Кевин Дэй узнал об отношениях Жана и Джереми от Нила. Это произошло за завтраком, «Лисы» собирались все вместе утром редко — обычно после тяжелых игр или когда Нил решал, что они слишком долго не виделись. Эндрю делал вид, что это его бесит, но никто не верил. — Ты видел последний пост «Троянцев»? — спросил Нил, намазывая тост маслом. Его глаза, вечно что-то вычисляющие, скользнули по лицу Кевина. — Я не слежу за социальными сетями, — буркнул Кевин. Он пил черный кофе и смотрел в окно, хотя на самом деле перед его мысленным взором была тактическая схема предстоящей игры. — Там Жан с командой. На пляже. — Нил произнес это так небрежно, словно речь шла о погоде. — А рядом с ним все время Джереми Нокс. Они… близки. Что-то кольнуло в груди Кевина. Остро, непривычно. Он нахмурился. — У Жана всегда были проблемы с личным пространством. Нокс, вероятно, просто выполняет свою работу капитана. Эндрю, сидевший напротив, издал короткий звук — не то фырканье, не то усмешку. Его бледные глаза смотрели на Кевина с привычной бесстрастностью, но Кевин знал его достаточно хорошо, чтобы увидеть: Эндрю все понял. — Ты покраснел, — заметил Эндрю. — Это от кофе, — отрезал Кевин. — Кофе не вызывает покраснение в области шеи и ушей, — бесстрастно возразил Эндрю. — Ложь вызывает. — Прекрати. Нил вздохнул и отложил тост. — Кевин, я просто говорю, что… Жан выглядит счастливым. На фото. По-настоящему. — Его голос смягчился. — Разве это не хорошо? Кевин почувствовал, как внутри него разворачивается знакомая, давно забытая боль. Он думал, что похоронил ее вместе с Эвермором. Думал, что, когда спас Жана, вытащил его из клетки, это искупит его собственное бегство. Но Жан был счастлив с другим. — Это хорошо, — выдавил Кевин, поднимаясь из-за стола. — Я просто… мне нужно на тренировку. Он вышел, не оглядываясь. В гараже он оперся руками о капот своей машины и опустил голову, пытаясь справиться с дыханием. Дурак, — сказал он себе. — Чего ты ожидал? Что он будет ждать тебя вечно? Ты сам выбрал Лисов. Ты сам выбрал Эндрю и Нила. Ты сам оставил его. Но боль не слушала доводов разума. Он вспомнил Жана в башне — тонкого, испуганного, с огромными глазами, которые смотрели на Кевина как на бога. Он вспомнил, как впервые поставил его на ноги на корте, вложил в его руки клюшку и сказал: «Ты создан для этого. Не дай им убедить тебя в обратном». Он вспомнил, как Жан улыбнулся впервые — неуверенно, словно боясь, что улыбка запрещена. Кевин дал ему ту фигурку — деревянного мишку — в канун Рождества. В Эверморе не праздновали, но Кевин украл у Рикко немного глины и слепил фигурку, а потом, когда та высохла, раскрасил ее краской для формы. Жан держал ее так, словно это был хрупкий кристалл. — Зачем? — спросил тогда Жан. — Потому что каждый должен иметь что-то свое. Что-то, что никто не может у тебя отнять. Кевин не знал тогда, что сам станет тем, кого Жану придется отпустить. Он завел машину и выехал, не зная, куда едет. Автоматически повернул к стадиону, но вместо парковки остановился на обочине и уставился на телефон. Социальные сети. Нил был прав. На первой же фотографии был Жан — в шортах, с мокрыми волосами, смеющийся. Смеющийся! Кевин никогда не видел его таким. Рядом Джереми Нокс обнимал его за плечи, и их улыбки были зеркальны. В груди Кевина разлилась тоска. Не ревность — нет, у него не было на это права. Тоска по тому, что могло бы быть, если бы он был другим. Если бы не сбежал. Если бы смог защитить Жана тогда, не дожидаясь, пока это сделают другие. Он пролистал фотографии дальше. Жан и Джереми сидят на песке, их колени соприкасаются. Жан что-то говорит, жестикулируя, а Джереми смотрит на него с таким выражением, от которого у Кевина сжалось сердце. Он знал это выражение. Это был взгляд человека, который нашел свой дом. Кевин выключил телефон и откинулся на сиденье. Я тоже тебя любил, — подумал он. — Я просто не умел тогда любить правильно. Они