Домашнее задание по флирту

      Гарри, сонный и рассеянный, брел в раздевалку, где воздух был густ от запаха пота и чьих-то вонючих носков. Рон, прислонившись к стене, уже уплетал вишнёвую булочку, а апельсиновый сок стекал по его пальцам. Их покой нарушил Драко, влетевший как ураган — его пальцы, холодные и цепкие, впились в предплечье Гарри, отрывая его от друга и таща в ближайшую уборную, где запах дезинфектора смешивался с его резким, дорогим парфюмом.       — Что она любит? Цветы. Скажи, — требовал Малфой, глаза сверкали незнакомым Гарри огнём — не высокомерным, а почти паническим. Гарри замер, уловив в этом взгляде что-то раздробленное, уязвимое, и невольно рассмеялся.       — С тобой что? — выдохнул он. Драко отмахнулся, будто отгоняя муху, но его плечи были напряжены.       — Я… должен. Я перед ней виноват. — Это признание, вырванное сквозь зубы, звучало так непривычно, что Гарри, почти машинально, выдал:       — Тюльпаны. — И Драко исчез, умчался, оставив в воздухе лишь след своего волнения.       — Ну? Что хотел этот сопливый? — Поинтересовался Рон у вернувшегося Гарри. Он же снимая одежду, усмехнулся.       — Провинился перед Гермионой. Выспрашивал про её любимые цветы. Потом смылся, будто за ним гнались.       — Предсказуемо, — Рон закатил глаза, — вечная его драма с покаяниями. Но его взгляд стал пристальным, анализирующим, как у шахматиста перед решающим ходом. Он шагнул ближе, понизив голос до шепота, грубоватого и тёплого. — А ты когда уже своей тайной пассии анонимную записку напишешь? А?       Гарри аж подпрыгнул, лицо залилось багрянцем.       — Тихо ты! — шипя, он зажал ладонью рот Рону, чувствуя под пальцами усмешку. Рон пассивно позволил себя заткнуть, его рыжие брови поползли вверх. Гарри отдернул руку, будто обжёгся. — Ты бы ещё на весь замок прокричал.       — Не повод для истерики, — флегматично отряхнулся Рон, пока Гарри натягивал тренировочную майку. Рон, из кармана своих поношенных джинсов он извлёк слегка помятую валентинку в сердечках — наследие Лаванды. Посмотрел на неё, потом на Гарри, чьи мускулы спины напряглись под тканью. — Вот. Экономь бумагу. Пиши признание на обороте. — Он протянул карточку. Воздух между ними сгустился, зарядившись невысказанным. Бумажка была тёплой от тела Рона, пахла пороховой петардой и тёплым хлебом.       Гарри, несмотря на свое нежелание, взял валентинку и подготовленную к написанию ручку. Рон настаивал на этом уже несколько дней. Его первая строчка вышла угловатой: «Ваши глаза как два штрафных броска, которые всегда попадают прямо в мою душу». Рон, читая через плечо, издал звук, похожий на лопнувший мяч. «Ваша улыбка острее любого ножа. Я хотел бы быть вашим личным насосом… чтобы высасывать все ваши плохие дни».       Рон, заглянув через плечо ещё раз, замер. Его челюсть отвисла, а щёки, набитые булкой, вздулись. Наступила секунда гробовой тишины, а потом его тело сотряс глухой, булькающий звук. Булка пошла не туда. Рон, широко раскрыв глаза, давясь и хватая ртом воздух, беспомощно постучал кулаком по груди. Из его горла вырвался хриплый кашель, и крошки полетели на злополучную валентинку. Гарри в ужасе смотрел, как на признании, сравнивающем возлюбленную с острым ножом, теперь расцветали пятна от булочной слюны. Рон, покрасневший как варёный рак, слёзно кашлял, тыча пальцем на творение Гарри, в котором смешались страх, отчаяние и полное отсутствие поэтического дара. Рон, с силой откашлявшись, ловким движением выхватил у него из рук его признание в любви.       — Дай сюда, Гарри, я передам! Это же анонимно, я скажу, что кто-то попросил передать, — говорит Рон, уже поворачиваясь к выходу. Его голос звучит бодро, но в нем есть нотка шкодливого веселья.       Гарри пытается вырвать валентинку обратно:       — Нет, Рон, это плохая идея! — Его голос звучит глухо, в нем чувствуется паника.       Но Рон уже далеко. Он лишь качает головой, его лукавая улыбка становится шире.       — Да брось, все будет тип-топ, — бросает он через плечо, и за несколько секунд исчезает за дверью, оставляя Гарри одного.       