Диагност 2: Новая жизнь

Пятница в клинике всегда была днем особенным, пропитанным густым, почти осязаемым ожиданием выходных. Воздух в помещениях казался плотнее, звуки с улицы доносились приглушенно, словно через толстый слой ваты, а свет из высоких окон ложился на деревянный пол длинными, ленивыми полосами. Диана любила это время за его предсказуемость, за возможность подвести черту под рабочей неделей и поставить аккуратную точку в бесконечном потоке чужих историй. Клиника, которую она создавала вместе с Джозефом, не была похожа на стерильное медицинское учреждение. Здесь пахло старым деревом, нагретым солнцем, воском для паркета и свежесваренным кофе. Стены, выкрашенные в мягкий цвет шалфея, были увешаны абстрактными полотнами, в которых каждый видел что-то свое, а вместо жестких офисных стульев в приемной стояли глубокие кресла с потертой велюровой обивкой, принимающие тело в свои уютные объятия. Но в эту пятницу привычный покой был нарушен ровно в 14.00. Входная дверь распахнулась, впуская внутрь прохладный сквозняк и уже знакомый, тревожный запах дорогого табака, смешанного с ароматом кожи. Шейн Холланд вошел первым, заполняя собой пространство так, словно стены внезапно сдвинулись на полметра внутрь. Он был одет в темно-синее пальто, расстегнутое настежь, под которым виднелась черная водолазка, подчеркивающая ширину плеч. Его движения были резкими, пружинистыми, он огляделся по сторонам с тем же выражением брезгливого скепсиса, которое Диана запомнила с их первой встречи. Следом за ним, словно тень, скользнула девочка. Оливия казалась крошечной на фоне брата, хотя на вид ей было не меньше пятнадцати. Она была закутана в безразмерное серое худи, капюшон которого был натянут так низко, что скрывал почти все лицо, оставляя видимым лишь острый подбородок и бледные, плотно сжатые губы. Ее руки исчезли в длинных рукавах, и она сутулилась, пытаясь стать еще меньше, еще незаметнее, словно хотела слиться с рисунком на паркете и исчезнуть. Диана стояла в дверях своего кабинета, наблюдая за этой сценой. Она видела, как Шейн положил руку на плечо сестры — жест был собственническим, тяжелым, но в то же время пронизанным какой-то отчаянной, неуклюжей заботой. Оливия не отстранилась, но и не прижалась к нему, она просто застыла, позволяя вести себя как марионетку. Из своего кабинета вышел Джозеф. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, а на лице застыло выражение мягкой, профессиональной доброжелательности, за которой он прятал усталость прожитых лет. Он подошел к ним, не делая резких движений, и слегка наклонил голову, приветствуя новых гостей. — Добрый день, — его голос прозвучал низко и бархатисто, мгновенно снижая градус напряжения в приемной. — Я Джозеф. Оливия, верно? Проходи, пожалуйста. Девочка подняла голову, и на секунду из-под тени капюшона блеснули огромные, испуганные глаза. Она кивнула, не произнеся ни слова, и двинулась следом за доктором, шаркая подошвами кроссовок по дереву. Шейн сделал шаг вперед, словно собирался пойти с ними, но Джозеф мягко, но решительно преградил ему путь, подняв ладонь. — Только она, мистер Холланд. Вы можете подождать здесь. Дверь кабинета Джозефа закрылась с тихим щелчком, отрезая девочку от брата и оставляя Шейна одного посреди уютной приемной. Он замер на секунду, глядя на закрытую дверь, его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Затем он резко выдохнул через нос, развернулся и начал мерить шагами небольшое пространство, превращаясь в тигра, запертого в слишком тесной клетке. Диана сидела за своим столом, пытаясь сосредоточиться на отчете, который лежала перед ней, но это оказалось невозможным. Присутствие Шейна в клинике ощущалось физически, как низкочастотный гул, от которого вибрировали стекла. Он не мог сидеть на месте. Он подходил к книжным полкам, брал в руки тома по психоанализу, брезгливо листал их и ставил обратно, нарушая идеальный порядок корешков. Он подходил к окну, барабанил пальцами по подоконнику, проверял время на тяжелых наручных часах каждые тридцать секунд, словно стрелки могли двигаться быстрее от его взгляда. Его шаги — тяжелые, уверенные эхом отдавались в тишине клиники, сбивая Диану с мысли. Она отложила ручку, понимая, что работать в такой обстановке бессмысленно, и вышла в приемную. Шейн стоял у стены, рассматривая