Гоняясь за тобой

Утро началось с солнца и лёгкости. Клара проснулась с ощущением, будто кто-то снял с её плеч бетонный блок. Она потянулась, и в горле сами собой родились нотки какой-то забытой, детской песенки. Из окна лился свет, чистый и острый, как лезвие, отсекающее вчерашний кошмар. Короткая переписка с Катей окончательно утвердила её в настроении: «Жду тебя в участке через два часа. Начнём процедуру». Подруга даже использовала смайлики в переписке. Считай, это почти божий дар! Клара направилась мыться, и ей чудилось, вода смывает не просто пот и запах вчерашнего стресса, а какую-то глубокую, застарелую грязь со своей души. Настроение было столь приподнятым, что она даже накрасилась. Не броско, а свежо как раньше, до всей этой истории. Подвела глаза, на которые наконец-то вернулся их привычный, ясный зелёный блеск. Легонько завила свои прямые светлые волосы до совсем мягких волн. Надела джинсы и свитер, но в каждом движении была непривычная, почти забытая лёгкость. Клара даже улыбнулась своему отражению перед выходом. Настолько в ней ясным заревом светилось солнце, мечтающее о новом, наконец-то беззаботном дне. Вылетев в подъезд, она по привычке заглянула в почтовый ящик, ожидая увидеть там лишь рекламный мусор или счета. Но там лежал крошечный конверт. Клара замерла. Воздух вокруг внезапно стал густым, тяжёлым, как сироп. Она узнала бы эти буквы в любом кошмаре, на любом обрывке бумаги в мире. Это его почерк. Неровный, размашистый, с характерным наклоном, который всегда выдавал в нём человека, привыкшего думать быстрее, чем писать. Настолько временами нечитаемый, что на первом курсе она писала заметки за ним под диктовку, только бы разобрать позднее, что он хотел донести. Сердце ёкнуло. Не от страха, а от дикого, слепого, всепоглощающего всплеска надежды. Он написал сам. Как будто старая реальность до его падения сама зазывала вернуться к себе. Руки задрожали, когда она разрывала конверт. Внутри лежал клочок бумаги, вырванный, судя по краям, из какой-то дешёвой тетради, а на нём всего одна строчка. «Я на даче твоей бабушки, Куколка». Мир сузился до этих семи слов. Они горели у неё в ладонях, как угли. Слава. Он был там. В их месте. В их крепости. Весь план с поездкой в полицию мгновенно рассыпался. Какое следствие?! Какие протоколы?! Он там, один, скрывается, напуганный и, возможно, раненый! Клара вбежала обратно в квартиру, лихорадочно соображая. Мысли работали остро, но в каком-то искажённом, опасном направлении. Он прячется. Он боится выйти к полиции. Он написал мне. Он зовёт туда. В наше место. Носясь по квартире в думах, что взять, она набрала Кате сообщение: «Не смогу. Сорвалось. Срочные дела». Ответа ждать не стала, ибо снова начала гонки по квартире, сметая вещи в спортивную сумку. Что взять? Еду? Воду? Нет, там есть. Лекарства? На всякий случай. И тёплые вещи. Обязательно тёплые. В прошлый раз они чуть не замёрзли. Она набрала свитеров, выудив те, что он случайно оставлял у неё или давал, чтобы спасти от холода. Даже сунула его старую армейскую куртку, которую когда-то он также дал ей укрыться от дождя. Разум в какой-то части её мозга пытался протестовать, выстраивая ледяные, неопровержимые аргументы: настоящий Слава никогда бы не стал прятаться. Никогда бы не воспользовался твоей собственностью без спроса. Никогда бы не сбежал от правосудия, и, уж тем более, никогда, слышишь, НИКОГДА не позвал бы тебя в потенциальную ловушку, рискуя твоей жизнью. Но этот голос был слабым, и он затерялся за громким, ликующим гулом в крови. Вчерашняя победа, письмо в руках, его почерк, их место, — это слишком идеальная, слишком сладкая комбинация, чтобы в ней усомниться. Она действовала как по учебнику для шпионов, не понимая, что сама пишет сценарий своего падения. Клара выложила смартфон на