Someone special

Цветы очень разные. Дорогие тепличные пионы, скромные астры, траурно сверкающие снежно-белые хризантемы. Но больше других одноклассники Аманай кладут на гроб алые ликорисы, такие же тонкие и изящные, какой была бедная девочка. - “Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный.” Аминь. - Аминь. - На разные лады слышатся заплаканные голоса, и Сугуру тащит его вон из церкви. - Я больше не могу слышать эту лживую религиозную хрень. В ярком свете солнца покрасневшие глаза и темные круги вокруг них особенно отчетливы, и у Сатору сжимается сердце от жалости, тревоги, страха и нежности. - Сугу, я бы убил их всех, если бы ты попросил, но это не выход. - Говорит он и пытается переплести их пальцы, на что Гето резко отдергивает руку и смотрит пристально пустым и чужим взглядом. - А он есть, выход? А, Сатору? Ты же теперь Сильнейший, видят ли выход твои шесть глаз? Сатору думает, лучше бы Гето срывался на нем, орал, крушил все, что под руку попадется, потому что они оба перепугались, натерпелись и еле выбрались живыми, и это нужно выплеснуть, выговорить, а не шарахаться от прикосновений и жрать снотворное горстями вместо ужина. Он пытается вести себя как сука, закатывает истерики за двоих, нарывается на драку, провоцирует, швыряет вазы с букетами в стену, но Сугуру почти все время молчит и уходит тренироваться в одиночестве. Только иногда, глубоко за полночь, в самое темное время, Гето ломается и, измученный бессонницей и тревогой, похудевший, весь из острых углов и линий, до боли сжимает Сатору в кольце рук. Годжо, отчаянно желая стать всемогущим и неуязвимым, чтобы защитить их обоих, позволяет делать с собой всё, только бы надлом, который хрустнул где-то внутри Сугуру, не пошел дальше и затянулся. Но вместо этого надлом поражает и его самого такой внезапной, страшной, несправедливой, обидной болью, что Сатору не может сказать ни слова из того, что чувствует на самом деле. Там, в толпе незнакомцев, которых он выбрал защищать, на людной мостовой Синдзюку, среди запахов выхлопных газов и крылышек из KFC, он крошится на атомы и кричит совсем не те слова, которые запеклись язвой на его истерзанном в один момент сердце. Искалеченная логика, искаженные убеждения и идеалы разворачивают Сугуру спиной к нему. “Не уходи”, “кем я был для тебя?”, “останься, и мы справимся вместе”, “как я буду жить без тебя?” Эти и еще много безнадежных, горьких фраз хочет щитом выставить перед собой Сатору. Догнать и обхватить руками, расплакаться, умолять на коленях. (Он уже делал это и так, какая-то городская толчея не должна его останавливать.) Но долг, предназначение, праведный путь, если угодно, припечатывают его к месту раскаленными гвоздями, как Сына Божьего на кресте. Сатору должен страдать за слабых и угнетенных, но стать палачом отступника так и не может, и Сугуру уходит навсегда. - У вас никогда ничего не закончится. - Говорит однажды Сёко, привычно затягиваясь мерзкой тонкой сигаретой, и не смотрит на него. Сатору нечего ответить. Ни согласиться, ни опровергнуть нет сил, потому что он укрыт тяжеленным покрывалом времени, завернут в кокон часов, дней и лет, прожитых автоматически. Обвешан масками весельчака и балагура, как рождественская ёлка перед костёлом, облеплен мнениями, ожиданиями, сплетнями, окружен стеной образа получше Бесконечности. Сильнейший из ныне живущих, он занят студентами, реформами и гипотетическим спасением мира каждую минуту каждого дня, пока не наступает ночь, которую он стал отчаянно ненавидеть. Между бессонницей и вязкими чёрно-белыми снами Сатору выбрал бы первое и действительно рад сверлить взглядом потолок вместо того, чтобы барахтаться между явью и химерами сознания до самого рассвета. Но он