Гоняясь за тобой

Следующие несколько часов в квартире Клары стояла тишина, нарушаемая только шелестом бумаг и мерным тиканьем часов. Они разложили всё, что удалось собрать Кате: фотографии, распечатки, отчёты. Каждая улика, каждый протокол изучались под лупой скепсиса и отчаяния. Чем больше Клара вглядывалась, тем очевиднее становилось: картина обвинения была слишком последовательной, чтобы быть правдой. Временные метки подходили друг к другу с неестественной, почти математической точностью. Свидетели описывали Славу одинаковыми, заученными фразами. Само дело напоминало не живое расследование, а аккуратно собранный пазл, где все детали были чуть подпилены, чтобы идеально встать на свои места. Её разум, отточенный на чертежах и логике, всё больше отказывался принимать эту кривую прямолинейность. — Он не мог так всё продумать, — наконец выдохнула она, откидываясь на спинку стула. — Это не его почерк. Он хаотичный. Гениальный в своей хаотичности, а это — чья-то холодная, чистая схема. Катя печально кивнула, перебирая листки. — Это доказывает подставу, Клар, но не доказывает, где он был в тот самый час. — Она потянулась к распечатке графика работы бара. — Вот. В ночь убийства Ани его смены не было. Его алиби на этот час отсутствует. Даже если он был в «Гараже» днём раньше, это ничего не отменяет. Горькая логика ударила Клару, как обухом. Даже если метка свежая, даже если ДНК на платье могло появиться иначе… Он пропал на три часа в ночь убийства. Это было чёрной дырой, куда проваливались всё её надежды. Катя опустила руки на стол, её плечи ссутулились. — Без этого звена… Мы не сдвинем с места следствие. Им нужна не правда, а законченная картина, и она у них есть. В комнате повисла тяжёлая, безнадёжная тишина. Клара сидела, уставившись в одну точку на столе, чувствуя, как последние силы покидают её. Её взгляд, пустой и усталый, скользнул по комнате, упал на кухонный гарнитур, и зацепился. На нём, в простой стеклянной банке с водой, стояли ромашки. Те самые, полевые, чуть повядшие уже. Те, что он принёс ей в последний раз, когда всё ещё было… Если не хорошо, то хотя бы возможно. В её голове, будто от щелчка выключателя, сложился пазл. Она резко вскочила со стула, так что он с грохотом отъехал назад. — Я знаю, где он был! — её голос прозвучал резко, с металлической нотой, которую Катя не слышала от неё уже очень давно. — Где?! — полицейская вскинула голову и в её глазах вспыхнула искра. — У кого-то?! Он был у кого-то?! — Нет! — Клара уже мчалась к шкафу, на ходу стаскивая с себя домашний халат. — Нам нужно найти это место! На улице уже давно стоял день. Они просидели над бумагами почти пол выходного Кати. Вынужденная участница действа, всё ещё сидя за столом, смотрела вслед Кларе в полном недоумении. — Какое место?! О чём ты?! Клара спешно расчёсывала волосы, одновременно натягивая джинсы. — Клумбу! В Нижнем Бутово! — Чего?! — Катя замерла с открытым ртом. Взаимосвязь ускользала от неё, но потом её взгляд машинально упал на те самые ромашки. Сознание щёлкнуло: цветы, Слава, Бутово. — В Нижнем Бутово могут вообще отсутствовать камеры. Это же окраина, — осторожно начала она, ещё не веря. — Да и с чего ты решила, что он собирал их именно там? Может, купил у бабки у метро? — Потому что каждый раз, когда папа натравливал на него полицию за хулиганство и ещё какую-то ерунду, — Клара болтала, на ходу запихивая футболку в джинсы, — Слава шутил, что патруль приехал за ним специально из самой задницы мира! Он всегда говорил: «В Нижнем Бутово самые наглые ромашки, куколка, они растут прямо против правил»! Он всегда, Кать, всегда рвал их там! В безумной спешке, она уделила пару минут и подошла к своему букету. Коснувшись лепестка с бережностью, точно воображая не их, а лицо дарителя, она тихо добавила: — Говорил, что они там