встретились через две недели на выездной игре. «Лисы» играли с «Троянцами», и это был первый раз, когда Кевин и Жан стояли на одном корте с тех пор, как Кевин ушел. Раздевалка гудела. Нил что-то говорил о тактике, Эндрю молча заматывал руки, но Кевин не слышал их. Он думал о том, что через несколько минут увидит Жана. Увидит его в форме другой команды, с другим номером, с другим капитаном. Когда они вышли на разминку, Кевин сразу нашел его взглядом. Жан изменился. Он был шире в плечах, увереннее держался, и в его движениях исчезла та скованность, которая всегда выдавала страх. Он больше не оглядывался на трибуны в поисках опасности. Рядом с ним, как тень, двигался Джереми. Он что-то сказал Жану, и тот кивнул, чуть наклонив голову. Жест был интимным, привычным. Кевин отвел взгляд и сосредоточился на разминке. Он не позволит эмоциям повлиять на игру. Экс-ворон не имеет права на слабость. Игра была жесткой. «Троянцы» были сильны, а «Лисы» — голодны. Кевин чувствовал взгляд Жана на себе каждый раз, когда оказывался в его зоне. Один раз они столкнулись у борта — плечо в плечо, маска к маске. На секунду Кевин увидел глаза Жана вблизи: темные, глубокие, в них больше не было страха. Там была печаль. И прощение. — Привет, Кевин, — выдохнул Жан, и голос его был спокоен. — Жан, — ответил Кевин, и ему показалось, что он задыхается. Их разняли другие игроки, и матч продолжился. «Лисы» выиграли с минимальным отрывом, но Кевин не чувствовал радости от победы. После игры, в коридоре стадиона, он наткнулся на Жана. Тот стоял один, прислонившись к стене, и, казалось, ждал его. — Хорошая игра, — сказал Жан. — Ты тоже был хорош. Передача на третьем периоде… впечатляет. Жан кивнул. Повисло молчание. Оно не было неловким — скорее, тяжелым от всего, что осталось недосказанным. — Я видел фотографии, — наконец сказал Кевин. — Ты выглядишь… счастливым. Уголки губ Жана дрогнули. — Я счастлив. — Он произнес это твердо, без вызова, просто констатируя факт. — Джереми… он хороший человек. — Я знаю. — Кевин сунул руки в карманы, чтобы не видно было, как они дрожат. — Я рад за тебя. Правда. Жан посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах Кевин увидел отражение всего, что было между ними: украденные моменты в башне, шепот в темноте, страх и надежду, сплетенные в один тугой узел. — Знаешь, — тихо сказал Жан, — я долго злился на тебя. За то, что ушел. За то, что оставил меня там. А потом я понял, что если бы ты не ушел, я бы, возможно, никогда не решился уйти сам. Ты показал мне, что это возможно. — Жан… — Нет, дай договорить. — Жан поднял руку, и этот жест — уверенный, спокойный — больно ударил Кевина. Когда Жан научился быть таким? — Я простил тебя. Давно. Но я не могу… мы не можем вернуться к тому, что было. Ты теперь Лис, у тебя есть семья. А у меня — «Троянцы». И Джереми. — Я не прошу возвращаться, — быстро сказал Кевин. — Я просто… я скучаю. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Скучаю. Это было слишком честно, слишком уязвимо. Жан на секунду закрыл глаза, и Кевин увидел, как дрогнули его ресницы. — Я тоже скучаю, — признался Жан. — По тем временам. По тому, каким я был с тобой. Но я не хочу быть тем Жаном снова. Я хочу быть этим. — Он указал на свою форму, на номер на груди. — Тем, кто не боится. Кевин кивнул. Ком подступил к горлу. — Ты все еще хранишь…? — спросил он, не решаясь договорить. Жан улыбнулся. Грустно, тепло, с какой-то щемящей нежностью. — Мишку? Да. Он на моей тумбочке. Джереми однажды спросил, откуда он. Я сказал, что это подарок от старого друга. — Старого друга, — повторил Кевин, пробуя слова на вкус. Они были горькими, но почему-то не ядовитыми. — Ты всегда будешь для меня важен, Кевин, — сказал Жан, и его голос стал тверже. — Ты был моим первым светом в этом аду. Я не забыл, как ты учил меня держать клюшку, когда мои пальцы были сломаны. Как ты оставлял мне еду, когда Рикко запирал меня в подсобке. Ты спас мне жизнь задолго до того, как «Лисы» приехали за мной. Кевин сглотнул. Он помнил каждую секунду. — Но, — продолжил Жан, и это «но» повисло в воздухе, — мы больше не первые в жизнях друг друга. И это нормально. Это… правильно. — Я знаю, — прошептал Кевин. Они стояли в пустом коридоре, разделенные расстоянием в шаг, и целой пропастью прожитых лет. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал Кевин. — По-настоящему. Чтобы ты смеялся так, как на том фото. Чтобы ты спал спокойно. Чтобы у тебя было все, чего ты был лишен в Эверморе. — У меня это есть, — ответил Жан. — И я хочу того же для тебя. Ты заслуживаешь счастья, Кевин. Не только экси и побед. Кевин горько усмехнулся. — Я работаю над этим. Они обменялись номерами — не то чтобы у них их не было, но Жан сказал: «Звони. Не только когда будут игры. Просто… звони». И Кевин пообещал, хотя знал, что это будет трудно. Когда Жан ушел, в коридоре появился Джереми. Он посмотрел на удаляющуюся спину Жана, потом на Кевина. — С ним все будет хорошо? — спросил Джереми. В его голосе не было ревности, только искренняя забота. — Он сильный, — ответил Кевин. — Сильнее, чем я когда-либо был. Джереми кивнул и улыбнулся той своей солнечной улыбкой. — Я знаю. Я каждый день вижу. Он ушел вслед за Жаном, и Кевин остался один. Он прислонился к стене и закрыл глаза, позволяя себе минуту слабости. Впервые за долгое время он позволил себе оплакать то, что потерял. Не Жана — тот всегда был для него скорее святыней, чем возлюбленным, скорее отражением его собственного спасения, чем объектом романтических чувств. Он оплакивал иллюзию, что можно все исправить, что можно вернуться в прошлое и сделать иначе. Но прошлое было мертво. И это было хорошо. Прошел год. Жан проснулся от того, что солнечный свет падал на лицо, а рядом кто-то тяжело дышал в подушку. Он открыл глаза и увидел разметавшиеся по белой наволочке золотистые волосы Джереми. Они теперь спали вместе. Не только в переносном смысле — физически. Джереми настоял на том, чтобы Жан переехал к нему, потому что «твоя комната в общежитии слишком похожа на келью, а у меня есть терраса и кофеварка». Жан сначала сопротивлялся. Привычка к одиночеству въелась в кожу. Но Джереми был настойчив в своей мягкой манере: оставлял зубную щетку в его стакане, клал свою футболку на его подушку, чтобы пахло домом, и каждое утро варил кофе на двоих. Однажды Жан просто перестал уходить. Он повернулся на бок и посмотрел на спящего Джереми. Во сне тот выглядел моложе, без своей вечной капитанской ответственности. Ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты. Жан протянул руку и осторожно убрал прядь волос со лба Джереми. Тот зашевелился, что-то пробормотал и притянул Жана к себе, даже не открывая глаз. — Еще пять минут, — прохрипел Джереми, утыкаясь носом ему в шею. — У тебя тренировка через час, — напомнил Жан, но сам не сделал попытки освободиться. — Значит, у нас есть пять минут. Жан улыбнулся в макушку Джереми. Эта улыбка теперь появлялась часто — так часто, что он перестал ее контролировать. Кэти сказала как-то, что он «расцвел». Жан тогда фыркнул, но внутри согласился. Он изменился. Не только внешне — набрал мышечную массу, перестал вздрагивать от каждого шороха, научился спать больше четырех часов. Изменилось что-то внутри. Ледяной кристалл, оставленный Кевином, полностью растаял, и на его месте выросло что-то новое. Не такое острое и болезненное. Теплое. Живое. Любовь к Джереми была не похожа на его чувства к Кевину. С Кевином это было выживание, зависимость, отчаянная хватка утопающего за соломинку. С Джереми это было… спокойствие. Уверенность, что его не бросят, не предадут, не используют. Джереми был первым человеком, который смотрел на Жана и видел не бывшего ворона, не жертву, не проект по спасению. Он видел Жана. Со всеми его шрамами, страхами, странными привычками. И оставался. В пять