все еще не властен над бренной оболочкой и не может не проваливаться в бездну небытия, где Сугуру уходит от него, повернувшись спиной, зовет из мрака бесконечности, окутанный туманом, далёкий. Во сне Годжо кричит до хрипа, бежит как будто внутри черной дыры, тянет руки, не в силах ухватить даже край одежды Гето, и просыпается, прижимая ладони к глазам. Ему кажется, что вместо слез по лицу стекает вязкая кровь, и он спешно перематывает голову белыми бинтами. До жути боясь забыть его лицо, он под покровом темноты, по привычке воровато озираясь, открывает сводку криминальной хроники, быстро делает скрин с фотографией Сугуру и долго, часами смотрит на нее. Он изменился. Заострившиеся черты, тяжелый властный взгляд, хищная улыбка, жестокая складка между бровей, сильно отросшие волосы. Отступник, изменник, предатель, еретик, самый страшный Мастер проклятий и угроза всему магическому миру, напичканный чуждыми гротескными идеями. Но это всё еще он, его любимый, по которому он скучает так сильно, так безнадежно, что уже не мыслит себя самого без этой отупляющей тоски. Сатору настолько его не хватает, что порой он кидается на прохожих, когда на долю секунды кажется, будто в толпе незнакомцев видит Сугуру. Извиняется неловко, ниже опускает голову и все равно озирается по сторонам. Вдруг сейчас из-за ближайшего поворота навстречу выйдет Гето. Или, может, это он сидит у окна кофейни, в которое Сатору впечатывает ладонь. Неужели это его широкие плечи виднеются в очереди у входа в метро, и Годжо грубо расталкивает прохожих, чтобы в очередной раз жестоко ошибиться. - “Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты.” В канун Рождества двадцать четвертого декабря у совсем не постаревшего отца Дэниэла особенно проникновенный голос и теплый взгляд. Сатору сам не понимает, зачем сидит в заднем ряду холодной церкви в этот чужой, наивно бессмысленный для него праздник вместо того, чтобы наставлять студентов, раздражать коллег или вливать в себя всё, что горит. - В этот день Спаситель пришел в мир, даруя благодать, прощение и победу света над тьмой. Сатору крепко уверен, что ничего из этого в его жизни не было и не предвидится, но все равно с каким-то неискоренимым искренним восторгом наблюдает за хором переодетых в ангелов детишек и горой ярких подарочных коробок под скромной елью в углу. - Сегодня особенно важно сказать близким слова любви и утешения. - Говорит преподобный и почему-то смотрит на него понимающим и добрым взглядом, от которого больно сжимается в груди. Конечно он знает и помнит номер телефона (консервативный Сугуру вряд ли его сменил) наизусть, цифры, которые мог бы набрать столько раз и никогда не набирал, гипнотизируя кнопку вызова. Чем больше проходит времени, снов, длинных одиноких дней, чем дальше Сатору падает в пропасть безысходности, тем сильнее боится даже услышать его голос. Бесконечно представляя возможную встречу, случайную или нет, он корчится от страха увидеть равнодушие, холодный взгляд сквозь и мимо, бездушный, дежурный кивок. Называет себя помешанным жалким глупцом, не способным даже спустя столько лет отпустить прошлое и полноценно жить дальше, уверенный в том, что для Сугуру беспощадное время оставило на его месте лишь прах былого, призрак чего-то давно и безвозвратно минувшего, неважного, выцветшее фото безрассудной юности. Один раз, обещает он себе, дрожащими пальцами не попадая по нужным кнопкам экрана, один только раз, и я покончу с этим навсегда. - Сатору. - Доносится до него так близко и так далеко, и он малодушно готов разрыдаться прямо на промерзлой лестнице черного входа церкви. - Сугуру, - тщетно пытаясь звучать спокойно, говорит он и зачем-то добавляет, - с Рождеством. Бархатный, знакомый, мягкий