особенные. Настоящие, как я. Катя медленно поднялась. Логика, хрупкая, как стебелёк ромашки, но всё же логика, начала выстраиваться. — Но камер на обычной улице, на пустыре… — Я знаю, что их, скорее всего, нет! — перебила её Клара, уже хватая с вешалки куртку. Глаза её горели яростной, почти лихорадочной решимостью. — Но есть соседи! Есть окна, выходящие на ту сторону! И есть, — она сделала паузу, вглядываясь в Катю, — Автомобили! С видеорегистраторами! Мы должны найти хоть одну машину, которая была там в ту ночь! Хоть тень или  отсвет! Эта мысль, такая простая и такая отчаянная, словно вдохнула жизнь в обеих. Это уже не попытка опровергнуть ложные улики. Это попытка найти настоящую. Пусть шанс один на миллион, но это шанс. Катя резко кивнула, её профессиональный азарт проснулся. — Допустим. Нужно определить точное место, точное время. Обойти все парковки в радиусе… Да чёрт, это хоть какая-то зацепка! Они, как в ускоренной съёмке, завершили сборы. Клара натянула кроссовки, не завязывая шнурков. Катя схватила папку и сунула в рюкзак. У двери они столкнулись, спешно надевая куртки. — Ты уверена, что помнишь, где именно? — спросила Катя, уже поворачивая ключ в замке. — Нет, — честно ответила Клара, хватаясь за ручку двери в подъезд. — Но я смогу разобрать, ведь идеально помню вид из того окна, где он жил. Как забыть место, где ты впервые коснулась рая и влюбилась до безумия?! Они дёрнули дверь, готовясь совершить прыжок в неизвестность Нижнего Бутово, но вместо свободы уткнулись в преграду. Массивную, пахнущую дорогим парфюмом и властью преграду. В дверном проёме, словно ожившее изваяние из гранита, стоял Олег Иванович. Он окинул дочь тяжёлым взглядом, задержавшись на её лице дольше обычного. Презрение в его глазах боролось с искренним изумлением: со вчерашнего инцидента «больная» не просто воскресла, а, судя по бешеному блеску в глазах, готовилась к захвату мира. — А я, признаться, желал посетить несчастную страдалицу, — процедил он, преграждая путь. — Вижу, чудодейственное исцеление наступило раньше, чем я выписал чек психоаналитику. — Если ищешь несчастных, папа, поищи их в городской больнице, — сухо бросила Клара, поправляя сумку на плече. Она стояла так близко к нему, что казалось, ещё пойдёт на таран прямо через его выглаженный пиджак. Олег Иванович перевёл взгляд на Катю. Его брови поползли вверх, когда он заметил маркировку на куртке. Полицейская форма вызвала у него лишь брезгливую усмешку. — И куда это вы, девоньки, в таком остервенении мчитесь? — спросил он, нарочито медленно. Клара, не опуская глаз, выпалила: — В Нижнее Бутово. Искать поляну с ромашками. Отец медленно моргнул, его лицо выразило полное недопонимание. — Повтори, пожалуйста. Безо всяких твоих… Аллегорий. — В Нижнее Бутово. Искать поляну. С ромашками, — отчеканила Клара, как диктор, объявляющий маршрут поезда. Отец на мгновение потерял дар речи. Он медленно повторил по буквам, словно пробовал это географическое недоразумение на вкус. Катя в этот момент нервно сжала губы и уставилась в стену, всем своим видом транслируя: «Да, я сама в шоке, мы ищем ромашки, не спрашивайте». — Я думал, — начал отец, и его голос стал тише, опаснее, — Мы уже прошли этап детского непонимания. Полагал, что ты осознала — стоит прекратить это самоубийственное дело оправдывать виноватого. — Виноватого оправдывать не нужно, тут я с тобой согласна, — Клара выпрямилась, став выше на пару сантиметров. — А Славу я оправдаю! Отец фыркнул, его терпение лопнуло. — Ты слепа от этой своей… Болезненной привязанности! Он морочит тебе голову даже из-за решётки! — Да я в порядке только, когда он рядом! — Клара почти пропела это, дерзко вскинув подбородок. Олег Иванович неприятно загудел, как трансформаторная будка. — Хватит цирка! Иди на работу, Клара! Живо! — Я уволилась