стол, отключила часы и тоже убрала их. Никаких «маячков». Никто не должен знать, где он, пока она сама с ним не поговорит. Не взяв ничего, кроме пакета и нескольких купюр, она отправилась к выходу, готовая к важной встрече. Ей предстоял долгий путь на электричке, ведь даже машину она боялась брать, страшась выдать него. Она прошлась взглядом по письму ещё раз, уже спеша к вокзалу. Оно подарило ей надежду, хотя, будь она внимательнее, то обязательно бы наполнилась чистейшим сомнением. Если бы она только остановилась на секунду, если бы пригляделась, то точно бы увидела, что буквы в некоторых местах будто дёрганые. Не естественная неровность уставшей руки, а резкие, угловатые изломы, будто кто-то копировал почерк с образца, стараясь, но не чувствуя ритма. Подделка. Грубая, но для ослеплённого взгляда убедительная. Такую вещицу мгновенно раскусила бы обученная под это Катя, но только её не было рядом, чтобы ткнуть пальцем и рявкнуть: «Ты что, слепая?!» Отец, решив, что они в глубокой ссоре, не пришёл. Мать с ним за компанию, как, впрочем, и всегда. Она не сказала никому, куда едет. Клара осталась один на один со своим героизмом, и никто не встал на её пути. Она была уверена, что спасает его, а Кузьмичу нужно было именно это. Он звал её в место, которое для них обоих было символом искренности. Тот день на даче навсегда остался для Славы и Клары «искрой солнца» — коротким мигом, когда недомолвки рухнули, и они увидели, какой тихой и счастливой могла бы быть их жизнь. Именно поэтому Кузьмич и выбрал это место. Чтобы, когда она поймёт всё, боль была не просто физической, а архитектурной. Чтобы под его властью случилось разрушение самого фундамента их надежд, стены за стеной, пока от того «солнечного дня» не останется лишь чёрный, обугленный остов. Не зря Клара, сидя в электричке, решила вспомнить все его мелкие детали. Вряд ли после будущего она хоть когда-то захочет к этому возвращаться. Этот майский день навсегда остался в её памяти как самая яркая вспышка. Искра солнца, застывшая в янтаре. Её день рождения. Слава к тому моменту окончательно порвал с университетом. У него давно не было студенческого билета, а только тяжёлая работа на стройке, бар по ночам и пустота там, где раньше были чертежи. На его лице залегли те самые тени, которые делают молодых людей старше на десятилетие. Они общались до трёх ночи. Как всегда. Он прислал ей смешной скетч — антиутопический небоскрёб из бутылочных пробок. Она ответила теорией о том, почему такое здание рухнет при первом же ветре. Шутка перетекла в спор, спор — в поток идей, словно МАРХИ никогда и не заканчивался. За окном уже светало, когда она, краснея в пустой комнате, набрала и отправила последнее сообщение: «А на день рождения мне ромашки на дачу привезёшь? Прямо на тусовку?» — Если позовёшь, — прилетел ответ через секунду. Сердце у неё ушло в пятки, поднялось в горло, забилось где-то в висках. Пальцы зависли над экраном. Время будто растянулось. Она видела его лицо уставшее, с синяками под глазами, но с той самой хитрой, тёплой искоркой, которая всегда зажигалась, когда он шутил. — Поехали, — выдохнула она и нажала «отправить. Сообщение улетело, и Клару тут же накрыла волна паники. “Что ты делаешь?! У него три работы! У него нет сил! У тебя нет друзей! Это не тусовка, это — ловушка для него и для тебя!” Она увидела, что статус «онлайн» у его аватарки погас. Он уснул. С облегчением и стыдом она зажала сообщение и удалила. Стёрла, как будто его и не было. Ей стало невыносимо стыдно. Слава работал на износ, таскал какие-то грузы, чертил леваки за копейки, а она тут со своими «тусовками». Да и какая тусовка? Клара не планировала праздновать. Она хотела просто исчезнуть, зарыться в одеяло и проигнорировать этот день, потому что понимала: на её праздник никто не придёт. Она