смех, обожаемый им безмерно, вспарывает нутро до мяса и вылетающих на свободу бабочек. С кристальной, ослепляющей ясностью он понимает, что никогда не сможет забыть его, никого больше не полюбит так самозабвенно и болезненно, и эта обреченная уверенность вдруг становится не терновым венцом, а доспехами. И, облаченный в них, потерявший всякий страх и здравый смысл, он через два вдоха просит Сугуру продиктовать адрес. (“Или я закачу истерику прямо сейчас, и ты это знаешь.”) Почему-то Сатору ожидал увидеть его в этих нелепых древних шмотках, со злодейским взглядом и ордой проклятий за спиной, в эдакой мрачной сырой обители главы культа. Однако они смотрят друг на друга посреди бело-серой скандинавской гостиной, и Гето выглядит потрясающе домашним и сонным в безразмерной светлой пижаме, улыбаясь ему так, как будто они виделись только вчера и мирно разошлись на перекрестке, поедая мороженое в конце декабря. - С этими бинтами ты похож на мумию. - Просто здравствуй, просто как дела. Они говорят одновременно и через секунду давятся от смеха как подростки, разбивая неловкую тишину, Сильнейший маг и Мастер проклятий, и Сатору чувствует, впервые за столько долгих лет, что все еще умеет улыбаться искренне. Абсурдно стесняясь попросить чего покрепче, он обжигается чаем с базиликом и малиной, и несколько раз моргает, прежде чем понять, что именно достает и протягивает ему Гето. - Серьезно, - неверяще смотрит он на черную повязку, - ты унес ее и хранил все это время? - Кто-то должен позаботиться о твоем стиле. - Невозмутимо усмехается Сугуру и смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом через стол. Делая глубокий вдох, Сатору умоляет себя держаться, но внутри все клокочет, воет, рвет на части несказанным. - Ты ведь, - он прокашливается и цедит сквозь зубы, - ты ведь мог позвонить. - Ты тоже. Он наконец здесь, рядом с ним не для того, чтобы выглядеть жалко и устраивать сцены из мелодрам, нет, это просто накопившийся стресс говорит его голосом, боль получает право высказаться. - Ты мог хотя бы написать мне пару чертовых предложений за столько лет, Сугуру? - Ты и без меня знаешь, что мы по разные стороны баррикад. - Гето неуловимо, но очень однозначно меняется, становясь похожим на свои изображения из полицейских отчетов, и почему-то видеть его таким вживую далеко не отталкивающе. - Ну знаешь там, открытки на Рождество, - никак не может заткнуться Сатору, едва не ломая в пальцах керамическую чашку, - шоколадные валентинки, “скучаю, твой злодей” и всё в таком духе. У Сугуру спокойное, повзрослевшее и как будто не заинтересованное лицо, от которого раздражение, уязвленная гордость и унизительное желание лечь под него сию секунду скручиваются в опасный, готовый рвануть снаряд. Срывая с глаз бинты, Сатору шарахает кружкой об стол и скалится, как пойманное животное. - Ты все еще такой мудак! Рецепторам сразу становится слишком, и Гето в его глазах режет взгляд как свет от атомного взрыва. - А ты по-прежнему королева драмы. - Криво усмехается Сугуру, внимательно заглядывая как будто в самую душу и еще глубже. Зря он это затеял, горько думает Годжо и вскакивает, едва не опрокидывая стул. Никогда нормально не жил, нечего было и начинать. Сейчас он стремительно свалит отсюда, разбудит ворчащего Нанами и заставит кутить с ним до утра, а потом, умирая от похмелья, позвонит Сёко и послушает речь о своей неизменной наивности. Сжимая кулаки от бессильной злобы на самого себя, он пихает черную повязку в карман и разворачивается к двери. - Спасибо за чай. Он продолжит привычно скучать по нему также, как и годы до этого, без возможности снова стать не кем-то посторонним. - Тору. Запрещенный, грязный, мерзкий прием, который бьет