вчера, — с лёгкость напомнила она, будто приняла самое лучшее решение в своей жизни. — Или у тебя от избытка власти память начала давать сбои? — Ты не можешь так просто поступить! — его лицо начало багроветь. — Поступила. Вот, что-что, а заявление об уходе я уже туда направила. Лицо Олега Ивановича исказилось в гримасе чистого, беспомощного гнева. Он потерял ещё один рычаг давления. — Ты же потом сама об этом пожалеешь! Я ни копейки тебе больше не дам! Живи, на что хочешь! — Так я же вчера сказала: хорошо, забирай! — Клара развела руками, изображая полное безразличие. — Эти решения по-прежнему в силе. — Я тебя из квартиры выселю! — прогремел он, ткнув пальцем в пол. — Бога ради! — воскликнула она с почти театральным пафосом. — Можешь собрать мои вещи и выставить в коридор, я потом заберу. Катя, — она обернулась к подруге, — Ты пустишь меня к себе пожить? Катя, которая до этого пыталась слиться с обоями, вздрогнула. Она быстро прикинула площадь своей «однушки» и горы брендовой одежды Клары. — Ну, так-то да... Но... Я не уверена, что у меня влезет всё твоё богатство… — Без вещей! — быстро уточнила Клара. Катя выдохнула с облегчением. — Тогда да. Точняк можно. Клара кивнула, словно только что подписала важный дипломатический договор. Затем она сделала шаг назад, к кухне, и вернулась, держа в руках тот самый уже пожухлый букет ромашек в банке. Она бережно вынула их, стряхнула капли воды на паркет, не обращая внимания на взгляд отца. — Самое ценное я заберу. — Идёшь возлагать их на могилу вашей любви? — язвительно спросил отец. Клара повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул не привычный огонь протеста, а что-то новое — спокойная, почти королевская уверенность. — Скорее, готова надеть их, как корону. Своей собственной силы. Она протянула цветы Кате. — Ты умеешь плести венки? — Ну, в теории… На практике у меня, как правило, получается не венец, а невнятный сноп, — пробормотала Катя, неловко перехватывая охапку цветов. — Слушай, а может, будем использовать его как скипетр? Так статуснее! — Да, скипетр — это отлично! — Клара победно улыбнулась. Отец наблюдал за этим дурацким, абсурдным спектаклем, и его лицо выражало смесь брезгливости и полного непонимания. Для него дочь вела себя как обиженный ребёнок, устраивающий истерику с картонным мечом. — Как скажешь, милая, — процедил он, отступая от двери, наконец открывая им путь. — Но не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Предупреждал, — бросила ему Клара на прощание, уже выскальзывая в подъезд. — Но, видишь ли, это ничего не изменит. Они вылетели из квартиры, легче пробки от шампанского. Катя на ходу, из вежливости, бросила через плечо: «До свидания, Олег Иванович!», — и помчалась следом, едва поспевая за стремительной фигурой подруги. Для Кати это был чистый, восхитительный шок. Кларина решимость будто увеличилась в размерах, стала плотнее, мощнее. В этой девушке, несущейся по лестнице с букетом полевых цветов вместо оружия, она снова увидела ту самую, чья ярость и сила в первый день чуть не сломала решётку в полицейском участке. Только теперь эта сила была не разрушительной, а сфокусированной, и этот контраст между абсурдностью миссии («ищем ромашки для алиби!») и стальной серьёзностью в глазах Клары был одновременно смешным и потрясающе воодушевляющим. — Слушай, — выдохнула Катя, когда двери подъезда закрылись. — Скипетр из Бутовских ромашек — это, конечно, мощный оберег от здравого смысла, но мне нравится! Клара лишь поправила забинтованную руку и повернулась в сторону метро. — Здравый смысл нам сегодня не поможет. Нам нужно чудо и видеорегистратор какого-нибудь сонного соседа. Сейчас они остро нуждались в камере, ведь они были самыми честными и часто случайными свидетелями. Очень жаль, что сам Слава отыскал себе более правдоподобную