была изгоем в золотой клетке. Друзей нет, коллеги общались исключительно по нужде из-за её отца. Идея гиблая. Грезилось, что если они поедут туда вдвоём, он увидит её насквозь. Заметит её воодушевлённость, её щенячью влюблённость, её одиночество. «Нет, не зачем», — решила она, засыпая в слезах. Проснулась она от резкого, требовательного звонка в дверь. На пороге стоял Слава. Он выглядел так, будто не спал неделю: под глазами чёрные провалы, волосы всклокочены, но в руках его поношенная кепка. — Да, подарю на даче, — скромно констатировал он, не здороваясь. — Так что собирайся, Куколка, и в путь. На тусу в честь твоего стареющего организма. Она взяла кепку. Ткань была ещё тёплой от его головы. Она не нашлась что ответить. Просто стояла и смотрела на него, будто он был не человеком, а миражом, порождением её ночного стыда и отчаянной надежды. Она не помнила, как собралась. Как засунула в сумку тёплый плед, пару книг и бутылку воды. Как села в машину Виталика, пахнущую бензином и старой кожей. — Там… Там будет не очень много народу, — пробормотала она в стекло, когда он тронулся, и машина дёрнулась, заглохла, снова завелась. Как их отношения. Слава не ответил. Просто врубил музыку — тот самый панк, что они когда-то слушали, лёжа на полу в мастерской и споря о чём-то бесконечно важном. Теперь звук резал тишину, как нож неловкость. Он пытался вести машину и диалог одновременно, и оба шли с пробуксовкой. — Шашлык берём? Или твои нынешние друзья-архитекторы только воздух и концепции потребляют? — спросил он, и в шутке прозвучала застарелая горечь. Временами он печалился, что не являлся частью этой элитарной компании. — Шашлык можно, — тихо согласилась она. — Напитки? — он продолжал, и его вопросы звучали теперь не как подготовка к веселью, а как ритуал, который надо было соблюсти, чтобы не замолчать окончательно. — Соки? Лимонады? Водку? Или ты теперь и с этим завязала, как с панельками в Гольяново? — Водку не надо, — быстро сказала Клара. — Соки можно. И лимонад. — Пиво? — не унимался он, сворачивая на Минку. — Если хочешь… — Клара, — Слава убавил музыку, — Ты организатор. Ты решаешь. Что берём? Она покраснела, глядя на свои руки. — Давай… Давай всё, что ты сказал! Шашлык, соки, лимонад! И пиво! На всякий случай! Слава бросал на неё короткие, обеспокоенные взгляды, крутя руль старой машины. В салоне повисла такая тяжёлая, липкая тишина, что он почти физически ощущал её кожей. Он пытался пробить эту стену привычным юмором, вопросами о еде, о гостях, о музыке, но всё летело в бездну. Клара только сжималась в комочек, превращаясь в ту самую безмолвную фарфоровую статуэтку, и выдавливала из себя невнятное мычание. Это было так непохоже на них. Слава судорожно пытался вспомнить, когда они в последний раз так мучительно подбирали слова, и память услужливо подкинула образ того самого «чёрного года» их молчания. Года, когда они проходили мимо друг друга в коридорах, точно призраки, а тишина между ними звенела от невысказанной боли. Он ненавидел вспоминать то время, и сейчас этот холодный призрак снова сидел между ними на заднем сиденье. В голову Славы полезли ядовитые, спешные мысли. Они жалили, заставляя крепче сжимать руль. «Наверное, она не хотела, чтобы я ехал», — думал он, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тугой узел. — «Я со своим видом и этой колымагой просто не вписываюсь в её мир. Там наверняка будет её крутой парень, золотая молодёжь, её настоящие друзья... А я просто таксист на утро, который не понял шутки. Мне там просто нет места». Он уже представлял, как высадит её у ворот, увидит толпу разодетых мажоров и позорно развернётся, уезжая обратно в свою нищету. Удивление настигло его не сразу, а медленно, как осознание катастрофы. Когда он заглушил мотор, и тишина соснового бора не