его в спину у самого выхода. - Иди ко мне, Тору. Ну уж нет, сжимает он зубы и зажмуривается до цветных всполохов, он еще не настолько жалок. - Детка, - проклятый бархатный голос Сугуру журчит, как у заклинателя змей, - мне снится твое лицо каждый гребанный день. Сатору зажимает себе рот, вцепляясь в дверную ручку другой рукой и начинает крупно дрожать как последняя школьница на первом свидании. - Пошел ты. - Мычит он в собственную ладонь и чуть не шарахает Красным на автомате. - Я скучал по тебе, ты даже не представляешь, насколько, - низкий, обволакивающий шепот Гето связывает его намертво, - иди сюда немедленно, Сатору. Последняя фраза звучит так властно, искушающе и даже жутко, что Годжо обреченно и в то же время, замирая от предвкушения, медленно оборачивается. Облитый тусклым светом торшера и уличных фонарей, Гето стоит посреди комнаты. Высокий, красивый, со струящимися по плечам волосами и темным взглядом, он чуть запрокидывает голову и протягивает руку ладонью вверх. О, к чёрту, Сатору действительно слишком слаб и жалок только перед ним, слишком устал от постоянного контроля, навязчивых мыслей, иссушающей тоски, слишком сильно хочет принадлежать ему одному хотя бы еще один раз. “Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее.” - Выключи свет. - Говорит он и шагает к Сугуру как жертвенный зверь на священный алтарь. Он где-то читал, однажды, пытаясь самостоятельно заняться исцелением, что прожитые порознь годы, расстояние, неумолимое время, взросление и накопленный опыт неминуемо затирают остроту ощущений. Словно накинутый на сияющую вазу матовый тюль. Остается силуэт, призрак, обещание образа. Как конечно всё сущее, так затухают и любые человеческие страсти. - Я схожу с ума по твоим губам, - срываясь на хрип, шипит Гето и вгрызается в его соски, пихая в рот пальцы, - по тебе. Определенно, прочитанное было абсолютной ложью. По крайней мере, так думает или, скорее, пытается думать Сатору в душном мраке огромной спальни и по давней привычке пытается стонать тише. - Ты стал еще более гибким, - единственным изменением явилась неожиданная разговорчивость Сугуру, от которой он приходит в совершенно невменяемое состояние, - ходишь на йогу? - Сугу, - задыхаясь, выгнувшись под немыслимым углом, Годжо пытается звучать угрожающе, - ты не мог бы заткнуться наконец? Он чувствует себя одним оголенным нервом, сгустком первозданной пульсирующей тьмы, когда они как безумные катаются по кровати, сдирают одежду, полосуют ногтями кожу, сталкиваются зубами, сплетаясь в мокрый жаждущий клубок. Это даже близко не похоже на пресловутую погаснувшую искру. Это дьявольское пламя до небес, иссушающее их обоих пеплом. - Хороший мальчик. - Шепчет Гето, лаская его мучительно, болезненно медленно, и Сатору всхлипывает и лижет его плаги. Гигантский огненный столп пожирает его с потрохами на промокших черных (как предсказуемо) простынях. - Пожалуйста, - он бесстыдно и намеренно плавно раздвигает ноги, жмется ближе, разбитый и отчаянный, - мне нужно, Сугуру. - Конкретизируй, детка. О, как бы Сатору хотел его ненавидеть, отвесить пощечину, пережать горло, вонзить зубы в загривок до крови, намотать на кулак эти блядские лезущие в рот волосы. Но Гето с пристальным прищуром подхватывает его под колено и осторожно, но неумолимо давит своими невозможными пальцами. - Выеби меня, - низко шепчет Годжо и смотрит прямо в глаза сквозь туманную пелену набегающих слёз, ведь в эту игру можно играть вдвоем, - умоляю, я хочу кончить хотя бы на твоих пальцах. - Умница. - Рычит Сугуру с хищной улыбкой, и Сатору готов умереть за его похвалу в любую секунду. Потом, позже, разглядывая синяки, укусы и следы от пальцев, расцвечивающие тело в холст экспрессионизма, он