улику, на которую возложил всю ответственность за своё изувеченное сердце. Когда Славу хватала полиция, он оставался пугающе спокойным. На его запястьях защёлкнулись наручники, но он лишь криво усмехнулся, глядя в глаза следователю. В голове была одна мысль: «Олег Иванович, старик, ну это уже перебор». Он был уверен, что это очередной «подарок» от будущего тестя — акт устрашения за разбитые окна или разграбленные клумбы. Очевидная нелюбовь, к которой он уже привык. Он слушал сухие слова обвинения с насмешкой, едва сдерживая зевок, пока они не подошли к Кларе. Вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Когда он слышал, как в воздухе зловеще затрещал шокер, Слава понял — правила игры изменились. Дикий страх выгнал непосредственность из тела, не успев даже с тем попрощаться. Задержание резко заимело серьёзность. При простом хулиганстве так не бывает. Да и, тем более, Олег Иванович ни за что бы ни позволил своим цепным псам так обращаться с единственной дочерью. Дальнейшее превратилось в липкий, суматошный кошмар. В допросной Слава сидел, словно каменное изваяние. Он отказывался говорить, лишь методично, с упёртостью приговорённого, твердил одно: «Я этого не делал». Но правила игры изменились бесповоротно. Полиция давила серьёзно, профессионально и безжалостно. Слава кожей чувствовал, как сгущается воздух в тесной комнате: на него напирали, перехватывали дыхание вопросами-ударами, не давая ни секунды на раздумья. Он понимал, что перед ним сидят далеко не те ребята, с которыми он расслабленно курил сигаретку при задержании, пока ждал Клару, и надеялся, что это просто дурацкий розыгрыш её отца. Те, «уличные», были декорацией. Эти же ребята в кабинете — настоящие церберы системы. Глядя в их пустые, оловянные глаза, Слава не сомневался: они бы сейчас заставили его эту сигарету проглотить вместе с фильтром, лишь бы выбить нужные показания. В их арсенале не было шуток про «папину дочку», там была только холодная техника ломки человека. Когда в участке появилась Клара, когда он услышал её истошные крики и звуки борьбы в коридоре, его спокойствие рассыпалось в пыль. Каждый её шаг в этом месте приближал её к пропасти. Слава слышал, как она бьётся за него, как вступает в рукопашную с целым отделом, и сердце его сжималось от невыносимой боли. Впервые в жизни он искренне, до дрожи в коленях молился о появлении Олега Ивановича. Пусть заберёт её. Пусть ударит, унизит, закроет в своей золотой клетке под десятью замками. Слава готов был стерпеть любую ненависть тестя, лишь бы Клара была в безопасности от этого смрада, от этих регистраторов и запаха казённой жестокости. Когда в дверях наконец возник Олег Иванович, Слава впервые в жизни обрадовался его появлению. Спасение. Отец вытолкал дочь в машину почти грубо, но в этом жесте была не злоба, а отчаянная необходимость — выгнать её из зоны поражения любой ценой. Как только дверь полицейского участка хлопнула, Олег Иванович возвратился и сел перед капитаном Медведевым. Он потребовал озвучить обвинения по-взрослому. Слава слышал, как тот молчаливо слушал, временами монотонно, задавая вопросы, на которые не было ответов. Улавливая только шёпот, он выжидал, когда суровый богатей устроит ему показательную порку. «Вот где тебе и место, гнида. Держись подальше от моей дочери». Но всё пошло иначе. Завершив диалог, он подошёл к его решётке очень близко. Заключённый встал, дожидаясь горьких реплик с унижением, но гость его удивил. — Ты это сделал? Не «признавайся», не «я тебя предупреждал», только: ты это сделал? Голос был лишён привычной ядовитой нотки. В нём звучала усталость? Недоверие к происходящему? Слава не стал паясничать. Он поднял глаза, честные, злые, измученные, и повторил то же самое, что говорил следователям. Тогда в глазах Олега Ивановича Слава увидел не