минут превратились в пятнадцать, и они все-таки опоздали на тренировку. Когда они вбежали в раздевалку, Кэти подняла бровь, но ничего не сказала, только улыбнулась. Вся команда уже знала. Они приняли это так же естественно, как приняли Жана — без вопросов, без жалости, просто как факт. После тренировки Жан сидел на трибуне, перебирая в уме тактические схемы, когда телефон завибрировал. Кевин: Как ты? Простое сообщение. Такие приходили раз в неделю-две. Короткие, как уколы. Жан посмотрел на текст и почувствовал привычный укол в груди. Не боль — скорее, эхо боли. Память о том, каково это — ждать сообщения от Кевина, перечитывать его по десять раз, выискивая скрытый смысл. Теперь он не искал смысла. Он просто знал, что Кевин скучает. Что Кевин пытается наладить мост там, где была сожжена земля. Жан: Хорошо. Только с тренировки. Ты как? Ответ пришел быстро. Кевин: Тоже хорошо. Нил сказал, что ты сделал 4 передачи в последней игре. Это новый рекорд для тебя. Жан усмехнулся. Кевин следил за его статистикой. Конечно, следил. Экс-ворон не умеет иначе — цифры, показатели, эффективность. Это был язык, который они оба понимали. Жан: Джереми говорит, что я слишком скромничаю и должен бить чаще. Кевин: Джереми прав. Жан уставился на экран. Кевин признал, что Джереми прав. Это было… неожиданно. И важно. Словно Кевин наконец принял не только его уход, но и место Джереми в его жизни. Жан: Ты когда-нибудь признаешь, что я стал лучше тебя? ;) Он отправил смайлик — шутливый, легкий. С Кевином раньше он не мог себе такого позволить. Слишком много было поставлено на карту. Кевин: Никогда. Но я признаю, что ты стал лучше, чем был. Это было больше, чем просто слова. Это было признание роста, признание того, что Жан больше не тот сломанный мальчик из башни. Жан: Спасибо. Он хотел добавить что-то еще, но не знал что. Вместо этого он набрал: Жан: Мишка все еще на тумбочке. Джереми пытался подсунуть ему шарфик «Троянцев». Сказал, что мишка должен болеть за правильную команду. Ответ пришел не сразу. Жан уже начал волноваться, когда экран засветился. Кевин: Я рад, что он у тебя есть. И что ты позволяешь ему заботиться о тебе. Ты заслуживаешь этого, Жан. Не забывай. Жан сжал телефон так сильно, что побелели костяшки. Он заслуживает. Кевин сказал, что он заслуживает. — Жан? — Джереми подошел сзади, положил руки на плечи. — Все в порядке? — Да. — Жан убрал телефон. — Это Кевин. Спрашивал о статистике. Джереми ничего не сказал, только поцеловал его в макушку. — Пойдем домой. Я обещал тебе тот фильм, помнишь? — Тот, где ты плачешь в конце? — Я не плачу. У меня просто… аллергия на хорошие сценарии. Жан засмеялся — свободно, легко. Он позволил Джереми увести себя с трибуны, чувствуя, как тепло его рук проникает сквозь одежду. Домой. К Джереми. К мишке на тумбочке, который теперь носит крошечный шарфик оранжевого цвета. Следующие несколько месяцев были периодом странной, но желанной стабильности. Жан начал привыкать к счастью. Это было страшно — каждый раз, когда все было слишком хорошо, он ждал подвоха. Ждал, что Джереми устанет, что команда отвернется, что Кевин напишет что-то, что разобьет хрупкое равновесие. Но подвоха не было. Джереми был неизменно мягок, терпелив, щедр на прикосновения. Он никогда не давил, когда Жану нужно было побыть одному, и никогда не отстранялся, когда Жану нужно было, чтобы его обняли. Он научился читать настроение Жана по едва заметным признакам — напряжению в плечах, частоте дыхания, тому, как долго Жан смотрит в одну точку. — Ты сегодня далеко, — сказал Джереми однажды вечером, когда они сидели на террасе и смотрели на звезды. Жан замер. Он и правда думал о Кевине — о том разговоре в коридоре, о том, как зеленые глаза блестели в полумраке. Не потому, что хотел вернуться. Просто воспоминания накатывали волнами, особенно в тихие вечера. — Прости, — сказал Жан. — Я просто… — Не нужно объяснять, — перебил