понимает, что помнит всё обрывочно. Отрывками киноленты, деталями мозаики, кусками витража. Как жадно опрокидывал Сугуру на спину и чуть не потянул мышцы бедер. Как Гето перегнул его через скользкий кожаный диван, вжимая щекой в обивку. Его горячее тело под руками и губами, его запах, сбившееся дыхание, хриплые стоны, безумный, остекленевший взгляд, спутавшиеся волосы, которые под утро Сатору заплел в косу и держал за нее, пока Сугуру стоял перед ним, утопая коленями в пушистом ковре. Длинные годы одиночества переплавили их обоих в сверхплотное вещество, целиком состоящее из болезненной, жаркой, одуряющей зависимости. Перед рассветом Сугуру горячо шептал: “можно, Тору, давай, покричи для меня”, и Годжо, измученный, растянутый, с его именем на языке, как будто заживо коллапсировал в нейтронную звезду. Проснувшись после обеда в пустой квартире, он с сумасшедшей, идиотской улыбкой прижимает к себе обнаруженную рядом коробку имбирного печенья и крошечную открытку с явно злоупотребляющим сладостями Санта-Клаусом, подписанную знакомым аккуратным почерком. “С Рождеством, Сатору!” Он будет хранить её до конца своих дней. О будущем они не говорят. Перемывают косточки магическому сообществу, горячо спорят об идеалах, стараясь не переходить черты, обсуждают все вокруг, но никогда не строят планов. Сатору понимает, что так не может продолжаться вечно, но живет от одной встречи до другой, как офисный работяга от отпуска до отпуска. Они видятся нечасто, слишком занятые той самой “взрослой” жизнью, о которой когда-то давно имели совсем смутное представление. Соблюдают великую осторожность, прячась в отелях на окраине, в уютной квартире Сугуру, в неизвестных крошечных чайных, там пластиковые стулья в основном заняты полусонными пенсионерами, которым до них никакого дела. В перерывах между редкими встречами Годжо кидает ему в личку детские стикеры и дурацкие мемы. (“Студенты научили, вот что значит общаться с молодежью!”), Гето просит его не налегать на шоколад и колу и вовремя ложиться спать. Бережно созданный и намертво прилипший образ шутника и жизнелюба помогает прятать за дежурными улыбками те самые, настоящие, предназначенные одному Сугуру. И никто, он уверен, не может разглядеть в озорном и раздражающе инфантильном учителе Годжо способности чувствовать так глубоко. Весной им удается ранним утром посмотреть вместе на расцветающую сакуру, сидя на колючем пледе в самой дальней части парка. Летом еле-еле Сатору выкраивает несколько дней отпуска, чтобы еще раз вернуться с ним на Окинаву, полную грустных, но светлых воспоминаний. Когда по-осенне алые резные листья кленов яркими фантиками падают на черные волосы Гето, Годжо понимает, что совсем скоро новое Рождество. Помня, каким особенным был этот день год назад, он искренне хочет впервые в жизни нарядить елку и испечь пряничных человечков. С первых чисел декабря носится по магазинам после пар в поисках подарков для студентов, коллег, для доброй старушки из овощной лавки на углу, для Сугуру. Празднично украшенный город светит ему гирляндами, витринами, обещанием чего-то доброго и вечного в самое холодное время. За несколько дней до Сочельника он звонит Гето, чтобы напроситься в гости и привезти нелепые парные пижамы со снеговиками в темных очках. - Этот бренд явно должен доплачивать мне за рекламу, - ржет он в трубку, - снеговики выглядят точно как я. - Сатору. - Каким-то шестым чувством Годжо за долю секунды улавливает в его голосе напряжение и сталь и весь подбирается, молча сжимая телефон. - Послушай. - Сугуру явно подбирает слова с трудом, и Сатору слишком хорошо его знает, чтобы заранее вдохнуть поглубже и приготовиться ко всему. Вот сейчас Гето скажет, что им лучше больше