привычную ненависть, а замешательство. Мужчина смотрел на него так, будто пытался сложить два плюс два и получал пять. Отец Клары, при всей своей жёсткости, не был дураком. Он годами насылал на этого мальчишку наряды за «акты любви»: за цветы, сорванные с муниципальных клумб, за песни под окнами, за дерзость. Он знал его как влюблённого дурака, архитектора-идеалиста, но никак не хладнокровного убийцу. Это не укладывалось в его картину мира. На мгновение показалось, что старик сейчас встанет, развернётся к следователям и рявкнет: «Идём отсюда. Это бред сивой кобылы». Олег Иванович даже мысленно уже потянулся к этому решению. Внутри него всё восставало против этой абсурдной картинки. Да, этот мальчишка был приставучим, досадливым, вечно путающимся под ногами — явно не та партия, которую он мечтал видеть рядом со своей дочерью. Но какой, к чёрту, труп?! В его внутреннем монологе, который он никогда не произнесёт вслух, проносились обрывки: Он же придурковатый романтик! Он цветы воровал! Он сам пару раз трупом не стал, пока по её карнизам и водосточным трубам лазил, как последний кот! В голове, точно колокол, билось одно и то же: ОН?! Тот самый, что краснел, когда его называли парнем Клары? Тот, что мог часами говорить о каких-то дурацких колоннах и арках? Тот, чьи глаза тускнели, когда Клара отстранялась, и загорались, когда она просто брала у него стакан? Да, идиот. Упрямый, несуразный, неправильный. Но он точно не должен сидеть в тюрьме за то, чего не мог совершить. Олег Иванович знал людей. Знавал и подлецов, и карьеристов, и тихих садистов в дорогих костюмах. Такие, как этот мальчишка, не из этой породы. Они не способны на такое. Их злость горячая, кричащая, ломающая стулья. Не холодная, расчётливая, укладывающая тело в пластиковый мешок. Их разрушения громкие, заметные, с кровью из собственных кулаков. Не тихие, подлые, в тёмном переулке. Это знание, почти интуитивное понимание природы Славы на секунду перевесило всё: и раздражение, и классовое презрение, и желание просто стереть эту проблему с горизонта. На лице Олега Ивановича мелькнула настоящая, неприкрытая растерянность человека, столкнувшегося с алгеброй, которая отказывается подчиняться проверенной братии. Но длилось это лишь мгновение. Стоило ему открыть рот, чтобы выразить этот протест, как перед ним возникла фотография с камер наблюдения у клуба Кузьмича. Этот кадр стал той самой трещиной в фундаменте, которая обрушила всё здание его веры. Факт, что Слава вошёл в логово к монстру, перечеркнул все его «он не такой». — Ты заигрался, щенок, — выдохнул Олег Иванович, и замешательство в его глазах сменилось привычным холодом. — Ты полез туда, где съедают таких, как ты. Старый, как мир, инстинкт отца «лучше перебдеть» накрыл собой эту хрупкую вспышку здравого смысла. Ему необходимо защитить свою любимую даже ценой ошибки в отношении чужого. Тот внутренний спор он проиграл сам себе, даже не начав его по-настоящему. Версия о сотрудничестве с криминалом из-за долгов показалась отцу Клары слишком логичной, чтобы её игнорировать. Он принял её как щит: если парень связался с подонками, значит, он опасен для его дочери. Неважно, убивал он ту девушку или нет. Его нужно стереть из жизни Клары. Слава же, глядя на то, как изменилось лицо Олега Ивановича, лишь крепче сцепил зубы. Он видел в этом хладнокровный расчёт: старик сам подставил, сам «удивился», сам и засадит. Настоящий злодей в этой комнате, по мнению Славы, только что закончил свою партию. Он не знал, что Олег Иванович просто пытается спасти его «Куколку», и считал его архитектором своего ада. Что ж, тот, кто его на самом деле выстраивал, его версию поддержал с радостью. Когда Кузьмича привели в камеру, он поприветствовал Славу возгласами, точно старого собутыльника после долгой разлуки. Тот в ответ лишь