Someone special

Цветы очень разные. В шуршащей глянцевой бумаге из магазина на углу. Затейливые композиции в лаконичных однотонных корзинах. Прихотливые тропические орхидеи с матово поблескивающими корнями. Но больше всего ему нравятся хаотично составленные букеты из полевых цветов. Он искренне надеется, что Сугуру не обносит чужие палисадники, но, пусть даже и так, в темно-синих незабудках, остро пахнущих рассветом, мокрых от утренней росы, искренность, нежность и сила к жизни каждый раз покоряют воображение. Не то чтобы Сатору считает себя закоренелым романтиком или изнемогающей от подношений дивой, нет. Просто в цветах, которые таскает в их комнату Сугуру, он как будто запечатывает их общую юность, засушивает на крошечном балконе и хранит между книжных страниц. - Подходит к цвету твоих глаз. - Говорит Гето, бережно обрезая светло-зеленые стебли перед тем, как расправить букет в неказистой вазе, которую честно одолжил в пыльной кладовой техникума. - Я похож на изнеженную принцессу? - Интересуется Сатору, изо всех сил пытаясь звучать саркастично, и закидывает ноги на стену. - Вообще-то, да, - невозмутимо кивает Сугуру и легко уворачивается от летящей подушки, - ты очень красивый. Он звучит настолько буднично, как будто в сотый раз говорит о погоде с соседом, скучающе и даже как-то до обидного спокойно. Сдувает челку с глаз, чихает от пыльцы, и Сатору не к месту замечает шелушащуюся кожу на сгибе локтя и выбившиеся из пучка пряди блестящих темных волос. Широкие багги и белая рубашка, сосредоточенно сдвинутые тонкие брови, обветренные на солнце губы. Он выглядит безупречно. - Ты считаешь? - Сатору готов поклясться кому угодно, что выиграл бы чемпионат по контролю за голосом, потому что одно дело - украшать спартанскую обитель цветами в попытках сохранить хоть какое-то ментальное здоровье, и совсем другое - ошарашивать не вписывающимися в дружескую концепцию фразами. - О, пожалуйста, - Гето наконец смотрит прямо на него, стоя против света, но даже так Сатору может видеть его пытливые, чуть прищуренные глаза, - не напрашивайся на комплименты, тебе наверняка это говорили десятки раз. Говорили, думает он, привычное слово, но не ты. Это никогда не был ты. - “В начале было слово.” Оконные витражи отбрасывают на пол яркие тени, у деревянного Христа удручающе увядшие лилии поверх тернового венца, а древняя старушка в заднем ряду не перестает шмыгать носом на каждую фразу проповеди. В целом, провести воскресное утро можно было бы любым другим образом, но вот он здесь, потрясающе неуместный со своими темными очками и мыслями в светлом доме Божьем. - Первая строка пролога Евангелия от Иоанна и фундаментальная фраза христианского богословия, утверждающая вечное бытие Бога. Закатывая глаза к высоченному готическому своду, Сатору хвалит себя за обязательность, ведь не прийти в ответ на искреннее приглашение пастора, чью дочь он любезно избавил от мелкого проклятия, было бы вопиющей невежливостью. По-честному, здесь действительно спокойно, и беседы с умным и глубоко образованным святым отцом дают ощущение нормальной человеческой жизни, никогда ему не принадлежащей. Разумеется, в Бога он не верует. В отличие от преподобного и всех прихожан, он-то действительно понимает, как устроен мир без всей религиозной заунывной мути, однако есть в их безусловной уверенности какая-то скрытая сила, совсем не похожая ни на Особый уровень, ни на статус Сильнейшего, ни на все, чему учили в детстве высохшие старейшины клана Годжо. - Люди приходят сюда, чтобы обрести надежду, - спокойно и мягко говорит ему после службы отец Дэниэл, помешивая чай с молоком в крошечной дешевой чашке, - когда ничего больше не осталось, или все сущее - не есть истина. - На что надеяться, - фыркает Сатору с полным ртом печенья, - если вся жизнь в одном ожидании смерти? - “Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли сему?” - Вы переоцениваете мою начитанность, отец, - смеется он в ответ, - но прямо сейчас слушать это мне нравится гораздо больше, чем туманные наставления Яги-сенсея. Интересно, что сказал бы преподобный, реши Сатору исповедаться. На руки по локоть в крови, на гордыню, бережно взращенную вместе с броней Бесконечности, на сны, после которых он несколько часов не может вернуться в реальность и вздрагивает от одного только