Джереми. — Я не ревную, если ты об этом. К Кевину. — Он повернулся и посмотрел на Жана в упор. — Я знаю, что он был важен для тебя. Я знаю, что ты не стал бы тем, кто ты есть, если бы не он. И я благодарен ему за это. Жан моргнул. Он не ожидал такого. — Ты… благодарен? — Конечно. — Джереми пожал плечами. — Он научил тебя играть. Он показал тебе, что есть другой путь. Он выжил в Эверморе и дал тебе надежду, что ты тоже сможешь. — Он помолчал. — Без него ты, возможно, не выжил бы. А без тебя… я не знаю, кем бы я был. — Ты был бы капитаном «Троянцев», — сухо сказал Жан. — У тебя была бы жизнь без меня. — Была бы, — согласился Джереми. — Но она была бы неполной. Я не знал этого, пока ты не появился. Но теперь знаю. Жан отвернулся, чтобы Джереми не видел, как его глаза защипало. — Ты слишком хороший для меня, — прошептал он. — Нет. — Джереми взял его за подбородок и повернул к себе. — Я просто достаточно хороший. А ты заслуживаешь достаточно хорошего. И даже больше. Они поцеловались, и Жан почувствовал, как очередная стена внутри него рушится. Каждый день с Джереми был как маленькая смерть старого Жана — того, кто боялся, кто ждал удара, кто не верил, что его можно любить просто так. Параллельно с этим развивались и его отношения с Кевином. Они начали переписываться чаще. Не каждый день, но регулярно. Кевин присылал статьи о тактике, Жан отвечал своими наблюдениями. Они спорили о схемах, о распределении игроков, о том, какой удар более эффективен в той или иной ситуации. Споры были яростными, интеллектуальными, полными страсти. Джереми как-то застал Жана за тем, как тот яростно печатал ответ, и рассмеялся. — Вы спорите о преимуществах атакующего защиты уже два часа, — заметил он, протягивая чашку чая. — Кевин не понимает, что в современных реалиях экси это уже не работает, — проворчал Жан, принимая чай. — Может, он понимает, но просто хочет с тобой поговорить? Жан замер. Эта мысль не приходила ему в голову. Он посмотрел на историю переписки. Длинные сообщения, полные терминов и цифр. И в каждом — вопрос, обращенный лично к нему. «Что ты думаешь?», «Как бы ты поступил?», «Ты пробовал этот прием?». Кевин не просто спорил. Кевин искал способ остаться в его жизни. Единственный способ, который они оба знали — через игру. Жан: Ты нарочно споришь со мной, чтобы я отвечал? Ответ пришел через минуту. Кевин: Может быть. Кевин: Я скучаю по разговорам с тобой. По настоящим. Не только об экси. Жан выдохнул. Вот оно. Честность, которой Кевин так долго избегал. Жан: Я тоже скучаю. Но мы не можем вернуть то, что было. Кевин: Я знаю. Я не хочу возвращать. Я хочу строить новое. Если ты позволишь. Жан смотрел на экран, чувствуя, как что-то тяжелое и долгое, висевшее между ними, начинает растворяться. Жан: Позволю. Но медленно. Я… я все еще учусь доверять. Кевин: Я подожду. Я умею ждать. Я ждал, пока ты выберешься из Эвермора. Подожду и сейчас. Это было обещание. Не громкое, не пафосное — тихое, как шепот в темноте башни много лет назад. Жан отложил телефон и посмотрел на мишку. Тот, казалось, смотрел на него своими стеклянными глазами с грустной улыбкой. — Мы справляемся, — сказал он статуэтке. — Потихоньку. Кевин приехал через полтора года после перехода Жана. Это был не спонтанный визит — они обсуждали это неделями. «Лисы» играли с «Троянцами» на их поле, и Кевин попросил остаться на лишний день. Эндрю посмотрел на него с обычной бесстрастностью и сказал: «Делай что хочешь». Нил просто кивнул. Жан нервничал. Он не показывал этого, но Джереми чувствовал. — Он твой друг, — сказал Джереми, завязывая шнурки перед тренировкой. — Бывший… ну, не парень, но важный человек. Не нужно превращать это в пытку. — Я не превращаю, — огрызнулся Жан, хотя именно этим и занимался последние три дня. — Ты переставил мебель в гостиной три раза, — спокойно заметил Джереми. — И купил новое постельное белье. Для гостевой комнаты. Которой у нас нет, потому