сухо кивнул, всем видом показывая, что не в настроении. Но Кузьмича было не остановить. Он трепался, балагурил, делился «новостями» об их общем «заведении», будто Слава был там своим парнем, а не случайным грузчиком на один раз. Он слушал в пол-уха. Ему было плевать на клуб, на Кузьмича и на весь этот мир, но ровно до того момента, пока Кузьмич не начал рассказывать о «постоянной клиентке». — Сладкая такая, милая... Кукла, понимаешь? — Кузьмич причмокнул губами, и в этом звуке было столько склизкой пошлости, что Славу передёрнуло. — Вернулась сегодня. Отрабатывает похлеще моих штатных девок. Умудряется окучить чуть ли не всех гостей за вечер. Слава поначалу отнёсся к этому с холодным презрением. Бред пьяного ублюдка.  Тогда Кузьмич, будто вскользь, заявил с придыханием: — А я и не ожидал такой гибкости от дочери самого Олега Ивановича, честно. Славу переклинило. Ужас, холодный и резкий, как удар ножом в солнечное сплетение, вытеснил всё остальное. А Кузьмич уже добавлял огня, крича через дверь камеры конвоирам что-то похабное про «ту куклу Смирнову». Он издевался над ней, но каждый удар словом бил и по Славе. Тому начало мерещиться, что само имя «Куколка», его тайное, нежное прозвище, теперь звучит в этих стенах, загрязняясь, покрываясь липкой плёнкой гадости. Что прямое её имя теперь навеки связано с этим вонючим подвалом и похабным смехом. Кузьмич, сидя в противоположной камере, уже перешёл на задушевный тон. Он проникал в душу, притворно возмущался несправедливостью к Славе, радовался, что тот уже возложил вину на отца Клары. Плавно и искусно он начал подкладывать свою версию. Версию, где Клара — шлюха, которой надоел «недалёкий малявка» Слава, и которая сама рвалась в клуб. Он перевирал строки из её писем. Те самые, где она восхищалась его талантом, его умом. Он брал их, выворачивая в унижения. Всё, что она возвеличивала, он опускал в грязь, создавая для Славы альтернативную реальность: его сажают не просто так. Его сажают они — испорченные, богатые гады. Те, для которых он — игрушка, а Клара — не фарфоровая куколка, а надувная. Общая. Слава даже думать о таком не хотел. Он верил в неё всем сердцем, но змеиный шёпот находил трещины: — А ты посмотри на её метку. Она красноречивее всех моих слов. Жуткая, гадкая ревность сделала своё дело. В воображении Славы вспыхнули кадры: Клара целует кого-то другого, Клара смеётся в объятиях богатого ублюдка и не убегает, как убегала от него. Эта мысленная картинка жгла изнутри хуже любого обвинения в убийстве, и именно она, эта тёмная, иррациональная ярость, заставила его в той камере с Кларой переступить черту. Он сорвал с неё пиджак. Совершил то грубое, грязное действие, на которое он никогда бы не решился, будь спокоен. Их встреча в комнате для допросов стала пиком столкновения двух испорченных вселенных: её, купившей свидание, чтобы обвинить его в страшном, и его, нарушившего её границы, чтобы доказать её падение. Когда Клара, рыдая, покинула участок, Кузьмич ликовал. Слава вернулся в камеру опустошённым, будто ему вынесли смертный приговор, но «союзник» уже был тут как тут: — Не бойся, мы отомстим. Отомстим за то, что такие, как они, плюют на таких, как мы. Получим свою моральную компенсацию. Идея мести — да, она угодила Славе в тот момент. Но план... — Нет. — Это будет безопасно. Просто возьмём то, что нам причитается. — Я не буду держать Клару в плену! — вырвалось у него, и сердце содрогнулось от ужаса даже при этой мысли. Она могла быть лгуньей, предательницей, но это был уже совсем другой ад. Новый, невообразимый уровень жестокости. Слава на мгновение прикрыл глаза, и воображение, отравленное словами Кузьмича, подсунуло ему картинку, от которой стало физически трудно дышать. Он видит, как его собственная рука, та самая, что неловко дарила ромашки, что