взгляда на того, кого назвал лучшим другом. Прочитал бы святой отец причитающиеся к месту строки Писания? Или, может, отпустил бы грехи, расстроенно покачивая головой? Он представляет, как сидит в тесной исповедальне, прижавшись щекой к решетке, и шепчет, задыхаясь от стыда. “Когда он говорит со мной, смотрит на меня, дерется плечом к плечу со мной, приносит цветы в нашу каморку, всегда, в любой чертов момент времени все, о чем я молю, это чтобы он наконец поцеловал меня, понимаете?” “Моли Господа о прощении, сын мой, - замогильным голосом ответил бы преподобный, - и не поминай дьявола проклятого в доме Его.” Но Сатору знает, нет никакого дьявола, а самое страшное проклятие не может изгнать даже Сильнейший. Вопреки расхожему мнению и собственноручно созданной репутации самодовольного нарцисса, рефлексия ему отнюдь не чужда. Или он ей, ведь в иные моменты, особенно когда изнуренное тренировками и битвами тело устало отказывает, сознание подминает под себя самого Сатору, и он не спит часами, мрачно уставившись в темноту. Гоняет по кругу навязчивые мысли, борется с тенями, выворачивается нервами наружу, но не находит успокоения. Он не задает себе бесполезных вопросов. С чего? Почему? Как началось “это”? Ведь в момент их первой встречи где-то там огромный Уроборос вцепился в собственный хвост и замкнул один конкретный цикл. Они смешат друг друга, дерутся, гоняют на велике, играют в баскетбол после пар или долго-долго шепчутся в темноте их крошечной комнаты, и Сатору кажется, что все это уже было, или должно было быть и случилось. Самым естественным образом Сугуру назвал его родственной душой однажды в прокуренном закоулке на окраине города и разрушил купол одиночества, висящий над Сатору с детства. И, видит Бог, (тот самый, о котором столько толкует отец Дэниэл), сильнейший Сатору слишком слаб для этой борьбы и любого из обетов. Особенно, обета молчания. - Это все потому, что ты жрешь проклятия, - хихикает он, присаживаясь на край жесткой кровати, - и не запиваешь! - Твою мать, Сатору, - слышится измученный хрип из одеяла, - ты можешь хоть немного помолчать, ради всего святого? - О, так ты все же верующий! Вместо ответа Сугуру зло зыркает на него и выхватывает мятные пастилки от боли в горле, сталкиваясь пальцами. Сатору привычно дергается, как и в любой из множества разов, когда случайно или намеренно красивые изящные руки касались его ладоней. Приветственное рукопожатие, поддерживающая крепкая хватка после спарринга или на мгновение переплетенные пальцы в полумраке гостиной среди пустых банок из-под пива. Он запоминает каждый тактильный контакт и отчаянно хочет, чтобы однажды Гето взял его за горло также уверенно, как и делал все остальное. - Сёко подлатает твои несчастные миндалины, как только вернется, - жизнерадостно обещает он шерстяному шарфу, в который уткнулся хмурый Гето, - а пока я буду твоей сиделкой. - Этого можно как-то избежать? - Скрипит шарф, на что Сатору только улыбается как можно обворожительней и угрожающе достает горчичники. Иногда у них происходят “моменты”, как про себя называет их Сатору. Когда его тактильная фобия не то что исчезает, а словно бы и не существовала никогда. Когда одна только мысль включить Бесконечность внушает ужас, и вместо нее между ними жужжит гигантский невидимый магнит. Иногда Гето поддерживает его за талию без особой необходимости, легко касается плеч или задерживает руку в чужих волосах чуть дольше положенного. У Сатору позорно подгибаются колени, пересыхает во рту и почти отказывают тормоза. Он позволяет себе напиваться только рядом с Сугуру, наслаждаясь восхитительно расслабленной, легкой, как воздушный шарик, головой, не утруждаясь подбором нужных слов и самоконтролем, он говорит почти все, что думает, о чем они, не сговариваясь, всегда молчат после. Иногда Сатору кажется, будто за молчанием Гето скрывается гораздо больше, чем за собственной болтовней, но он слишком привык не доверять своему мозгу. - Черт возьми, хорош дымить! - Ноет он и вливает в себя какой-то там по счету негрони. Сугуру прокурил все вокруг своими терпкими ментоловыми самокрутками настолько, что именно их вкус ощущает на языке Сатору вместо любимого коктейля. - Слишком часто поминаешь черта для человека, не пропускающего воскресные службы, - ржет Сугуру и выдыхает дым