абстрактную картину в пастельных тонах, и на его лице было написано откровенное недоумение, смешанное с раздражением. Услышав шаги Дианы, он обернулся, и его губы скривились в знакомой кривой ухмылке. — И это должно успокаивать? — он кивнул на картину, не утруждая себя приветствием. — Выглядит как пятно от пролитого кофе, которое забыли вытереть. — Это цветовая терапия, — спокойно ответила Диана, останавливаясь в нескольких метрах от него и скрещивая руки на груди. — Мягкие тона снижают уровень кортизола. Хотя, судя по вашей реакции, вам бы больше подошла боксерская груша. Шейн хмыкнул, отходя от стены и направляясь к ней. Он двигался с той же хищной грацией, что и в прошлый раз, сокращая дистанцию до минимума, дозволенного приличиями. От него снова пахло табаком и улицей, и этот запах вторгался в личное пространство Дианы, заставляя ее задержать дыхание. — Вы берете деньги за то, что вешаете на стены мазню и заставляете людей сидеть в тишине? — он окинул взглядом приемную, словно оценивая стоимость мебели. — Неплохой бизнес. Продавать воздух по цене золота. — Мы продаем не воздух, а возможность услышать себя, — парировала Диана, глядя ему прямо в глаза. — Большинство людей не выносит тишины, потому что в ней становятся слышны их собственные мысли. Вы, например, проверяете время каждые полминуты и не можете простоять на месте и десяти секунд. Тишина для вас невыносима, мистер Холланд, потому что она заставляет вас смотреть внутрь. А там, судя по всему, темно и страшно. Ухмылка сползла с лица Шейна, уступив место холодному, колючему взгляду. Он шагнул еще ближе, нависая над ней, используя свое физическое превосходство как аргумент в споре. Но Диана не отступила ни на дюйм, продолжая смотреть на него снизу вверх с ледяным спокойствием. — Вы ничего обо мне не знаете, — процедил он сквозь зубы, и его голос упал до опасного шепота. — Ваши психологические трюки на мне не работают. Я здесь только ради сестры. И если этот ваш... Джозеф не поможет ей, я разнесу эту лавочку по кирпичику. — Угрозы — это признак бессилия, — заметила Диана, не повышая голоса. — Вы привыкли решать проблемы силой или деньгами. Но с человеческой психикой это не работает. Вы не можете купить душевное равновесие Оливии и не можете выбить из нее проблему кулаками. Вам придется научиться ждать и доверять. Две вещи, которые вы, очевидно, ненавидите больше всего. Шейн открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но в этот момент дверь кабинета Джозефа открылась. Оливия вышла первой. Она все так же прятала руки в рукавах худи и смотрела в пол, но ее плечи казались чуть менее напряженными, словно она сбросила часть невидимого груза. Шейн мгновенно забыл о Диане, бросившись к сестре. Его лицо изменилось до неузнаваемости — жесткость и цинизм исчезли, уступив место острой, почти болезненной тревоге. — Ты как? — он заглянул ей в лицо, пытаясь поймать ее взгляд. — Все нормально? Он тебя не обижал? Оливия лишь пожала плечами, не поднимая головы, и тихо буркнула что-то неразборчивое. Шейн, казалось, хотел тряхнуть ее, заставить говорить, но сдержался, лишь положил тяжелую ладонь ей на спину, направляя к выходу. — Пойдем, — бросил он, не глядя на врачей. — Я отвезу тебя домой. Хлопнула входная дверь, отрезая их от улицы, и в клинике снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — надтреснутой, звенящей от остаточного напряжения. Джозеф стоял в дверях своего кабинета, протирая очки краем своего мягкого шерстяного свитера. Этот жест, обычно такой домашний и уютный, сейчас выглядел как признак глубокой растерянности. Он не смотрел на Диану, его взгляд был направлен куда-то в пустоту, сквозь стены и время. — Джозеф? — тихо позвала Диана, подходя к нему. Он вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и надел очки обратно на нос. Его глаза за стеклами казались потухшими, в них плескалась такая густая, беспросветная тоска, что Диане стало не по себе. — Зайди ко мне, пожалуйста, — попросил он, и его голос прозвучал глухо, словно из колодца. В кабинете Джозефа пахло старыми книгами и остывшим чаем. Он не сел в свое кресло, а начал ходить по комнате, касаясь пальцами спинок стульев, корешков книг, подоконника. Диана молча наблюдала за ним, чувствуя, как внутри нее нарастает тревога. Она знала Джозефа много лет, он был