Гоняясь за тобой

Травмпункт встретил Клару запахом хлорки и ослепительно-белым кафелем. Боль в руке стала тупой, пульсирующей, но она почти не замечала её. Пока врач аккуратно обрабатывал рваные края раны, накладывая швы, Клара смотрела в окно на серую сетку дождя. Отец звонил трижды — она сбрасывала. Ей было плевать на его гнев, на его запреты и на то, что «шрам испортит её вид». Внутри неё всё уже давно было изуродовано гораздо сильнее. — Перевязки через день, мочить нельзя, — монотонно бубнил врач, подрезая бинт. — Если поднимется температура, немедленно к нам. Клара кивнула, не слушая. Она чувствовала себя манекеном, в который вкололи слишком много обезболивающего. Дома, в темноте своей квартиры, её ждал неожиданный гость. Катя стояла у двери, пряча под курткой с полицейскими нашивками какую-то папку. — Что ты тут делаешь? — голос Клары прозвучал тускло, без интереса. — Разве не должны искать сбежавших виновников? — Сейчас единственный вариант — отследить их путь по камерам. А с этим беда — несколько пустых тропинок в районе участка, — ответила Катя, её взгляд скользнул по бледному, опустошённому лицу подруги. — Знали, как идти. Видимо, давно готовились, — пробормотала Клара, уже входя в квартиру. Она оставила дверь открытой на самую маленькую щель, не приглашая, почти отталкивая. Она не хотела больше связываться с этим делом. Ни с каким делом. Хотела, чтобы всё кончилось. Катя почти вползла следом, проскользнув в щель. — Клара, давай поговорим… — А давай не будем! — она резко развернулась, и в глазах её на миг вспыхнуло прежнее пламя. — У меня нет дополнительной нервной системы, чтобы переживать, куда этот убийца пошёл со своим напарником! — А если они, например, не напарники?! — Товарищи, коллеги, подруги по парте — хоть кто! — Клара почти кричала. Таблетки притупили физическую боль, но ярость всё равно рвалась наружу. — Я знаю точно, что они виноваты, потому что невинные не бегут, Катя! Не скрываются в ночи с теми, кто только что пытался задушить твою, — она осеклась. Клара почти кричала, но в её памяти, поверх этого крика, с жестокой чёткостью встала другая картина. Не побег в ночи, а тихая камера и его лицо в сантиметре от её раны. Она вспомнила, как он сидел за её спиной, его грудь была тёплой опорой, а руки кощунственно нежными и уверенными. Он вынимал серёжку, но смотрел не на рану. Его взгляд был прикован к её лицу, к её сжатым от боли губам, к её ресницам, влажным от слёз, и в его тёмных, почти чёрных глазах не было ярости или отвращения к её «падению». Там было что-то гораздо хуже. Он смотрел на неё с таким глубоким, невыносимым разочарованием, точно она предала его самым страшным, немыслимым образом. Не просто обманула или соврала, а взяла и разбила единственную, хрупкую, святую вещь, в которую он верил. Его взгляд говорил: «Я берёг тебя как хрусталь. Я разрешал тебе быть холодной, разрешал не чувствовать, нёс эту боль за двоих. А ты... Ты оказалась сделана из дешёвого, грязного стекла, и тебя кто-то уже разбил и собрал, как попало». Это был взгляд человека, который видел не метку «Гаража» на её коже. Он видел осквернение своего храма. В этом взгляде было столько личной, сокрушительной боли, что в тот миг ей стало ясно — для него её визит в тот клуб был не проступком. Это было изменой. Изменой ему, его вере, их... Чему-то, что, как она теперь понимала, он один всё это время считал нерушимым. Именно поэтому его последующее «Вставай. Иди. Всё кончено» прозвучало не как злость, а как приговор. Не ей как соучастнице или шлюхе, а их двоим. Всему, что могло бы быть. Он хоронил не её репутацию — он хоронил свою версию их будущего. То будущее, которое она, по его взгляду, так подло и грязно растоптала, даже не подозревая о его существовании. Это воспоминание ударило её с новой силой сейчас, когда она кричала о его вине, потому что в нём не было лица убийцы или предателя. Там было лицо жертвы. Жертвы её собственного, пусть и невольного, падения. Эта мысль — что даже в момент их самого страшного разрыва он страдал не от злости, а от преданной веры, — заставляла её сейчас замолчать на полуслове, давясь собственным обвинительным пылом. — Послушай, Клара, — Катя сделала шаг вперёд, осторожно, как к раненому зверю. — Ты же уверена, что это — не он? Хозяйка фыркнула, без сил подойдя к холодильнику и взяв пустую бутылку воды. Она попыталась открутить крышку дрожащими пальцами, не смогла, поэтому прижала холодное стекло ко лбу. — Мою уверенность нельзя считать за доказательство и к делу её не пришьёшь, — прошептала она, глядя в пустоту. — К тому же, она уже сгнила. Вместе с остатками мозга. — А если я её тебе верну? Клара замерла. Бутылка со стуком опустилась