прямо ему в лицо, - о чем треплешься со своим святым папочкой? Бывают времена, когда Сугуру удивительно легко удается быть мудаком, но, на его счастье, Сатору слишком пьян и ленив для пререканий и драк, поэтому просто морщится и вяло пинает его коленом. Сидеть вот так, на полу общаги, прислонясь к старенькому дивану и наблюдая за пламенем свечей, удивительно уютно. - О любви к ближнему конечно, но таким черствым сухарям, как ты, это не знакомо. - Какая несправедливая клевета! - Помимо способности быть мудаком, у Сугуру также неожиданно проявляются скрытые актерские таланты. Он патетически воздевает руки к задымленному потолку и взывает к справедливости. - Я умею говорить близким, что люблю их, и без всяких преподобных-как-их-там. - Чёт не слышу. - Хмыкает Сатору и разворачивается к нему, едва не опрокидывая бутылку. Плаги Гето поблескивают в неверном свете, темные глаза отражают огонь, губы на мгновение искривляет тонкая ухмылка. - Напрашиваешься? Прямо в эту секунду Сатору его почти ненавидит. Бесится от неспособности считать выражение лица и в то же время обреченно понимает, что провоцировать Сугуру уже стало делом всей его жизни. Он бы с удовольствием напросился на что-то посерьезнее ночных пьяных разговоров, если быть честным. - Сугуру, - он отпихивает локтем одинокий истерзанный апельсин между ними и страдальчески изгибает брови, специально глядя снизу вверх, - неужели ты меня не любишь? Он ожидает чего угодно. Тычка под ребра, закатывания глаз, смешка, в конце концов. Но вдруг Сугуру смотрит слишком серьезно и как будто устало, делает глубокую затяжку и наклоняется ближе некуда. - Господь-бог, - шепчет он мятным дымом, - я хожу на хреновы миссии не ради недостойных обезьян, а только чтобы защитить тебя. Как ты считаешь? Сатору считает, что находится на тонкой грани между испугом, обмороком и оргазмом, и судорожно втягивает носом запах табака, цитрусовых, горячего воска и свежего парфюма. Запах Сугуру. Он не нуждается в защите, но Гето умеет сделать с ним что-то такое, от чего нещадно кружится голова. - Вдруг мой мозг меня обманывает, - не своим голосом говорит он, вцепляясь в воротник чужой рубашки, - мне нужно услышать это. Резко впечатывая окурок в треснувшую пепельницу, Сугуру на секунду прикрывает глаза, а когда смотрит снова, Сатору почти осязаемо чувствует, как проваливается в кратеры от взрывов. - Тору, я тебя люблю, - он мягко высвобождает ткань из мгновенно ослабевших пальцев и сжимает их в ладони чуть ли не до хруста, - иди спать, а я сначала приберусь, подальше от праведного гнева Нанами. На самом деле он никогда не спрашивал себя, любит ли. Как не задаются вопросом о чувствах к собственному сердцу. Просто без Сугуру он расщепленный атом, сгусток прикладной антиматерии - и только. Ему бы спросить, к какому именно виду ближнего относит его Гето. Хлопнуть бы по плечу дружески и сказать что-то умное и простое о братской любви и незаменимых товарищах, но благоразумие никогда не было его сильной стороной. - Сугу, я, - он запинается и, злясь на самого себя, чувствует, как краснеет сразу весь до корней волос, - я тоже. - Я знаю, - мягко и осторожно Сугуру гладит его по голове, от чего сердце сладко ноет, - нужно поспать, правда? - Я люблю тебя, - он понимает, что его заносит, но не может замолчать, истерично хватая распущенные черные волосы на затылке и наматывая на кулак, от чего Гето угрожающе скалится, - я так сильно тебя люблю, черт возьми, ты полный придурок, если не понимаешь этого! - И если ты еще раз предложишь мне пойти спать, я точно… Когда сильная ладонь зажимает ему рот, Сатору разом обмякает и почти отключается. - Тору, успокойся, - другой рукой Сугуру нежно, но настойчиво выпутывает свои волосы, - все в порядке, я никуда не уйду в пределах этого дурацкого здания. Послушно кивая и расслабляясь, он еще не знает, что это станет единственным обещанием, которое Гето не сдержит. Вопреки сформированным сёдзё мангой ожиданиям, он высыпается и в эту, и в несколько последующих ночей, несмотря на явно выросший градус напряжения. Как будто вместе со словами, так долго царапавшими горло, из него исчезла огромная доля страха, вытекла из всех шести глаз и рассеялась у ног Сугуру, перед которым Сатору оказывается на коленях через три относительно спокойных дня. - Это пиздец, - цедит