О чувствах и эмоциях.

POV Панз. Каждый раз, навещая храмы, воздвигнутые в его честь, я прохожу по одним и тем же маршрутам. Ноги сами несут меня вдоль высоких колонн, уходящих в полумрак под самим куполом, мимо потухших светильников, в которых давно прогорело масло, мимо подношений, что народ оставил в надежде на чудо. Засохшие цветы, истлевшие ленты, монеты, покрытые зеленой патиной, все это лежит теперь без движения, без смысла, без адресата. И в какой-то момент я всегда останавливаюсь. Опускаюсь на колени прямо на холодные каменные плиты. Не чувствую боли, колени давно привыкли к этому холоду, к этой тверди, к этому унижению, которое я сам себе выбрал. Веду свои короткие монологи. Говорю тихо, потому что если закричу эхо подхватит, разнесет по пустым нефам, и тогда мне покажется, что это он отвечает. А он не отвечает. Никогда. — Я был слеп в нашей общей связи, — начинаю я, глядя в пол, на стыки между плитами, где пробивается тонкая, бледная трава. — Искренне считал, что смогу защитить тебя несмотря ни на что. Я думал, что буду рядом в самые важные и нужные моменты. Думал, что успею. Всегда успею. Голос мой глух, придавлен тяжестью этих стен. Они помнят его, каждый камень здесь дышал его именем, когда он еще был здесь. Когда он еще был. — Но сейчас я в неведении. Я просто не знаю, где ты и слышишь ли меня вообще. Пальцы сами находят шершавость камня, скользят по трещинам, которых раньше не было. В храме прохладно и сыро и эта сырость пробирается под одежду, липнет к коже, напоминает, что тело еще живо, еще чувствует. Где-то капает вода, и этот звук разрезает тишину, режет ее на куски, и в каждом таком куске целая вечность ожидания. Я понял, что держит людей на земле. Не обещания, не цели. Не страх перед смертью и не надежда на спасение. А присутствие. Простое, человеческое — быть рядом. Рядом с Дримом я бы смог преодолеть все. Любые беды, любые потери. Кроме одного — осознания его ухода. К этому нельзя было подготовиться. Никакие тренировки, никакие годы службы, никакая преданность не делают тебя готовым к тому, что однажды бога, которому ты отдал все, просто... нет. Я поднимаю глаза на статую. Смотрю сквозь полумрак, туда, где танцуют пылинки в единственном луче света, пробивающемся из узкого окна под самым потолком. Свет падает на мраморное лицо, скользит по щеке, замирает на губах — тех самых, что я так часто пытался изобразить, обрисовывая каждую черту в блокноте. — Но я не приму этого, — выдыхаю я, и голос мой ломается, но в нем прорезается что-то твердое, что-то, что держит меня здесь уже столько лет. — Его час еще не наступил. Прижимаю ладонь к груди, под плащ, прямо к тому месту, где сердце бьется слишком часто и слишком больно. Там, есть что-то, что не дает мне упасть. Что-то, что шепчет: он жив. Он вернется. Он не мог уйти навсегда, не попрощавшись, не объяснив, не сказав того, что я так ждал услышать все эти годы. — Здесь, — повторяю я шепотом, и пальцы сжимают ткань плаща так, что белеют костяшки. — Здесь было бы пусто. А пока болит... значит, есть за что держаться. Я медленно поднимаюсь с колен. Суставы затекли, колени гудят от холода и долгого неподвижного стояния, но я не обращаю внимания. Встаю в полный рост, расправляю плечи, хотя внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. — Я выполняю все, что ты мне поручил, — говорю я громче, чтобы голос заполнил пустоту. Он гуляет эхом под высокими сводами, возвращается ко мне искаженным, чужим, и на миг мне кажется, что это он все же отвечает — насмешкой, усталостью, тысячелетиями одиночества. Но это всего лишь камни. Бездушные, равнодушные камни. — Народ истощен. Они злятся, негодуют, некоторые уже начали забывать, ради чего все это. Но я справляюсь. Помогаю всеми средствами, что у меня есть. Я криво усмехаюсь собственным мыслям. — Ты бы видел... Ты бы, наверное, поругал меня за некоторые методы. Сказал бы, что я слишком жесток, или слишком мягок, или вообще делаю не так, как ты хотел. Но выбора нет. Ты знаешь — выбора никогда не было. Я делаю паузу. Глубокую, тягучую, наполненную надеждой — той самой, глупой, отчаянной надеждой, которая не дает мне умереть, но и не дает жить. Я вслушиваюсь в тишину так сильно, что начинает звенеть в ушах. Может, сейчас. Может, этот раз. Может, он услышит. Ничего. Только капли. Взгляд наконец поднимается к лицу статуи. К этим знакомым чертам, высеченным из мрамора, кто-то постарался передать выражение лица,  мягкое, спокойное, почти живое. Почти. Но глаза пусты, губы сомкнуты навеки, и в складках мраморной одежды нет дыхания, нет жизни. Я делаю шаг вперед. Еще один. Подхожу вплотную к постаменту, кладу ладони на холодный край. Мрамор обжигает, не жаром, а ледяным, беспощадным равнодушием. Мнимое сомнение пробегает где-то в глубине сознания, слабая, жалкая попытка рассудка сказать: недостойно. Неправильно. Это всего лишь камень. Но сжигающая внутренняя боль толкает в спину сильнее любых доводов разума. Та боль, что копилась в каждой ночи без ответа, в каждом шаге по пустым коридорам, в каждом моменте, когда я протягивал руку и не находил никого рядом. Я приподнимаюсь на носках, подаваясь вперед, и прижимаюсь своими губами к его. Камень холодный. Твердый. Безжизненный. Равнодушный. В первую секунду хочется отшатнуться, отпрянуть от этого ледяного прикосновения, которое только подчеркивает пропасть между мной и тем, кого здесь нет. Который никогда не был здесь, не в этом камне, не в этом храме, не в этой пустоте, которую я сам себе создал. Но я не отрываюсь. Стою так, чувствуя, как тепло моего дыхания оседает крошечной влагой на мраморе, и пытаюсь представить, что это просто он замерз. Что сейчас пошевелится, отстранится, улыбнется своей странной, едва заметной улыбкой. Скажет: "С ума сошел? Какая дерзость по отношению к твоему богу". И пусть бы он изгнал меня. Наказал. Убил даже. Все, что угодно, лишь бы не это молчание. Не это незнание, которое разъедает изнутри хуже любой раны. Но вокруг только тишина. Холод. Запах старого камня. Я отрываюсь от статуи медленно, нехотя, будто надеюсь, что в последний момент что-то изменится. Опускаю взгляд на постамент. На высеченные буквы. Его имя. Провожу пальцами по резьбе, чувствуя, как камень въедается в кожу. — Я все равно найду тебя, — шепчу я, и в этом шепоте — вся моя жизнь, вся моя глупость, вся моя любовь, которую я никогда не осмеливался произнести вслух. — Где бы ты ни был. Даже если мне придется пройти сквозь все миры. Даже если ты сам не захочешь, чтобы тебя нашли. В храме снова капает вода.