на столешницу. — У тебя есть личность другого убийцы? — Нет, но у меня есть вполне вероятные доказательства, говорящие, что Слава ни при чём. — Вполне вероятные? — Клара горько усмехнулась. — Полагаться на сто процентов нельзя... — Нельзя… — Тогда не внушай мне надежду, Катя. Это жестоко. — Неужели ты даже не ухватишься за соломинку?! — в голосе Кати прорвалось отчаяние. — Ты думаешь, у меня что-то осталось от сердца, чтобы ухватиться? — крикнула Клара, и её голос надломился. — Оно там, в камере, с ним и осталось! Растоптано! Полицейская замерла, потом глубоко вздохнула. — Даже если осталась щепотка… Даже если бы я полагалась только на один процент… Та девочка, которую я встретила в первый день, выслушала бы. Клара замолчала, и в этой тишине, казалось, физически материализовалась тень той самой «другой» Клары. Той, которая не сидела сейчас в оцепенении, пытаясь найти забвение в пустой бутылке, а была живым воплощением ярости и преданности. Она видела ту Клару, которая, обезумев от несправедливости, едва не бросилась в драку с полицейским десантом, когда Славу уводили в наручниках. Она помнила холодный блеск шокера у своего лица и тот момент, когда Слава крикнул ей: «Клара, стой! », спасая её от неминуемого ареста. Она вспомнила, как штурмовала полицейский участок, врываясь в кабинеты и вступая в словесную перепалку с каждым служивым, кто попадался на пути. Её голос звенел от ярости, она требовала ответов, — и в итоге её, вконец измотавшую всех своей назойливостью, просто приковали к стулу, чтобы она замолчала хотя бы на час. Она вспомнила себя, когда собственный отец запер её под домашний арест, лишив телефона, интернета и денег, только бы она перестала «позорить семью» и лезть в это грязное дело. Но она не сдалась. Она, привыкшая к шёлку и золочёной лепнине высоток, добровольно спустилась в самый ад — в клуб Кузьмича, пробираясь сквозь липкий страх и отвращение. Она рисковала всем, была готова к любым унижениям, лишь бы найти хоть одно свидетельство того, что нога Славы никогда не ступала в это логово по доброй воле. И вот этой-то девочке Катя бы никогда не сказала «выслушай меня», потому что та девочка не просто выслушала бы. Она бы вырвала папку из рук, глаза её загорелись бы не надеждой, а яростной, непоколебимой уверенностью! Она бы уже неслась куда-то, строя планы, звоня всем, ломая барьеры! Та девочка никогда бы не поверила в его виновность. Даже если бы ей показали видео. Даже если бы он сам, под пытками, в этом признался. Она бы искала подставу, гипноз, ложные воспоминания — что угодно, только не согласилась бы с тем, что её Слава — убийца. Клара молчала. Тишина в квартире стала такой тяжёлой, что казалось, стены вот-вот затрещат. Она вспомнила его розовую рубашку, его руки на карнизе, его «Куколку». Один процент. Стоит ли этот процент новой порции боли? — Я не могу настаивать, что он не убивал Аню, — начала Катя, медленно доставая из-под куртки папку. — Но вот то, что в том гараже он был единожды, и, скорее всего, не по своей воле... Это я могу доказать. Она положила папку на стол. Это была не просьба. Это был мостик. Хрупкий, шаткий, протянутый над пропастью полного отчаяния. Клара, вся в швах и таблетках, с выжженной душой, медленно подняла на неё глаза. В них, в глубине зелёного отчаяния, дрогнула та самая, последняя, несгораемая щепотка. Щепотка той девушки, которая когда-то верила в чертежи и в правду. Она решалась не потому, что верила, а потому, что не могла поверить. Не могла смириться с картиной, где человек, только что совершивший хладнокровное убийство, приходит к ней, запачканный невидимой кровью, и дарит ей ромашки. Эти полевые, глупые, нежные цветы, которые он всегда дарил с таким видом, будто преподносит все сокровища мира. Эта нестыковка была единственным крючком, за который могло зацепиться её почти мёртвое сознание. Она обернулась, указала рукой на стул у кухонного стола. — Садись. Рассказывай. Катя, с облегчением выдохнув, открыла папку. В ней лежали не полицейские протоколы, а её собственные, аккуратные распечатки, схемы, фотографии. — Смотри, — она выложила на стол крупное фото метки на лопатке Славы, сделанное при медосвидетельствовании. — Дело в этой корочке. Организм уже начал регенерировать рану. Он бы не стал этого делать, носи он серьгу дольше хотя бы нескольких дней. Это реакция на свежее инородное тело. Она сравнила это с со свей раной, сделанной за неделю “до” и откуда она вытащила серёжку вчера. — У меня ране неделя, и она выглядит прогнувшейся. След виден, но не затягивается кровью, потому что организм уже привык к нахождению инородного тела, а его — нет. Макс говорит, что серёжка была в нём часа