чертила линии для их общего будущего на пыльных стёклах, что с такой невыносимой нежностью вынимала серёжку из её воспалённой кожи, тянется к ключу. Или к задвижке. Или просто захлопывает створку с тихим, но окончательным щелчком. Звук этот отдаётся в его черепе оглушительным грохотом. С таким грохотом даже гробы в могилу не опускаются! А за дверью — она. Не абстрактная «жертва» или «заложница». Клара. Та, чей смех был для него самым чистым звуком на свете. Чьи слёзы он клялся никогда больше не видеть. Чьё дыхание он ловил, когда она засыпала рядом, благодарный просто за эту возможность. Он представил её лицо, испуганное, непонимающее, бледное, там, за порогом. Он. Своими руками. Человек, который раньше готов был выгрызть зубами лишний метр пространства, чтобы ей было просторнее дышать, теперь должен был стать её тюремщиком. Ограничить ей воздух. Сжать её жизнь до размеров четырёх стен. Он своими руками совершает акт главного предательства. Не просто причиняет боль, а отнимает саму её суть. Он становится не защитником, а тюремщиком. Не тем, кто спасает, а тем, кто заключает в ту самую золотую клетку, от которой когда-то мечтал её освободить. От этой картины его сердце не просто содрогнулось. Оно разорвалось пополам с тихим, внутренним хрустом. Это хуже, чем верить в её измену. Хуже, чем ненавидеть. Это значило сломать самого себя, превратиться в того самого монстра, которым её отец его даже посчитать бы никогда не подумал. Ад, выдуманный специально для него: быть палачом того единственного света, что он знал. — Нет, — повторил он, и его голос дрогнул. — Я не стану её запирать. Никогда. Он не соглашался. Отрекался до последнего, но когда в участок ворвались «товарищи» Кузьмича и, схватив Славу за шиворот, выволокли на свободу, его мнение уже никто не спрашивал. Нахал говорил размашисто, уверенно, строя из него такого же мстителя, соучастника по умолчанию. Вынужденно освобождённый, он поверил в его блажь о том, что он тоже пошёл против закона. Потому в этом хаосе, под гул адреналина и рёв двигателей, Слава и сам начал в это верить. Якобы он согласился. Но он не соглашался. Он мог бы это точно сказать. Даже сейчас, уже на воле, он был не «за». Он про дачу вспомнил и предложил её не как логово для плена, а как место, куда она придёт. Где он сможет наконец ей всё объяснить, выговориться, докричаться. Но его сознание, как и сознание Клары прежде, теперь работали друг против друга, в разных, нестыкующихся реальностях. Слава был «не за», когда Лиза пришла на квартиру к Виталику. Был «не за», когда они ехали к лесу. И уж точно он был против, когда дом-хранитель их совместных воспоминаний заполнился людьми Кузьмича, воняющими дешёвым табаком и агрессией. Кузьмич обосновывал всё логично: «волки» — для защиты от полиции, глушилки и взлом камер — чтобы их не нашли. Слава пребывал в полуосознанном состоянии, почти не контролируя реальность. Его гложило будущее предательство, и потому он слепо относился к его подготовке. Смущало сильно, разве что, одно — его почти не впускали в их с Кларой спальню, где они провели ночь, вынужденные делить постель, потому что дом топился плохо. Он думал, там просто готовят «безопасное место»: стелют поролон, забивают окна. Надо же как-то скрываться. Славе стоило бы думать лучше. Стоило бы попытаться помочь донести тот второй пакет Кузьмича. Ведь помимо украденных писем, являющихся сокровищем Славы, у Кузьмича были свои богатства. Инструменты осквернителя. Он жаждал воспользоваться всеми без разбора, чтобы не просто сломать, а окончательно, с особым цинизмом убить своего «соратника» и его куколку. Растоптать, разрушить, обратить в пыль. Сделать всё, чтобы невероятно ясный и аккуратный чертёж их отношений, который они годами обводили зелёными ручками, покрылся кровью, а после обратился в пепел.