что мы спим в одной кровати. — Я просто хочу, чтобы все было… правильно. Джереми встал, подошел к нему и взял за руки. — Все будет правильно, потому что вы оба этого хотите. Ты не обязан ничего доказывать. Ни ему, ни мне, ни себе. Жан выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит. — Ты слишком мудрый для своих лет. — Я капитан, — усмехнулся Джереми. — Это входит в обязанности. Кевин приехал после обеда. Жан встретил его на парковке и почувствовал, как время остановилось. Кевин мало изменился. Все такой же поджарый, сосредоточенный, с вечным огнем в зеленых глазах. Но что-то в нем было другое. Мягче, что ли. Исчезла та хищная настороженность, которая всегда сопровождала воронов. — Привет, — сказал Кевин, закрывая дверь машины. — Привет, — ответил Жан. Они стояли и смотрели друг на друга. Два человека, которых когда-то связала общая травма, общая клетка и общая мечта о побеге. — Ты выглядишь… хорошо, — наконец сказал Кевин. — Здорово. — Ты тоже. — Жан помолчал. — Эндрю хорошо тебя кормит? Кевин фыркнул. — Он пытается. Но я все еще одержим экси. — Это не меняется. Они улыбнулись друг другу, и лед между ними дал трещину. Они прошли в дом. Кевин огляделся — светлые стены, открытая кухня, на полках книги и сувениры, на стенах фотографии команды. Дом, который пах жизнью. Взгляд Кевина упал на прикроватную тумбочку в спальне — дверь была открыта, и на тумбочке стоял деревянный мишка в оранжевом шарфике. Кевин замер. Жан проследил за его взглядом и почувствовал, как к горлу подступает комок. — Я же говорил, — тихо сказал он. — Он все еще здесь. — Я вижу, — так же тихо ответил Кевин. Джереми тактично ушел на кухню, оставив их наедине. Кевин подошел к тумбочке и взял фигурку в руки. Она была теплой от солнца, падающего в окно. — Я помню, как делал ее, — сказал Кевин, разглядывая неровные уши, кривоватые лапы. — У меня не было нормальных инструментов. Я использовал нож для разделки и наждачную бумагу, которую украл из мастерской. — Я знаю, — сказал Жан. — Я видел порезы на твоих пальцах на следующий день. Кевин поднял на него глаза. В них была такая тоска, такая боль, что Жану захотелось отвести взгляд. — Прости, — прошептал Кевин. — За все. За то, что оставил. За то, что не вернулся. За то, что не смог… — Хватит. — Жан шагнул вперед и забрал мишку, поставив его на место. — Я уже сказал: я простил. Давно. Ты не должен носить это с собой вечно. — Я всегда буду носить, — упрямо сказал Кевин. — Это часть меня. Как и ты. Ты — часть меня, Жан. Даже если мы никогда не были… тем, чем могли бы быть. Жан закрыл глаза. Он знал. Он всегда знал. — Я тоже, — признался он. — Ты часть меня. Часть, которая научилась надеяться. Но сейчас у меня есть Джереми, и я… — Я не прошу выбирать, — быстро сказал Кевин. — Я просто хочу, чтобы ты знал: ты важен для меня. Не как игрок, не как бывший ворон. Как человек, который был со мной в аду. Как тот, кто выжил. Как тот, кого я… Он замолчал, не договорив. Но Жан услышал. Услышал то, что не было сказано. — Я тоже тебя любил, — сказал Жан. — Ты был моей первой любовью, Кевин. Не знаю, была ли это настоящая любовь или просто зависимость, но… ты был первым, кто заставил мое сердце биться быстрее не от страха. Кевин судорожно выдохнул. — Я не знал. Я думал… — Ты думал, что я просто выживаю. Я тоже так думал. А потом ты ушел, и я понял, что потерял не просто союзника. Я потерял часть себя. — Жан открыл глаза и посмотрел на Кевина. — Но сейчас я нашел эту часть. Она другая. И я… я счастлив. По-настоящему. — Я вижу, — прошептал Кевин, и его глаза блеснули. — Я так рад за тебя, Жан. Ты заслужил это. Они стояли в проходе между спальней и гостиной, два бывших ворона, и молчали. В тишине было все: боль, прощение, принятие, любовь, которая изменила форму, но не исчезла. Джереми появился в дверях с тремя кружками кофе. — Я подумал, что вы, возможно, захотите… — Он осекся, увидев их