три-четыре. Максимум. — Макс до этого говорил, что моя рана быстро заживёт, — глухо заметила Клара, всё ещё цепляясь за скепсис как за якорь. — В конце концов, он — программист, — парировала Катя. — Это не его профиль. — Ты опять забыла, как это называется на самом деле? — издевалась слушательница. — Мой киберпреступник сказал, что серёжка была в нём максимум несколько часов, и он это знает наверняка! Помолчав, она сказала откуда. — Искусственный интеллект это подтвердил. — Приятно знать, что Chat GPT работает лучше наших судмедэкспертов и полиции, — иронизировала Клара. — Но сам факт имеет вес! — настаивала Катя. — Если Слава и был в «Гараже», то единожды, и ушёл почти сразу! Она переложила другую бумагу — скриншот с камеры, где виден был лишь край его куртки и часть лица, входящего в ворота. — Мы проверили тайм-коды. Есть подозрение, что запись обрезана и дата заменена. Видишь, тут внизу другая дата. Он был там за день до трагедии, а не в день убийства. Катя перелистнула страницу. Фотографии погибшей. — А теперь самое странное, — заговорила она, как Каневский из “Следствие вели”. — Аню застрелили. На её платье нашли ДНК Славы, но на самом теле — только синяки от падения. Она убрала фото убитой — в нём смысла ни йоты, и вытащила фото её тела со всеми зафиксированными ранениями. Анализы платья и медиков действительно противоречили друг другу. — В тех местах, где обнаружены следы Славы, кожа чистая. Ни кровоподтёков, ни следов захвата. — Что это значит? — голос Клары был едва слышным. — Это значит, что он трогал платье, а не девушку, — Катя вела рассказ, словно детективное шоу, пытаясь разбудить в Кларе хоть какой-то интерес к жизни. — Будто он переносил его или просто касался ткани. Клара слушала. Её взгляд был неподвижным, устремлённым в одну точку на столе. Она не оживала. Она была как зритель, где ведущая выкладывает факты за фактом, а разгадка всё не приходит. — Но почему он там был? — наконец спросила она. Голос её был плоским, лишённым эмоций. Чисто технический вопрос. — Зачем ему вообще нужно было приходить в это место и трогать это платье? Катя пожала плечами. Этого она не знала, ведь она и Славу не знала. Она надеялась, что это отыщет сама Клара, но чтобы это совершить ей стоило маленько отодвинуть нос от “он пошёл к Кузьмичу” и “убийство”. Ей стоило посмотреть в каждый день их жизни с самого начала странной дружбы, и увидеть ответ в разнице “почему нет?” И “нет, потому что не могу”. Воздух в «Гараже» был густым, тяжёлым и сладковато-приторным. Он въедался в лёгкие не кислородом, а испарениями дешёвого алкоголя, пота, химического дыма и чего-то ещё — острого, порошкообразного, что оседало на всём липкой пылью. Лиза стояла у края потёртого кожаного дивана, на котором полулёжа восседал Кузьмич. Её спина пылала огнём, но не метафорическим. Над левой лопаткой зияла свежая, рваная рана от ножа, с которой сочилась кровь, проступая сквозь тонкую ткань топа и застывая липкими полосами. Семь дней. Семь дней она расплачивалась за потерянную дозу. Не деньгами. Их у неё и так не было. Телом. Сегодняшний «клиент» был особенно изощрён: пьяный, с глазами маньяка, купивший её на всю ночь за сумму, которую Кузьмич счёл справедливой компенсацией. Он знал, что у того в кармане нож. Он видел, как тот таскал его по клубу, хвастаясь, и не остановил. Это было частью наказания. Лиза пыталась сидеть рядом с Кузьмичом, инстинктивно ища защиты у источника своей боли, но знала, что ей не разрешат. Она была товаром, который испортился, и теперь её испытывали на прочность. Это был седьмой рассвет, который она встречала в этом склепе. Лиза не помнила, когда ела в последний раз. Её сознание плавало в сером тумане боли. Кровь медленно стекала по руке, капая на грязный бетон, а она лишь бессильно прижимала локоть к боку, пытаясь унять дрожь. Впервые за всё время Кузьмич наблюдал, как она плачет. Не театрально, не для жалости, а тихо, почти беззвучно, от бессилия и невыносимой физической агонии. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с подтёками туши. Она буквально просила пощады. — Отпусти домой, — хрипела она. — К врачу. К нашему. Я знаю, ты платишь тому хирургу… Чтобы молчал. Пусть зашьёт… И всё. Никаких полицейских дел. Я молчок. Его это не трогало. Для него её слёзы были лишь физиологической жидкостью, вроде пота или слюны. — Ты мне много должна, Лизонька, — Кузьмич медленно затянулся сигарой, выпуская дым ей в лицо. — Дела идут туго, а ты разбрасываешься товаром. С чего мне быть добрым? Она еле стояла на ногах. Одной рукой судорожно прижимала к груди вторую. На предплечье зиял глубокий порез, из которого медленно, упрямо сочилась алая струйка, заливая пальцы и капая на грязный