не видеться, поблагодарит за отлично проведенное время, добавит что-то заунывное про идеалы и разные пути, и они заживут также, как и годы до прошлого Рождества. Ему уже не страшно, не привыкать, он подсознательно ждал этого несколько месяцев и готов просто существовать дальше на осознании, что он, его Сугуру, тоже где-то есть и смотрит в это же небо над головой. - Всё нормально, Сугу, - нарочито бодро говорит он, - я слушаю. - Завтра, - голос подводит Сугуру, и он на секунду замолкает и прокашливается, - Тору, завтра я приду в техникум объявить войну. Это абсолютно не то, что Годжо считает нормальным и ожидаемым, и он обреченно закрывает глаза. Новенькая искусственная елка так и остается не распакованной. “Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь;” - наверняка прямо сейчас говорит в церкви отец Дэниэл и не находит его глазами. Хор маленьких херувимов славит Господа под высокими сводами рождественскими гимнами, пока Сатору стоит в залитом закатным солнцем переулке. Он был орудием, мечом и щитом, возмездием за грехи. Принимал решения с холодной головой, делал то, что должен был сделать любой на его месте во время теракта. Проклятая энергия клубится внутри всполохами, сбитые костяшки ноют и саднят, он устал от Красного и Бесконечности, от тревоги, сомнений и страха за трещащий по швам мир, которому он не позволяет исчезнуть во взрывной волне геноцида. Но сейчас свет заливает тихую улицу совсем не по-военному, остается позади Парад сотни демонов, затихают битвы, но его главное сражение только начинается. Кровь Сугуру неровными мазками тянется по его следам и раскрашивает стену за ним, от чего Сатору чувствует совершенно осязаемую, ни разу не фантомную, настоящую боль. Смотрит на него, страшно изувеченного, побежденного, так и не сумевшего обрести то, чего отчаянно искал все это время, и крошится, распадается на части сам, вместе с ним, за него. Безнадежная, ужасающая, пугающая скорбь сковывает его жуткими путами, за несколько секунд пролистывая, как тонкую книжицу, годы их совместных воспоминаний. До этого момента, до этой проклятой минуты, в которую они говорят друг с другом в последний, он знает, что в последний, раз, Годжо не представлял, что такое отчаяние на самом деле. Все прожитое им до ни в какое сравнение не идет с той страшной бескрайней тоской, прошивающей его истерзанное сердце, когда он говорит ему последние слова. Держась на каком-то ничтожном остатке контроля, на тонкой ниточке долга, он не показывает ни страха, ни жалости, которая оскорбила бы его гордого Гето, и, как обещал однажды, принимает на себя одного их общую, вечную, неизбывную боль, и решительно складывает пальцы в Красный. - Люблю тебя, - никак не может перестать шептать Сатору, как однажды очень давно, сжимая в руках то, что раньше было его Сугуру, - я всегда, всегда буду любить тебя. Он не знает, сколько сидит вот так, дрожащий, заплаканный, оцепеневший. Гладит спутанные распущенные волосы, целует похолодевшие родные руки, нежно закрывает ему глаза, пытается стереть кровь с прекрасного, даже сейчас такого красивого лица и пытается собрать себя заново из тех кусков, жалких осколков, которыми теперь стал. Сатору смотрит на него и не может насмотреться напоследок, пытается отпустить, встает, но снова кидается, обхватывая, прижимая, пачкаясь в его крови. - Мы увидимся, - сжимает он тонкие ледяные пальцы, - я обещаю, Сугу. Переполненный горем до краев, опустошенный, разбитый, он чувствует, как исчезло, рассеялось, вытекло его слезами и кровью Гето что-то настолько важное, что теперь он превратился в собственную тень, проекцию, останки. Призывая всю волю, каждую щепотку железной, годами выкованной стойкости, он вслух считает вдохи и