Гарри стоит, как вкопанный, еще минут пять, бездумно уставившись на серую стену. Она такая же безликая и пустая, как его мысли. Он тяжело выдыхает, пытаясь собраться. Надо идти на физкультуру.       Он направляется к двери, ведущей в спортивный зал. Шагая по коридору, Гарри пытается представить, как пройдет занятие, что он сделает, когда увидит ее. Но мысли путаются, он чувствует себя настолько нелепо, что хочется провалиться сквозь землю.       Когда он, наконец, открывает дверь в спортзал, его встречает шум и суета. Там уже собрались почти все его одногруппники, и к ним присоединились студенты из других потоков. Тренировочные костюмы, спортивные сумки, звонкий смех – обычная картина перед началом занятий. Гарри чувствует, как его щёки заливает краска, и он еще сильнее старается слиться с толпой. Он надеется, что никто ничего не заметит.       Тома Реддл, величественно возвышаясь в центре зала, отдает распоряжение:       — Всем построиться в ширенгу! — Её голос эхом разносится по залу, вызывая прилив общей суеты.       Гарри, видимо, уже привыкший к подобным задачам, ищет глазами знакомое лицо. Его взгляд останавливается на Седрике. В этот момент что-то внутри Гарри сопротивляется, но он, пожав плечами, встает рядом с Диггори. Рон, который намеревался встать рядом с Гарри, моментально закатывает глаза. Его взгляд выражает смесь разочарования и легкого недоумения. Он демонстративно показывает Гарри пальцами "класс", мол, "Отличный выбор, Гарри, просто замечательный!". Гарри, чувствуя на себе внимательный взгляд Рона, вынужденно запрокидывает голову назад, словно пытаясь избавиться от нахлынувшего отчаяния.       — Рассчитайтесь по двое! —командует Реддл, и зал вновь наполняется движением. Пока студенты перестраиваются, Гарри старается ни о чем не думать. Он держит в голове только одну мысль: "Лишь бы все это поскорее закончилось". В глубине души он молится о лучшем исходе, но предательское сердце уже рисует картины того, как его анонимное признание станет достоянием общественности. Мысли Гарри прерывает шепот Рона:       — Уже не терпится передать ей это письмо. Скажу, что от анонима, и все! — Рон подмигивает Гарри.       В этот момент взгляд Реддла направляется к журналу, лежащему на столе у стены – он отвлекается. Рон, мгновенно уловив момент, уже делает шаг вперед. Сердце Гарри сжимается от ужаса. Он замирает, пытаясь жестами, едва заметными движениями рук, убедить Рона остановиться. "Не надо! Подожди! Вернись!" – кричат его жесты. Но Рон, поглощенный своей миссией, не видит сигналов Гарри. Он уверен в своей правоте и в том, что сейчас – идеальный момент.       Гермиона, которая стояла неподалеку и наблюдала за этой маленькой сценкой, подходит ближе.       — Что Рон опять задумал? — спрашивает она, пытаясь понять, что происходит. Гарри, чувствуя, как его захлестывает волна отчаяния, почти со слезами на глазах смотрит на Гермиону. Он понимает, что даже она, самая умная, здесь бессильна. Эта ситуация выходит за рамки ее компетенции, и помочь она ничем не сможет.       Рон, словно заведенный, достает из кармана ту самую валентинку. С грохотом, совершенно не вписывающимся в академическую обстановку, он швыряет её на стол перед лицом Томы Реддл. Внезапное вторжение столь неожиданного предмета заставляет преподавательницу поднять взгляд от журнала. Её брови вопросительно изгибаются:       — Что это?       Рон не успевает выдавить ни слова, прежде чем разворачивается новая драма. Лаванда Браун, видимо, искавшая глазами свой объект обожания, в этот момент замечает валентинку. Её глаза расширяются, она замирает на мгновение, а затем издает пронзительный визг, который, кажется, проникает сквозь стены спортзала.       — Это же валентинка, которую я тебе подарила! — кричит она, и, не дав никому опомниться, подлетает к столу. В следующее мгновение она выхватывает предмет из рук Реддл, абсолютно игнорируя её присутствие, и, развернувшись, швыряет валентинкой прямо в лицо Рону.       