бетонный пол. Боль была всепоглощающей, тупой и острой одновременно, сводящей сознание к одной точке: выжить. Инстинкт самосохранения, доведённый до исступления болью, вытолкнул наружу то, что она хранила в самом дальнем углу памяти. Она не хотела подставлять Славу и Клару. Да, её глодала чёрная, кислая зависть, когда она видела их в баре. Таких цельных, таких глупо верящих в свою особенную связь, пока её собственная жизнь превращалась в кровавое месиво. Она злилась в баре, но намеренно вспоминать о них сейчас и тащить в этот ад… Нет, она не планировала. Просто всё так чудовищно наложилось: она встретила их. Этих сладких, наивных дурачков, прямо перед тем, как дверь в её личный ад захлопнулась с окончательным щелчком. Сейчас, когда Кузьмич развёл руками со словами: «Ну, предложи что-нибудь, а то терпение на исходе», — из её горла, помимо воли, вырвался истеричный, отчаянный вопль: — Я знаю парочку! Там очень богатая девочка! Она всё для парня сделает! Они… Они друг другу чрезвычайно необходимы! Она тараторила о привязанности, лихорадочно вспоминая детали: как Клара писала письма, как светилась, говоря о нём, как, по словам Лизы, готова и сейчас продать за него хоть обе почки. Это была ахинея, но это была её соломинка. Она знала их чувства и знала, как Клара относится к деньгам. Кузьмич фыркнул, его лицо исказила гримаса брезгливого веселья. «Нафталиновая история», — проворчал он. — Но у меня есть доказательства! — выкрикнула Лиза, цепляясь за последний шанс. — Я клянусь! Я докажу, что с неё можно содрать миллионы! Она не просто богатая! Она одержимая! Она отдаст всё, лишь бы он был в порядке! Ноги окончательно перестали её слушать. Мышцы превратились в вату, и только нечеловеческое усилие воли заставляло её не рухнуть лицом в окровавленную пыль прямо под ноги Кузьмичу. Она цеплялась пальцами за край стола, впиваясь ногтями в дерево так, что те трещали, лишь бы сохранить вертикальное положение. Время в «Гараже» текло не часами, а дозами, клиентами, ударами. Мир не просто плыл, а расползался по швам, как дешёвая ткань на её теле. Краски звучали фальшиво, голоса доносились, будто из-под воды, а собственное дыхание казалось чужим, прерывистым и слишком громким. Единственное, чего она жаждала всем своим израненным, отравленным существом, — оказаться за пределами. Не просто выйти. Вырваться. Глотнуть воздух, который не будет вонять потом, спермой, рвотой и едкой химической пылью. Увидеть свет, который не моргает разбитыми неоновыми трубками, а льётся с неба. Услышать тишину, не нарушаемую приглушёнными стонами за тонкими стенками и вечным, гулким техно-битом, который вбивался в виски, как тупой гвоздь. Ей казалось, что, если она проведёт здесь ещё хотя бы минуту, эта темнота прорастёт сквозь неё, заполнит поры кожи, вытеснит остатки души. Жажда выбраться на волю стала физической потребностью, сильнее жажды воды. Она была готова ползти на животе, выть, отдавать куски собственного тела — лишь бы увидеть полоску настоящего неба, не затянутого сигаретным дымом и грехами. Каждая клетка её тела кричала о побеге. Это была не мысль, а физиологический рефлекс, сильнее голода, сильнее боли. Рассказать про Клару и Славу было не просто предательством. Это был последний, отчаянный рывок зверя, попавшего в капкан и готового отгрызть себе лапу, лишь бы оказаться снаружи. Кузьмич грязно хмыкнул, подумал и махнул рукой. — Ладно. Принеси доказательства. До начала твоей смены. Не принесёшь… — он не договорил, но его взгляд скользнул по её ранам, и этого было достаточно. У неё было несколько часов. Лиза сорвалась с места, бормоча бессвязные благодарности, как раб милостивому господину. Она искренне верила, что спасается от казни. Не переодеваясь, накинув поверх окровавленного топа куртку, она побежала. Холодный уличный воздух показался ей раем. Дома её ждал душ, в котором она смывала не только грязь, но и прикосновения, и запах крови. Ей мерещилось, будто её кожа липкая, и она потратила весь флакон геля, только бы перестать внимать это. Завершив, она помчалась к подпольному хирургу. Он молча, без анестезии, зашил самые страшные раны. Лиза бежала, заботясь только о собственном выживании, отчаянно хватаясь за эту возможность. Мысль о том, что она предаёт единственных людей, которые относились к ней по-человечески, тонула в пульсирующей боли в спине. Только уже сидя перед старым картонным пакетом в своей каморке, она задумалась. Холодный ужас сковал внутренности. Она знала Кузьмича. Знала, что его мозг работает как мясорубка. Знала, что он — нездоровый псих. Он придумывал такое, что нормальному человеку не пришло бы в голову даже в самом лихорадочном бреду. Её мозг, отравленный