выдохи, чтобы с каждым новым обернуть себя в саван привычного всем образа. Не показать даже тени, отпечатка пережитого им на этой пустынной улице. Вернуться прежним, знакомым, ожидаемым Годжо Сатору, потому что у него есть причины бороться дальше, а сострадание и жалость только искромсают его окончательно. И, плевать ему на законы и правила, к телу Сугуру он не подпустит никого. Сатору меняет бинты на черную повязку (все, что осталось у него от Гето) в знак единственного траура, который может себе позволить. Приносит алые розы, перевязанные темной лентой, всегда на разные надгробия. У Сугуру нет могилы. Ни тело, ни бренный прах не преданы огню и земле, но Годжо все равно приходит на кладбище как по расписанию и оплакивает его, незнакомцев и себя самого. Живет наполовину, полумертвец с ампутированным сердцем. Боится носить светлые рубашки, потому что как будто воочию видит окровавленное пятно на груди. Став палачом одному-единственному на всю жизнь, он промахивается и случайно отсекает себе кусок души. Каждый раз, когда затяжной дождь колотит по крышам, кажется, что это забивают гвозди в крышку гроба с его будущим. Он существует в своей относительной реальности на абсолютном автопилоте. Преподает, спасает, прячется за улыбками, заливает в себя сладкий черный кофе, специально обжигаясь, изнуряет себя, как будто умерщвляет плоть, больше не нужную этому парадоксальному миру. Миру, в котором нет Сугуру. У него есть долгие ночи и галерея фотографий в телефоне. Личный цифровой алтарь и колумбарий одновременно. Сетевой поминальный зал, крематорий, где он сам горит заживо каждый длинный день без Гето. Иногда он просыпается с мыслью позвонить, хватает телефон и вдруг вспоминает, что звонить больше некому, и долго, зло, отчаянно плачет в подушку. И стоит только тоске и боли начать понемногу отпускать, как только он вновь превращается в орудие защиты, отвлекается, сосредоточенный только на простой и понятной задаче - не позволить миру рухнуть - прошлое снова хватает его за горло. - Сатору! - Говорит прошлое любимым, знакомым голосом. - Давно не виделись. В ту проклятую, обманчивую, фатальную минуту, когда он снова видит родное лицо, но не верит, не может поверить, в голове из глубин какой-то общечеловеческой памяти сами собой всплывают слова, которые он почти шепчет с застывшим взглядом. “Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня если и умрет, оживет.” От волнения стынет кровь в жилах, кажется, что вот оно - свершившееся наяву, все, о чем он столько раз скептически слышал в церкви, он здесь, живой и близкий. Но в их мире нет места ни вере, ни чуду, поэтому ему становится так зверски, мучительно больно, что вязкая тьма Тюремного царства как будто даже несет мнимое облегчение. Заточенный в небытие, запечатанный, он корчится от фантомных ударов по открытым заново ранам, по самому уязвимому, выпотрошенный, вывернутый шрамами наизнанку, разодранный до оголенных нервов, изувеченный, изорванный растоптанной надеждой длиной в шестьдесят секунд. Он обещает, клянется жизнью, что в порошок сотрет того, кто посмел осквернить, надругаться над священным для него телом. И потом, много после, когда из тысяч прожитых минут одна становится последней навсегда, он думает, что умирать совсем не страшно. Воспоминания, насквозь пронизанные светом, отбирающие у всего грубость, тяжесть, неприглядность, как будто возвращают ему образ самого важного. Сатору и так достаточно пожил в долг и наполовину, ему остается только верить в новую встречу там, где он никогда больше не увидит спину уходящего Сугуру. Поэтому, когда где-то далеко, под сводами костела снова звучат рождественские песни, он с облегчением делает последний вдох и уже не выдыхает.