он сквозь зубы, пытаясь сфокусироваться на заляпанных брюках перед собой, - лучше бы я ослеп нахуй. Заявление конечно громкое, но боль, прошивающая глаза насквозь, долбит череп изнутри, давит, режет, перемалывает. Слишком долго держать технику, а после херачить ею на пределе возможностей оказывается в топе плохих идей. - Закрой глаза, - откуда-то сверху говорит Сугуру и наклоняется к нему, - и дыши глубоко, скоро придет Сёко. Сенсорная перегрузка превращается в пытку рецепторов как только они возвращаются с задания, и Сатору не доходит до комнаты ровно пять шагов, грузно падая на пыльный пол коридора. Ему плохо, ярко, слишком много ощущений, весь гребанный мир существует на его сетчатке, тонет на дне глазных яблок, ослепляет намертво и воет-воет проклятой энергией из всех щелей. - Я бы хотел, - хрипит он, стараясь контролировать вдохи, - стоять перед тобой на коленях в другой ситуации. С нервным смешком Сугуру бережно и до стыдного легко поднимает его на руки и аккуратно несет на кровать. - А я бы хотел сделать это с несколько другими целями, - сквозь неоновую пелену Сатору видит нежную обеспокоенную улыбку, - давай, детка, попробуем облегчить твои страдания. Не зная, чего в нем сейчас больше: боли или горячей дрожи от нового обращения, он комкает покрывало и зажмуривается, когда знакомые, так любимые им пальцы мягко убирают спутанные пряди со лба и зачесывают вверх. - Не пугайся и будь послушным, Сатору. - Как будто у меня когда-то были другие варианты. С вымученной кривой улыбкой он приподнимает голову, повинуясь уверенным рукам, и чувствует, как что-то прохладное и гладкое ложится на сомкнутые веки. - Я знаю, что зрение останется активным все равно, - доносится до него словно резко ставший далеким голос, - но это должно хоть немного снизить нагрузку получше очков. Черная, он даже не столько видит, сколько знает это, благодаря технике, повязка в меру туго обхватывает голову, действительно немного притупляя резь в глазах и висках, и Сатору потом обязательно спросит, как давно Сугуру держал ее в комнате и с какой целью. Сейчас он сосредоточен только на неожиданном облегчении и бархатной темноте. - А тебе идет, - он чувствует, как низко склоняется над ним Сугуру, от него пахнет кровью, потом и летней ночью, - впрочем, как и что угодно. - Ты сам-то как? - Бесконтрольно, повинуясь только инстинктам, он поднимает руки и ощупью обвивает вокруг шеи, по которой рассыпались в беспорядке гладкие волосы. - Норм? - Всё хорошо, Тору, расслабься. И он расслабляется, изгоняет мигрень и острые иглы внутри головы, вдыхает глубоко-глубоко, будто после прыжка в ледяную воду, тонет в вязкой спасительной мгле. Ощущает всеми обострившимися органами чувств дыхание Сугуру на лице, его горячую кожу в расстегнутом вороте рубашки, напряженные мышцы рук по обе стороны от своей талии. Это так правильно, естественно и тепло, Сатору так безоговорочно доверяет ему жизнь и все к ней причитающееся, что тянет на себя резко и настойчиво. - Полегче, - рвано выдыхает Гето, теряя равновесие, - еще не хватало, чтобы я тебя раздавил. - Что угодно. - Шепчет Сатору обвивая его руками и ногами, забывая и о битве, и о содранных коленях, и о перепачканных волосах. - Что? - Сугуру переспрашивает, тяжело навалившись сверху, упирается в жесткий матрас и сдувает с глаз челку, это чувствуется по движению воздуха. - Можешь и раздавить, - проклятая неспособность вовремя заткнуться будет жить, даже когда сам он окажется в могиле, - сделай со мной что угодно. - Ты невозможен. Издав то ли рык, то ли рассерженное шипение, Сугуру хватает его под челюстью и целует. В своих многочисленных мокрых фантазиях он представлял всё несколько иначе. Как они целуются под тягучую расслабляющую музыку в уставленной свечами комнате, обязательно после ароматной ванны и долгих разговоров о чувствах, а не грызут друг друга, отчаявшиеся, уставшие, потрепанные. Но именно это ощущается настоящим, делает живым, уязвимым и способным на всё одновременно. - Бля, - выдыхает он, когда Гето отрывается глотнуть воздуха, и скребет ногтями по его плечам, - еще. Повязка на глазах, твердое горячее тело, настойчивый язык и собственные стоны - всё давит на его натянутые нервы так, что он слышит стук в дверь только после того, как второй раз за несколько дней Сугуру зажимает