адреналином и болью, тут же, против воли, начал выдавать варианты. Что он может сделать с ними? Она знала, как он любит «сценарии». «А что, если он заставит Славу смотреть, как... Нет, нет, не думай об этом», — она тряхнула головой, отгоняя образ Клары, запертой в стеклянном кубе, где медленно выкачивают воздух, заставляя её биться о прозрачные стенки на глазах у беспомощного Славы. «Или он решит поиграть в "выбор"? Заставит одного из них причинить боль другому, чтобы спастись самому? Он же обожает разрушать души, а не только плоть». Лиза зажмурилась, но изощрённые картины пыток, которые мог породить больной мозг Кузьмича, лезли наружу. Она представила, как он объявляет ультиматум: если Клара не переведёт деньги в течение часа, Славе методично, один за другим, переломают его «архитектурные» пальцы. Те самые пальцы, которыми он рисовал свои чертежи и которыми так бережно касался лица Клары. Кузьмич бы сделал это так, чтобы кости никогда не срослись правильно, чтобы Слава больше никогда не смог держать карандаш и, что ещё страшнее, никогда не смог снова почувствовать ими тепло её кожи, даже если бы очень сильно захотел. А для Клары у него наверняка был припасён сценарий с «клеймом». Лиза видела в воображении, как он раскаляет ту самую серьгу-метку добела и заставляет Славу самого прижать её к коже Клары, чтобы она навсегда носила на себе знак его «принадлежности» к банде. Или, может, он решит изуродовать её лицо — ту самую «фарфоровую» красоту, которой Слава поклонялся, чтобы навсегда лишить его возможности видеть в ней свою идеальную «Куколку». От этих мыслей её едва не вывернуло прямо на пакет. Лиза чувствовала, как по спине, в такт пульсации ран, пробегает осознание: Кузьмич не просто хочет денег. Он хочет поставить их на колени так, чтобы они сами начали ненавидеть друг друга за причинённую боль. — Он не будет, — прошептала она пересохшими губами, пытаясь убедить саму себя. — Это же просто бизнес. Просто деньги. Он не станет тратить время на постановки. Он не тронет их, если я просто дам ему то, что он хочет. Покидая квартиру, она яростно тряхнула головой, как будто могла физически стряхнуть эти картины. Они были слишком яркими, слишком правдоподобными для извращённой фантазии Кузьмича. Он же обожал не просто ломать кости, а наслаждаться тем, как трескается и крошится душа, как любовь и преданность превращаются в орудие взаимного уничтожения. Её тошнило, но остановить поток этих мысленных пыток она уже не могла. Они висели над ней дамокловым мечом, напоминая, что она сейчас держит в руках не просто «спасательный круг». Она держит детонатор, подключённый к самой сокровенной и болезненной связи двух людей, и отдаёт его в руки пироманьяка. Вытаскивая пакет и платье, которое ещё хранило аромат дорогих духов Клары, она убеждала себя, что совершает сделку, а не подписывает смертный приговор. Она верила, что Кузьмич удовлетворится золотом, не желая признавать, что для дьявола золото — декорация к настоящему шоу из чужих страданий. Вернувшись в «Гараж» к назначенному часу, она, дрожа, предстала перед ним и вывалила на столик пакет. — Что это? — Кузьмич даже не взглянул. — Это все письма, которые она писала ему в армию. В день по несколько листов. Каждое сплошное признание, как он ей нужен. Как она без него сходит с ума. Кузьмич отложил свёрток наркоты и медленно протянул руку, вытащив наугад один лист. Его глаза, холодные и оценивающие, пробежали по строчкам. Вдруг его губы растянулись в мерзкую, влажную улыбку всемирного знания. Улыбку хищника, который унюхал не просто запах денег, а запах слабости. Идеальной, сочной, болезненной слабости. — Какая идиотка! — зачитал он вслух издевательским тоном. — «Я с тобой — это единственный чертёж, единственное моё видение меня, где я не вижу погрешностей». Надо же так вожделеть обычного куска мяса! Лиза хотела возразить, что это не вожделение, а что-то другое, более сложное и страшное, но язык не повиновался. Она молчала, надеясь, что эта уступчивость купит ей хоть ночь в своей постели, а не на окровавленных простынях общего зала. Она надеялась, что эта порция унижения для Клары станет последней ценой её свободы. Вместе с пачкой писем на грязный, залитый дешёвым алкоголем стол выскользнуло шёлковое брендовое платье. Оно выглядело здесь чужеродно, как экзотическая птица, попавшая в сточную канаву. Нежная ткань, стоившая несколько средних зарплат, мгновенно впитала запах сигарного дыма. Лиза специально прихватила его из квартиры, ведь это был подарок Клары, вещь, которую та отдала с той самой бесящей, искренней лёгкостью человека, который никогда не считал копейки. — Это платье стоит больше, чем вся моя жизнь, — она ткнула