Зал замирает. Все взгляды устремлены на эту нелепую перепалку, лица студентов выражают смесь изумления и недоумения. Гарри, наблюдая за этим кошмаром, издает сдавленный мычащий звук. Его ногти впиваются в ладони так сильно, что под ними проступает кровь, но он словно не чувствует боли, поглощенный ужасом. Лаванда, выплеснув свою первую волну гнева, отталкивает шокированного Рона. Затем ее взгляд вновь переключается на валентинку, которая, кажется, приземлилась на пол. Она наклоняется, поднимает её, и тут на её лице возникает новое выражение – недоумение. — Это ещё что такое? — произносит она, и, словно решив разобраться до конца, приступает к чтению вслух.       Гарри чувствует, как подкашиваются ноги. Он почти теряет сознание, когда Лаванда, всё ещё пыхтя от злости, начинает зачитывать:       — Ваши глаза как два штрафных броска, которые всегда попадают прямо в мою душу.       Сначала – тишина. Затем, по залу прокатывается волна нервных смешков, которые быстро перерастают в неудержимый хохот. Студенты начинают хихикать, кто-то прикрывает рот рукой, кто-то просто давится смехом. Яростный взгляд Лаванды, который только что был направлен на Рона, теперь переключается на Реддл. В её глазах мелькает подозрение – неужели это она? Все вокруг начинают думать, что именно Рон влюбился в эту, такую строгую, преподавательницу физкультуры, и волна смеха усиливается.       Но Лаванда продолжает читать, и когда она доходит до следующей строчки, зал буквально взрывается.       — Ваша улыбка острее любого ножа. Я хотел бы быть вашим личным насосом… чтобы высасывать все ваши плохие дни…       Полированный пол спортзала моментально становится менее привлекательным, так как многие студенты, не в силах удержаться, буквально валятся на пол от приступа безудержного хохота. Шум смеха заглушает даже голос Реддл, которая, кажется, готова провалиться сквозь землю.       Лаванда, прочитав последнюю фразу, застыла с оскорбленным выражением лица. Ее взгляд, полный недоумения, переместился с валентинки на Рона, затем – на Реддл, и, наконец, остановился на Гарри. В этот момент Гарри почувствовал, как его охватывает ледяной ужас. Он знал, что эта валентинка была написана им, что каждая неуклюжая строка была попыткой выразить чувства к Томе Реддл, которые он так старательно пытался скрыть. Сейчас же, в свете всеобщего веселья и явной нелепости, его тщательно выстроенная оборона рассыпалась в прах.       Тома Реддл, которая до этого момента пыталась сохранить видимость хладнокровия, теперь выглядела совершенно недоуменной. Её лицо было бледным, а глаза, обычно полные строгости, сейчас выражали непереносимое смущение. Она медленно опустила голову, скрывая лицо в ладонях, словно пытаясь исчезнуть под наплывом эмоций и ситуации, которая вышла из-под контроля. Её спокойствие, некогда казавшееся непоколебимым, теперь было разбито вдребезги.       Рон, напротив, выглядел потерянным. Его дерзость испарилась, оставив лишь растерянность. Он смотрел то на Лаванду, то на Гарри, пытаясь понять, как такая простая, казалось бы, затея привела к такому полному фиаско. Он хотел бы провалиться сквозь землю, как и его преподавательнице, но ноги, казалось, приросли к полу.       Толпа студентов, уже изрядно насмеявшись, начала успокаиваться, но атмосфера в зале оставалась напряженной. Стоило Лаванде поднять глаза, как она снова встретилась с самым невинным выражением лица Томы Реддл, что вызвало новый приступ смеха у одного из студентов. Гарри же, чувствуя, что еще немного, и он упадет в обморок, сделал глубокий вдох, пытаясь собраться с силами.       Лаванда, наконец, оглядела всех присутствующих. Ее гнев сменился тихой обидой, а затем – пониманием. Капля за каплей, она начала осознавать, что эта валентинка предназначалась ей не от Рона. Она посмотрела на Гарри, на его испуганное лицо, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Ситуация была настолько нелепой, что даже самые обиженные могли позволить себе легкую усмешку.       Лаванда, словно опомнившись, подошла к Гарри. Её движения были неуверенными, словно она боялась разбить хрупкое равновесие, которое только что установилось между ними. Седрик, оказавшийся между ними, оказался отодвинут в сторону — менее значимый в этот момент.       — Я не хотела, — её голос сорвался на шёпот, едва слышный, но наполненный искренностью, — я не знала, что это ты написал. Я не хотела тебя подставлять.       Она увидела в его взгляде отражение своего собственного — того растерянного, печального, почти безжизненного блеска, который появлялся у неё, когда кто-то вторгался в её самые сокровенные тайны. Он был уязвим, как никогда прежде, и эта уязвимость была вызвана не гневом, а страхом быть опозоренным. Только по этому взгляду она поняла, кто адресат. Они ещё немного поговорили, слова скользили между ними, не оставляя острых углов, и Гарри, казалось, принял её объяснение. Обиды не было, лишь глубоко укоренившееся беспокойство от осознания того, что кто-то смог понять.       Позже, в душном пространстве раздевалки, витал возбуждённый шёпот. Обсуждалась личность таинственного поклонника новой преподавательницы физкультуры. В воздухе витали догадки, и многие склонялись к версии, что это был Рон. Однако, как только прозвучало его собственное, возмущённое отрицание, сплетник, бросивший эту мысль, быстро умолк, устыдившись своих слов. Гарри, стремясь как можно скорее покинуть это место, где обсуждались слухи, быстро переоделся и вышел, оставив позади гул голосов. Его последовал и Рон, явно не желавший больше слушать эти домыслы.       Промозглый мартовский воздух щипал щеки, когда Гарри, прислонившись к холодной каменной стене учебного заведения, выпускал тонкую струйку дыма. Ванильные сигареты, его давняя слабость, казалось, потеряли свою привлекательность, став чем-то рутинным, почти приевшимся. Мысли о переходе на электронную сигарету уже не казались такими уж радикальными. Рядом с ним стоял Рон, увлеченно заливавший новую жидкость в свою электронную дымилку.       — Новый вкус, знаешь ли, — пробубнил он, не отрывая взгляда от устройства, — вишня. Я просто подсел на нее в последнее время. Лаванда уже, наверное, воет от этого запаха, — добавил он с усмешкой.       Именно в этот момент к ним подошла Гермиона. В руках она держала охапку тюльпанов, и вид её был, мягко говоря, обескуражен. От неожиданности и, возможно, от некоторого сбившего его с толку удивления, Рон выронил свою электронную сигарету. Раздался глухой стук, и он тут же наклонился, чтобы поднять её.       Гарри слабо улыбнулся ей, но едва уловимое движение её бровей и легкое нахмуривание выдали её недовольство. Она остановилась перед ним, её взгляд был прямым и обвиняющим.       — Кто из вас двоих, — спросила она, её голос был резким, как удар биты, — додумался влюбиться в преподавателя?       Гарри попытался что-то ответить, но увидев его лицо, она закатила глаза с явным раздражением. Затем, без предупреждения, она несколько раз ударила его букетом тюльпанов, прежде чем с отвращением выбросить их в ближайшее мусорное ведро.       — Прости… — начал было Гарри, пытаясь оправдаться. — Это действительно так заметно?       — Умный сразу поймёт, — перебила она его, её голос стал чуть тише, но всё ещё полон энергии, — а глупый будет гадать.       Гарри лишь покачал головой, признавая своё поражение.       — А зачем ты цветы выбросила? — вмешался Рон, осматривая свою полуживую электронку.       —Малфой на многое надеется, — ответила Гермиона, немного смягчившись, — а Гарри не должен был говорить Драко, какие у меня любимые цветы.       Рон тут же достал букет из ведра, стараясь привести его хотя бы в более-менее приличный вид.       — Эх, чего добру пропадать? — проговорил он, улыбнувшись. — Пойду порадую Лаванду. — С этими словами он оставил их одних, погружённых в непроницаемую тишину.       Гарри наблюдал, как Рон скрывается за углом, и чувствовал, как напряжение медленно покидает его плечи. Удар тюльпанами, пусть и несильный, был неожиданным, но, как ни странно, не принес ему особого дискомфорта. Он знал Гермиону достаточно давно, чтобы понимать: её гнев – это часть лишь её, скрывающую более глубокие переживания. В её поступках всегда была логика, пусть и не всегда очевидная для окружающих. Он перевел взгляд на Гермиону, которая всё ещё стояла напротив, скрестив руки на груди. Её взгляд, теперь более спокойный, но всё ещё пронзительный, скользил по его лицу, словно пытаясь прочитать скрытые мысли.       — Я не хотел, чтобы ты волновалась, — произнес Гарри, его голос был тихим, почти шепотом. — Я просто… не мог сказать тебе правду. Не напрямую.       Гермиона вздохнула, и в этом вздохе была слышна усталость.       — Я понимаю, Гарри. Но знаешь, иногда правда, какой бы болезненной она ни была, лучше, чем долгие недомолвки и подозрения. Особенно, когда речь идет о таком. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Знаешь, Драко он… сложный. И он слишком много ожидает. — Поделилась девушка с ним. Гарри кивнул. Он знал, что Гермиона права. Ситуация у неё с Малфоем была запутанной, и их отношения давно переросли простую дружбу, хотя и не получили четкого определения. Он чувствовал ответственность за то, чтобы не давать ложных надежд Драко по отношению к Гермионе, но и не причинять излишней боли словами тоже не хотел. Его молчание было попыткой найти этот тонкий баланс.       Гарри и Гермиона идут бок о бок обратно на следующие лекции, их шаги слегка замедляются. Гермиона, явно сдерживая волнение, продолжает делиться своими мыслями о Драко. Возможно, её слова касаются не столько злонамеренных поступков, сколько его незрелости, бескомпромиссности или тех сложностей, с которыми он сталкивается в рамках их общей специализации. Когда она говорит, в её голосе слышится нотка усталости. Для Гарри, чьи собственные дела, возможно, кажутся ему сложными и запутанными, её рассказы – это как глоток свежего воздуха. Осознание того, что даже у Гермионы, такой умной и целеустремлённой, возникают трудности, парадоксальным образом облегчает его собственный груз. Он чувствует, что не одинок в своих переживаниях, что даже в мире, где все стремятся к совершенству, проблемы – это норма. Они почти расстались, направляясь к разным аудиториям. Их учебные траектории, хоть и в пределах одного учебного заведения, теперь расходятся. В этот момент, когда они сворачивают за угол, их останавливает некая сцена. Посреди коридора, объятый теплом цветочной композиции, стоит Рон Уизли. Его лицо озарено смущением и легким восторгом, когда Лаванда Браун, сияющая от счастья, крепко обнимает его. Слова благодарности, переплетающиеся с восторженными комментариями о цветах. Увидев эту картину, Гарри и Гермиона не могут сдержать смеха. Их хохот был заразительный, вырывающийся из них, словно освобождение от всех забот подумал Гарри. Но их радость прерывается, когда они замечают приближение Драко Малфоя. На его лице – знакомая маска недовольства, подчеркнутая легким прищуром глаз, направленных в сторону Гермионы.       Девушка, мгновенно оценив ситуацию, не дает шанса на ненужное столкновение. Её смех замирает, сменяясь озорной, решительной улыбкой. Она быстро прощается с Гарри, но её слова звучат скорее как игривое предупреждение, чем как прощание:       — Мне пора, злой белый волк идет меня ловить. — В них есть легкая доля преувеличения, но истинный смысл - это уйти, прежде чем он сможет её отчитать. С этими словами она, не оборачиваясь, ускоряет шаг, направляясь в противоположную сторону.       А тем временем Лаванда нахмурилась и с любопытством склонилась к цветами, причем заметно морщила нос.       — Почему только вот они воняют? — спросила она Рона, прищурившись и изучая его покрасневшее лицо. Рон попытался отмахнуться, выглядел смущённым и неловким. — Ты что, из мусорки их достала? — догадка Лаванды начинала складываться в голове, и это явно не нравилось Рону.       Вдруг Лаванда схватила крепче тюльпаны и стала бить им по лицу Рона, лепестки с цветов сыпались на землю. С каждым ударом стебли ломались, а удары становились всё решительнее и яростнее — боль слегка отражалась на лице парня. Рон, не выдержав такой атаке, отскочил и побежал прочь, укрываясь от ожесточённых цветочных промахов.       Гарри, наблюдавший со стороны, покачал головой, улыбнувшись про себя: «Ну, он это заслужил». Спокойно покачав головой, он направился на лекцию, не забыв бросить ещё один взгляд на удаляющегося Рона и кричащую Лаванду.