лица. — Я принесу попозже. — Нет, — сказал Кевин. — Оставайся. Он взял кружку, и их пальцы случайно соприкоснулись. Джереми улыбнулся — той своей улыбкой, которая делала мир светлее. — Ты хороший капитан, — сказал Кевин неожиданно. — Жану нужен был кто-то, кто не сломается под его тяжестью. Ты не сломался. — Он не тяжесть, — спокойно ответил Джереми. — Он человек. Просто человек, который прошел через ад и вышел из него. Моя работа — напоминать ему об этом каждый день. Кевин кивнул. В его взгляде Жан увидел нечто, чего не ожидал — облегчение. — Я оставляю его тебе, — сказал Кевин. — Не потому, что отказываюсь. А потому, что знаю: ты сделаешь его счастливее, чем я когда-либо смог. — Это не соревнование, — заметил Жан. — Знаю. — Кевин сделал глоток кофе. — Но если бы было, я бы проиграл. И, черт возьми, я рад, что проиграл. Они рассмеялись. Негромко, но искренне. И в этом смехе было что-то освобождающее. Вечером они сидели на террасе. Джереми и Кевин обсуждали последние изменения в правилах экси, а Жан смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. Он никогда не думал, что такое возможно. Чтобы два самых важных человека в его жизни — один из прошлого, другой из настоящего — сидели рядом и говорили о чем-то обыденном, без напряжения, без ревности. — Ты слишком много работаешь, — сказал Кевин Джереми. — Твоя статистика последних игр показывает, что к третьему периоду твоя скорость падает на 15 процентов. — Я работаю над выносливостью, — парировал Джереми. — Недостаточно. Жан, скажи ему. Жан поднял руки. — Я не вмешиваюсь. Вы оба упрямые идиоты. — Он прав, — вздохнул Кевин. — Но все равно, тебе нужно больше отдыхать. Или меньше тренировок. — Скажи это моему тренеру, — усмехнулся Джереми. Они замолчали. Звезды над Троем были ярче, чем в Пальметто, и Жан поймал себя на мысли, что впервые не хочет быть нигде, кроме этого места. — Кевин, — позвал он. — М? — Ты счастлив? Вопрос повис в воздухе. Кевин посмотрел на него долгим взглядом, потом перевел взгляд на звезды. — Да, — сказал он наконец. — По-своему. У меня есть Лисы. Есть Нил, который все еще бесит меня своей безрассудностью. Есть Эндрю, который… — он запнулся, — который научил меня, что можно быть сильным и уязвимым одновременно. У меня есть игра. И у меня есть ты. — Он повернулся к Жану. — Даже если ты теперь не мой, ты все еще есть. И этого достаточно. Жан почувствовал, как к глазам подступают слезы. — Я тоже рад, что ты у меня есть, — сказал он. — Даже если мы больше не первые в жизнях друг друга. — Мы все еще важны, — добавил Джереми. — Просто по-другому. Кевин кивнул. — По-другому, — повторил он. — И это нормально. Ночью, когда Кевин ушел в гостевую комнату, Жан лежал в постели, прижимаясь к Джереми, и слушал его сердцебиение. — Ты в порядке? — спросил Джереми, гладя его по волосам. — Да. — Жан помолчал. — Я думал, что этот день будет тяжелее. — Потому что ты ожидал драмы? — Потому что я ожидал, что, увидев его, я захочу вернуться. В то время. В те чувства. — Жан поднял голову и посмотрел в глаза Джереми. — Но я не захотел. Я посмотрел на него и понял, что люблю его как часть своего прошлого. Но мое настоящее — это ты. Джереми улыбнулся и поцеловал его в лоб. — Я знаю. Я никогда не сомневался. — Откуда такая уверенность? — Потому что ты смотришь на меня так, как никогда не смотрел на него. Я видел ваши старые фотографии, Жан. На них ты смотришь на Кевина как на спасителя. А на меня ты смотришь как на дом. Это разные вещи. Жан прижался к нему сильнее. — Ты прав. Он был моим спасителем. А ты — мой дом. Они уснули, переплетясь ногами, и в эту ночь Жану не снились кошмары. Ему снилась терраса, звезды и две пары глаз — зеленые и золотые, — смотрящие на него с любовью. Два года спустя. Жан стоял на корте и смотрел на табло. «Троянцы» выиграли чемпионат. Трибуны ревели. Кэти прыгала на него с криком, Лайла плакала, а Джереми… Джереми бежал к нему через