пальцем в золотистый логотип на бирке. — И она отдала мне его просто так, потому что я «грустно выглядела». Представь, что она отдаст тебе, когда ты приставишь нож к горлу её драгоценного Славика. У неё к деньгам отношение как к фантикам — она вытрясет из папаши всё до последнего цента, лишь бы её архитектор продолжал улыбаться. Кузьмич взял край шелка двумя пальцами, потирая его. Глаза его сузились. — Богатая и влюблённая... Идеальное сочетание для забоя, — он отбросил платье в сторону, прямо в лужу пролитого виски. Она видела, как в глазах Кузьмича мерзкий интерес сменился на что-то более хищное и расчётливое. Письма показывали эмоциональную цену. Платье кричало о финансовой ёмкости. Вместе они рисовали портрет идеальной жертвы: глубоко чувствующей и абсолютно не приспособленной к реальной жестокости мира. Наивность, помноженная на бездонный кошелёк. Это было даже лучше, чем просто «богатая дура». Это был совершенный объект для вымогательства и психологической игры. Кузьмич ещё раз просмотрел письма, его пальцы с наслаждением мяли тонкую бумагу, а затем отпустил её «работать». Наутро он отпустил её с работы. Она прекратила свой плен в баре, вновь став обычной работницей, но Лиза чувствовала не облегчение, а внутренний бурлящий страх. Решение он рассказал через неделю. Целую неделю Лиза, зализывая раны и выполняя свою работу, с леденящим ужасом наблюдала за новой одержимостью Кузьмича. Он редко расставался с тем пакетом. Сидя в своём углу, он медленно, с почти ритуальной тщательностью, перебирал письма, вытаскивая то одно, то другое Его лицо в эти моменты светилось вдохновением садиста, нашедшего новую, увлекательную игрушку. Лизу передёргивало от того, как вожделенно и пошло он ухмылялся, скользя глазами по строчкам. Он читал их так, будто в его руках была не искренняя переписка двух влюблённых, а дешёвая порнография или подробная энциклопедия плотских утех. Он прикасался к бумаге тягуче, оценивающе, кончиками пальцев оглаживая края листов, точно ласкал живое тело. В его взгляде не было сочувствия к чужой боли или нежности. Только липкое, грязное вожделение хищника, который смакует каждую деталь чужой уязвимости. Каждый раз, когда Лиза видела это зрелище, по её телу пробегала спешная, жуткая дрожь. Она чувствовала, как в его голове зреет что-то монструозное, чудовищно сложное, и эти письма были не уликой для вымогательства, а чертежами для постройки самого изощрённого адского механизма. Сколько бы она не отрицала, сердце чувствовало, что стрельнёт сильно. Что удар будет громким, болезненным, но прямым. Похищение. Угрозы. Фото с заложником. Цифры на счёт. И вот, через неделю, он подозвал её. Его лицо светилось не просто вдохновением садиста. Оно светилось восторгом гения, нашедшего формулу вечного двигателя из человеческих страданий. — Мы посадим твоего Славу, — произнёс он, наконец, не отрывая взгляда от очередного письма Клары. — Но не просто за решётку. Мы посадим его в клетку его собственных убеждений. Он будет гнить там, думая, что его «Куколка» — это та, кто его туда отправила. Он поднял глаза на Лизу, и она увидела в них бездну. — Я хочу, чтобы, когда он выйдет, он ненавидел её имя больше, чем смерть. А она... Она заплатит за каждый его вздох в неволе. Он рассказал не о выкупе. Он рассказал о подставе. О том, как Слава сам, ничего не подозревая, возьмёт в руки вещдок. О том, как его посадят, а потом… Потом начнётся самое интересное. Он описал, как будет медленно, капля за каплей, вливать в уши Клары и Славы яд взаимного недоверия, как будет стравливать их, используя их же любовь как оружие. Он говорил о том, чтобы довести её до такого отчаяния, чтобы она сама полезла в самое пекло, прямо к нему в лапы. И только тогда… Он не договорил, но его взгляд, скользнувший по платью Клары, а потом вернувшийся к письмам, сказал всё. Это был выстрел в голову. Скоординированный и беспощадный. Идея была настолько точечной, настолько направленной в самую суть их связи, что Лиза физически почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Он не хотел просто денег или просто боли. Он хотел разобрать их на молекулы, показать каждому грязь под фасадом другого, и заставить их самих эту грязь втаптывать. Он стрелял не в тело, а в душу. Понимание этого было страшнее любого видимого насилия. Она стояла, онемев, слушая этот тихий, восторженный монолог, и знала — обратной дороги нет. Она выпустила дьявола из ада, и теперь он собирался устроить из их жизней свой бесконечно увлекательный апокалипсис. История начала раскручиваться с пугающей точностью часового механизма. Лиза, как верная ищейка, несколько недель обрабатывала почву. Она заходила в бар к Славе, когда он был