ее скалой, наставником, человеком, который был с ней рядом после смерти Матея. Видеть его таким потерянным было страшно. — Я не могу ее вести, Ди, — произнес он наконец, останавливаясь у окна и глядя на улицу, где уже сгущались сумерки. — Я отказываюсь от этого случая. — Почему? — Диана нахмурилась. — Ты первоклассный специалист по подростковым кризисам. Если не ты, то кто? Джозеф повернулся к ней, и на его лице отразилась такая боль, что Диана невольно сделала шаг назад. — Потому что я вижу в ней Анну, — тихо сказал он. — У нее такие же тонкие запястья. Она так же натягивает рукава до самых пальцев, когда врет, что все в порядке. Она так же смотрит исподлобья, как побитая собака, которая ждет очередного удара или оскорбления. Он замолчал, сглотнув ком в горле, и снял очки, потирая переносицу. — Ей шестнадцать, Диана. Столько же было Анне, когда она впервые сбежала из дома. Я смотрел на Оливию, а видел свою дочь. Я хотел не лечить ее, а обнять. Укрыть пледом, напоить какао и запереть дома, чтобы она больше никогда не исчезла. Это классический контрперенос, причем такой силы, что я едва сдержался, чтобы не расплакаться прямо на сеансе. Я не буду объективен. Я наврежу ей своими проекциями, своими страхами и виной перед Анной. Я не имею права быть ее врачом. Диана молчала, переваривая услышанное. Она знала историю Анны — дочери Джозефа, которая ушла из дома много лет назад, погрузившись в мир зависимостей, и с которой он потерял связь. Он не знал, где она, жива ли она вообще, и эта неизвестность была его личным адом, который он носил в себе каждый день. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Ты прав. Ты не можешь ее вести. Это неэтично и опасно для вас обоих. — Прости меня, — Джозеф виновато улыбнулся, и эта улыбка разбила Диане сердце. — Я думал, что справился с этим. Думал, что время лечит. Оказывается, оно просто загоняет боль поглубже, чтобы она ударила в самый неожиданный момент. Он подошел к столу, взял свою сумку и посмотрел на Диану усталым, потухшим взглядом. — Я пойду домой. У меня сегодня больше нет пациентов. Мне нужно побыть одному. — Конечно. Иди, Джозеф. Отдохни. Вечером, когда Светлана, наконец, закончила с подтверждением расписания на завтра и, поспешно собравшись, покинула рабочее место, Диана осталась одна в тишине клиники. Сумерки за окном сгустились, превращаясь в чернильную темноту, разбавленную лишь светом уличных фонарей. Она прошла в свой кабинет, не включая верхний свет, и села за стол. Ситуация была патовой. Оливии нужна была помощь, и нужна срочно. Девочка находилась на грани, это было видно невооруженным глазом. В Праге было не так много специалистов такого уровня, которым Диана могла бы доверить сложный случай с подростковой депрессией и возможным ПТСР, и к большинству из них очередь была расписана на полгода вперед. Оливия не могла ждать полгода. Шейн не стал бы ждать полгода. Взгляд Дианы упал на край стола, где на идеально чистой поверхности лежала черная матовая визитка. Она не выбросила ее тогда, после первого визита Шейна, словно предчувствуя, что этот черный прямоугольник еще сыграет свою роль. Диана протянула руку и взяла визитку. Плотный картон был приятным на ощупь, бархатистым, дорогим. Буквы, выдавленные в материале, ловили отблески света от настольной лампы. Шейн Холланд. Она провела большим пальцем по его имени, чувствуя шероховатость тиснения. Она обещала себе не брать этот случай. Она не хотела иметь ничего общего с этим мужчиной, который врывался в ее жизнь как ураган, разрушая ее тщательно выстроенное равновесие. Он был слишком громким, агрессивным и... слишком живым. Он был всем тем, от чего она бежала последние два года. Но она не могла бросить девочку. Не могла позволить Оливии исчезнуть в темноте, как когда-то исчезла Анна. И она знала, что Джозеф никогда себе этого не простит. Диана глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух с трудом проходит в легкие. Ей придется самой войти в эту реку. Ей придется стать тем буфером, который примет на себя удар агрессии Шейна и боль Оливии. Она достала телефон, набрала номер, указанный на визитке, и нажала кнопку вызова, слушая длинные гудки в трубке. Ее сердце билось ровно, но где-то в глубине души, там, где еще оставались незажившие шрамы, шевельнулось предчувствие надвигающейся бури.