весь корт, раскинув руки, и Жан знал, что этот момент запомнит навсегда. — Мы сделали это! — закричал Джереми, врезаясь в него, и они чуть не упали. — Мы сделали это, Жан! — Ты сделал это, — поправил Жан, обнимая его. — Ты привел нас. — Мы. Вместе. Поцелуй на глазах у всех был жарким, мокрым от слез и пота, и Жану было все равно, кто смотрит. Он целовал своего капитана, своего парня, свой дом, и чувствовал, как сердце разрывается от счастья. Потом была раздевалка, шампанское, крики, объятия. Кто-то включил музыку, и «Троянцы» танцевали так, словно не было завтра. Жан сидел на скамейке, держа в руках бутылку воды, и улыбался. В телефоне завибрировало сообщение. Кевин: Поздравляю. Ты был лучшим на корте. Я смотрел трансляцию. Горжусь тобой. Жан прочитал сообщение раз, потом второй. Слезы снова навернулись на глаза. Жан: Спасибо. Как там Лисы? Кевин: Мы тоже выиграли. Но это неважно. Сегодня твой день. Наслаждайся. Кевин: И передай Джереми, что его передача в третьем периоде была гениальной. Жан рассмеялся вслух. Джереми, услышав смех, подошел и заглянул в телефон. — Кевин? — Он прочитал сообщения и покачал головой. — Все еще спорит? — Всегда. Джереми взял телефон Жана и набрал ответ. Джереми (с телефона Жана): Он говорит спасибо. И что в следующий раз ты признаешь его превосходство. Через минуту пришел ответ. Кевин: Никогда. Но я признаю, что вы хорошая команда. И хорошая пара. Береги его. Джереми вернул телефон Жану. — Он хороший человек, — сказал Джереми. — Я рад, что он у тебя есть. — У нас, — поправил Жан. — У нас есть. Ты тоже часть этого. Джереми поцеловал его в висок. — Пойдем, чемпион. Нас ждет вечеринка. Позже, когда шум стих, а «Троянцы» разбрелись по комнатам, Жан остался один в своей старой — уже не своей — комнате в общежитии. Он забирал последние вещи, которые хотел перевезти в дом Джереми. На пустой тумбочке стоял деревянный мишка в оранжевом шарфике. Жан взял его в руки и посмотрел на стеклянные глаза. — Ну что, старый друг, — сказал он тихо. — Переезжаешь с нами. Он сунул мишку в карман куртки и вышел. На парковке его ждал Джереми, прислонившись к машине и глядя на звезды. — Все взял? — Все. — Тогда домой? Жан посмотрел на звезды, на теплые огни Троя, на улыбающегося Джереми. — Домой. Он сел в машину, и Джереми завел двигатель. Когда они выезжали с парковки, Жан достал мишку и поставил его на торпеду. — Он будет сидеть здесь, — сказал Жан. — Чтобы видел дорогу. Джереми усмехнулся, но ничего не сказал. Он взял Жана за руку и не отпускал всю дорогу. В Пальметто, в доме Эндрю, Кевин сидел на крыльце и смотрел на телефон. На фотографии, которую прислал Жан: мишка на торпеде, за окном огни Троя, и рука Джереми, сжимающая руку Жана. Он сохранил фото. — Что там? — спросил Нил, выходя с двумя кружками чая. — Жан прислал фото. Они едут домой. Нил сел рядом, протянул одну кружку. — Ты в порядке? Кевин подумал. В груди была легкая, ноющая пустота. Не боль. Просто место, которое когда-то принадлежало Жану, теперь было свободно. Но оно не пустовало — оно было заполнено чем-то другим. Принятием. Благодарностью. Любовью, которая перестала быть болезненной и стала просто теплой. — Да, — сказал Кевин. — Я в порядке. Он посмотрел на звезды. В Трое они были ярче, но и здесь, в Пальметто, они тоже светили. Светили для всех, кто умел смотреть. — Знаешь, — сказал Кевин, — я думаю, мы все наконец там, где должны быть. Нил кивнул, прижимаясь плечом. — Дом, — сказал он. — Дом, — согласился Кевин. Прошли годы. Жан и Джереми построили дом у океана, где на полке в гостиной стоит деревянный мишка в оранжевом шарфике. Кевин приезжает к ним раз в год, и они сидят на террасе, пьют кофе и спорят об экси. Их разговоры стали легче, смех — громче, а молчание — комфортнее. Они больше не первые в жизнях друг друга. У каждого своя семья, свои победы, свои шрамы. Но они есть. Они все еще есть друг у друга. И этого достаточно.