один, впитывая атмосферу его жизни, подмечая каждую деталь его отношений с Кларой. Если Клара была рядом, Лиза замирала снаружи, глядя сквозь стекло, как богатая девочка смеётся над его шутками. Она собирала информацию для Кузьмича, но в разговорах со Славой всегда была «своей». Она мягко намекала на подработку, неизменно добавляя: «Ничего криминального», зная, что на другое этот чистый мальчик не пойдёт. За день до убийства шестерёнки плана сдвинулись с мёртвой точки. Кузьмич, изобразив раздражённого клиента, позвонил директору магазина, где Слава подрабатывал, и «пожаловался» на халтуру. Того уволили к вечеру. Экстремальная ситуация — через три дня плата за квартиру. Слава, сжав в кулаке последнюю расчётную, позвонил Лизе, которая сто раз намекала про «подработку». Голос его был напряжённым, но не сломленным. Она сообщила адрес, добавив: «Место рисковое, отсюда и ставка выше. Ты же не боишься?» Сказала «грузоперевозки». Слава пришёл на точку с искромётной, почти детской улыбкой, весёлый, двоящийся от какого-то внутреннего света. Лиза невольно подумала, что он только что общался с Кларой. Та умела поднимать его до небес даже своей грустью, заряжая этой дурацкой, солнечной энергией. Он благодарил её за помощь, горячо, по-дружески, но заметил неладное уже на входе. Да, они пробрались через чёрный ход в какое-то заброшенное помещение склада, и Кузьмича якобы не было, но атмосфера висела тяжёлая, пыльная, нерабочая. Какой-то верзила в замызганной куртке, один из «работников», вдруг заявил, хлопая Славу по плечу: «Для своих — метка. Серёжка. Не бойся, не больно». Идея метки, клейма, даже в шутку, не льстила Славе. В его глазах промелькнула тень. — Как будто её кто-то у тебя видит! — выпалила Лиза, стараясь звучать легкомысленно, заметив эту блёклую тень. Он бы хотел, чтобы Клара увидела. Но показать ей что-то подобное без её желания, навязать знак из этого грязного мира — ни за что. Его знакомые указали на коробки, которые надо было перенести. Слава взялся с привычным рвением, но ненадолго. Взгляд архитектора цеплялся не за тару, а за постройку: за кривые балки, заваленный хлам, за планировку этого притона. Чем больше деталей он видел: пятна непонятного происхождения на полу, специфический запашок, доносящийся из-за дальней двери, — тем чернее становился образ в его голове. Он не был дураком. Забежав в подсобку под предлогом помочь, Лиза увидела, как Кузьмич, присев на корточки, аккуратно, с хирургической точностью, надрезал и надрывал дно и боковину последней картонной коробки. Чтобы она, вне всякого сомнения, развалилась в руках. Внутри лежало несколько немудрёных платьев. Ужас, холодный и тошный, сковал её. Но из-за пугающих мыслей, из-за страха спросить лишнее, она не уточнила главного: за что конкретно? Какое преступление они шьют Славе? Кузьмич, не глядя на неё, монотонно бросил: — Убийство. Голос Лизы озяб, стал чужим: — Но… — Там есть одна девчонка, Аня, — бурчал он, будто речь шла о надоевшей мухе. — Постоянно кормится в долг. Надоела. Так что… Её концы — мне на руку. Просто. Цинично. Чья-то жизнь, «девчонка», была мусором, который удобно приспособить для его затей. Лиза стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Всё сработало, как по нотам. Коробка развалилась в руках Славы именно в тот момент, когда он нёс её через «служебную зону». Он инстинктивно поймал вываливающуюся ткань, поправил, смял в руках, чтобы не уронить окончательно. Его пот, его отпечатки — всё осталось на материи. Лиза, трясясь, залепетала, что ничего страшного, сейчас всё уберём, и сама, с дрожащими руками в перчатках, собрала платья, упаковала в герметичный пакет. Её ужасало то, что она держит в руках одежду человека, которого через пару суток не будет в живых. Она несла ей, той самой «грешнице», её собственный саван. Пока её сознание боролось с этой немыслимой тяжестью, Кузьмич уже действовал. Он пригласил Славу, извиняясь за неудобство, за стол, уставленный бутылками, налил ему и начал расспрос «о жизни» с поддельным участием. Аккуратно, словно острым шилом, он нащупывал слабые места: «Архитектором-миллионером не станешь, свыкнись. А любовь… любовь, брат, для богатых блажь. Картинка». Он разбрасывал крючки. Мелкие, ядовитые намёки на тщетность его стремлений, на иллюзорность его чувств. Если считать и те неосторожные фразы за последние недели, что кинула Лиза, то Слава сидел, по сути, на десятке таких крючков, даже не замечая, как они впиваются в его плоть. А они уже подумывали её разорвать. Кузьмич предложил «постоянную работу», с намёком на тёмные, но доходные делишки. Слава отказался. Категорично. Его принципы выше всего. — Понимаю, — кивнул Кузьмич с фальшивой, братской