ему рот. Хотя должен был почувствовать приближение еще на уровне входной двери в техникум. - Порядок, Сёко! - Голос Гето звучит на несколько тонов ниже обычного, и он спешно пытается отдышаться. - Иду! Пациент скорее жив, чем мертв. Напоследок он проводит кончиками пальцев по его приоткрытым губам - Сатору успевает мягко прикусить подушечку большого - просит сосредоточиться на лечении и отдает его на докторскую милость. Предсказуемо у них срывает резьбу. Отказывают тормоза, пробивает плотину, слетают петли, сдают нервы. Сатору теряет голову и нарывается. Сугуру теряет чувство меры и контроль. Они сбегают в пустые классы, в подсобку игрового клуба, в глухие городские переулки и на речные набережные за пару часов до рассвета. Неведомая сила, не сравнимая ни с чем, заставляет их торопиться и чувствовать взахлеб, как последний раз. (- Тору, - жадно шипит Гето прямо в ухо, прикусывая мочку, - ты конечно не проклятие, но я бы тебя сожрал. - Пожалуйста. - Он умоляет и напрасно пытается зацепиться пальцами за скользкую плитку душевой, куда вжимает его Сугуру, жестко держа за горло.) Сёко закатывает глаза каждый раз, когда Сатору прячет шею в алых следах за высокими воротниками, Нанами смотрит дикими глазами за завтраком, если они забывают поставить завесу накануне, и в целом кажется, будто они оба существуют исключительно перетянутые алым канатом за мизинцы. Гето покупает ему сладости и цветы, целует лодыжки на своих плечах (“боже, ты такой тонкий”), день за днем делает Сатору ручным, своим. Приручает так, что ему, и только ему, гордый и своенравный Годжо подчиняется беспрекословно за запертыми дверями и в слезах от слишком сильных ощущений смотрит и не может насмотреться, как красиво Гето запрокидывает голову на пике удовольствия. Сугуру по-прежнему катает его на багажнике велосипеда, но теперь может остановиться на безлюдной обочине и целовать до звезд в глазах. Они также, как и десятки раз до этого, азартно оттачивают техники, набивая синяки, только сейчас Сатору может оказаться распластанным на матах спортзала и сдерживать крики, прикусывая ребро ладони. Или прижать Гето к шкафчикам раздевалки и плавно сползти к его ногам, глядя, как мгновенно черные зрачки поглощают радужку, а в уголках рта появляется острая ухмылка, которую он обожает до безумия. Теперь они не просто лучшие друзья, а больше, много больше, чем даже вмещает в себя понятие родственных душ. Иногда, ошалев от любви и вседозволенности, весь мокрый, заласканный, расхристанный поперек узкой койки, Сатору не в силах сказать наверняка, где заканчивается он сам и начинается Сугуру. “Блаженны плачущие, ибо они утешатся.” - вспоминает он голос отца Дэниэла, подпирая дверь морга, где лежит Хайбара. Но никто из них не может проронить ни слезинки даже на похоронах, потому что их учат быть солдатами, бойцами и защитниками, а таким смерть всегда дышит в затылок. Нанами замыкается окончательно, Сёко безбожно курит, а у Сугуру, у его Сугуру что-то как будто навечно отпечатывается на дне глаз. Сатору часто видит его расфокусированный взгляд и обещает себе, клянется ему, целуя холодные запястья, что станет еще сильнее, каких свет не видывал, чтобы выторговать у Костлявой как можно больше времени для каждого из них. - Вот бы остановить время, - говорит Сугуру и проводит нежными бутонами мокрых синих фиалок по его скулам, - или забрать тебя куда-нибудь очень далеко. Сатору, толком не проснувшийся, согретый теплой июньской ночи, сонно смотрит на склонившуюся в предутреннем полумраке фигуру на своей кровати. От Сугуру разит смертью и битвой. - Какого хрена ты ходишь на миссии один? - Чтобы воровать цветы под покровом ночи для моей спящей красавицы. Он кривляется и острит, но Годжо слишком хорошо знаком с тактикой, чтобы повестись. Слишком обеспокоен день ото дня становящимися глубже тенями вокруг глаз и отсутствующим выражением лица. - Ты же знаешь, что можешь сказать мне что угодно, да? - Откидывая одеяло, он смотрит на Сугуру из-под опущенных ресниц и думает, что, став Сильнейшим, легко уничтожить кого угодно, кто только посмеет встать между ними. - Знаю, - Гето нависает, мягко отстраняет цветы и размазывает пыльцу по его губам, от чего Сатору судорожно выдыхает, - открой рот. И кто такой Годжо Сатору, чтобы отказывать своему единственному другу.