грустью. — Я тоже таким когда-то был. Ложь. Он никогда таким не был. Он с первого дня видел в мире только грязь и силу, и клубом владел в одиночку лишь потому, что всех возможных конкурентов или уничтожил, или прибрал к рукам. В конце Слава, помрачнев, попросил снять эту дурацкую серёжку. Кузьмич, нехотя, согласился. Он думал, что метка станет уликой, дополнительным гвоздём, но Слава был непреклонен. Исполняя «процедуру» изъятия, Кузьмич успокаивающе бормотал объяснения к своим действия, чтобы Слава проникся к нему иллюзией доверия. Этот жестокий спектакль, к счастью, страдальцу очень помог. Именно благодаря этому он точно знал, как позже изъять метку уже у Клары. Получив свои кровные за «работу», Слава ушёл. Решительный никогда не возвращаться. Его лицо было серьёзным, очищенным от той весёлой улыбки. Он выполнил чёрную работу и вырвался. Он думал, что всё кончено. Но всё, что он мог сделать, он уже сделал. Оставил отпечатки, услышал яд сомнений, получил урок о тщетности. План Кузьмича, чудовищный и изощрённый, начал раскручиваться. И раскручивался безупречно до сих пор. Наутро они покинули квартиру Виталика. Слава, не подозревая, что его разум уже прочитан, как открытая книга, предложил вариант для пряток — уникальный дачный дом семьи Клары. Глухой выселок у леса, божья тишина, где никто не найдёт и не услышит. Идеальное убежище. Кузьмич, конечно, уже знал о нём всё. Не без помощи Макса, своего киберпризрака, он изучил цифровой след Клары, её семейные владения. Он еле сдерживал ликующий вой, когда Слава сам, по собственной воле, выложил эту карту на стол. Пару раз он бывал там с Кларой, в том числе навещая её бабушку. Доверчивая, она ничего от него не прятала. Никогда не ждала подставы, а Кузьмич знал больше. Когда они подошли к калитке, он, сделав вид, что осматривается, отошёл к неприметному щитку у забора и ловким движением отрубил электричество. Он знал про систему камер. Теперь дом был слеп и нем. Войдя внутрь красивого двухэтажного коттеджа, Кузьмич впивал эту дороговизну, этот запах денег, спокойствия и другого, чистого мира. Он с наслаждением представлял, где именно развернётся финальный акт его пьесы. Лиза, бледная как полотно, еле скрывала нервную дрожь. Слава был темнее тучи, мысли о возможной вине Клары грызли его изнутри, но план, который нашёптывал Кузьмич, отвращал его до глубины души. И кому бы такое понравилось?! Он не хотел в нём участвовать, наивно полагая, что сможет остановить Кузьмича, пока тот «не зашёл слишком далеко». Он ещё не ведал, что у того всё расписано на дни вперёд. Что он ещё не предложил дачу, а Макс уже получил приказ: сделать территорию глухим пятном для любой связи. Что камеры должны стать служителями одного лица, самого Кузьмича, а для всего мира этого дома и его невольных жильцов не станет. Они ещё не успели толком осмотреться, как Кузьмич уже отдал тихие распоряжения. Скоро сюда должны были подтянуться «волки», его служивые ребята, с особыми материалами. Вещами, которые должны были сделать реальность хуже самых тревожных фантазий Славы. От одной только намётанной идеи Кузьмича Славе становилось дурно. Его мозг визжал от ужаса, будто планировал от него откреститься. Чтобы отвлечься, он бросился помогать с вещами, хотя у «босса» их было немного. Взгляд его упал на один, особенно лёгкий, но туго набитый пакет. — Давай, я, — Слава потянулся к нему. Его пальцы не успели коснуться ручек, как Кузьмич резко, почти нервно, отдёрнул пакет и притянул его к груди, как мать младенца. — Не-не, дружище, — голос его прозвучал непривычно напряжённо, с фальшивой задушевностью. — Это… Ценность. Моё сокровище. Сам донесу. Лиза, стоявшая на пороге кухни, сжимала край столешницы так, что костяшки побелели. Она знала: это «сокровище» принадлежало не Кузьмичу. Оно принадлежало Славе. Гад отнял его, вытащил из-под его носа, как из кармана, и теперь нёс, как трофей, и, что хуже, он планировал использовать это самое личное, самое сокровенное, чтобы забрать у Славы всё, что у него осталось и убить это. Убить так много всего, чтобы тому самому жить не захотелось. Стоя в этом светлом, просторном доме, пропитанном воспоминаниями Клары, Слава и не догадывался, как лживы его думы. Он полагал, что привёл в дом якобы своего врага якобы своих друзей. На самом деле, он привёл самых гнусных хищников в единственный уцелевший храм своей любви. И эти святотатцы планировали ограбить и изувечить храм так, чтобы последним верным решением было бы его снести. Сравнять с землёй или залить бетоном… Всё, что угодно, только бы выжившие никогда, ни в одном кошмарном сне, не смели обернуться назад и вспомнить о той адской боли, что пропитала каждый кирпич.