взорвалась криками и басами колонок. Когда он увидел, что дом стоит закрытый, а на крыльце лежит лишь слой пыли. Хозяйка стильного особняка покинула машину, взяв пару пакетов из багажника, и направилась к двери, пока вопросы Славы лились на неё ливнем. — Ну, где твоя шумная компания? В лесу грибы собирают? — спросил он, стараясь звучать беззаботно. Клара, копаясь в сумке в поисках ключей, вдруг замерла. Молчать дальше уже некуда. Пора признаться, раз уж приехала. Она медленно подняла на него глаза. В её зелёных глазах он прочёл нечто, отчего его собственная бравада мгновенно испарилась. — Слава, — тихо начала она, — Спасибо, что приехал. Правда, но если… Если тебе неинтересно, если скучно… Ты можешь уехать. Я не обижусь. Я пойму. Он поставил пакеты на ступеньку, с недоумением осматривая подругу и не веря в теорию, противоположную своей. — Куколка, что ты несёшь? Мы только приехали. Где гости? Она вздохнула, и этот звук был таким одиноким, что ему стало не по себе. — Никого нет, Слава. Вообще. Я никого не звала. Тишина повисла густая, звонкая. Он смотрел на неё, пытаясь понять. Да что уж понять, а хотя бы внести в свою голову, что его Куколка болтает с ним так много, потому что он — чуть ли не единственный ей близкий человек! Его удивляло, как она умудряется так распределять время, что при многочисленных других друзьях, так часто тусовалась с ним. Других попросту не было! Никогда! Всё это время, пока он считал себя лишним в её яркой жизни, единственным ярким пятном в её жизни являлся он сам. — Как это? День рождения же. — У меня, — она отвернулась, открывая наконец дверь, — Нет друзей. Не таких, чтобы звать на дачу. — А как же коллеги из фирмы? — Знаешь, наше общение с ними такое же вынужденное, как и полученная мной должность. Она отказала отцу тогда, после их третьего поцелуя, но это ничего не изменило. Олег Иванович был категоричен, и Клара вынужденно стала частью коллектива, который не принимал ни её, ни её идеи. В офисе она считалась что-то вроде серой мало заметной мышки, потому что не хотела привлекать лишнего внимания ни к себе, ни к своему отцу. — Я кажусь людям слишком зацикленной. Слишком тихой. Или слишком странной. Будто, — она зашла внутрь, её голос донёсся уже из прихожей, — Будто в один момент я могу их убить. Слава застыл на пороге,  потом резко шагнул внутрь, захлопнув дверь. — Ты что, совсем охренела? — его голос прозвучал не зло, а с какой-то почти нелепой горячностью. — Ты не можешь никого убить! Ты же… Ты из-за ошибки в чертеже три ночи не спала! Какое убийство?! Она стояла посреди гостиной, обняв себя за плечи, и смотрела в пол. В этом жесте было столько детской беззащитности, что вся его показная грубость разбилась вдребезги. Это открытие ударило сильнее любого оскорбления. Жизнь Клары была чистой противоположностью его думам. Весь этот огромный, шумный мир вокруг неё был всего лишь декорацией, а за кулисами жило абсолютное, звенящее одиночество, которое она тщательно скрывала даже от него. Он думал, что едет наблюдать целый “Олимпийский” стадион из богатых наследников, а оказался одиноким зрителем в зале, и он всегда сидел там один. Даже не один, а единственный. Он стоял с ящиком пива в руках и смотрел на её сгорбленную спину, на пальцы, белеющие на связке ключей, и чувствовал не торжество и не жалость. Он чувствовал ужасающее родство. Они оба — архитекторы, способные проектировать величественные фасады, и оба неспособны построить простой мост к другому человеку. Застряли каждый в своей пустой, идеально спроектированной башне одиночества. — Ладно, — сказал он, скидывая куртку. — Значит, так: план «А» провалился, вводим план «Б». Он выпустил свою яркую улыбку и у Клары сжалось сердце от твёрдого знания: сейчас он всё изменит. — Я, Вячеслав, профессиональный раздолбай и бармен, обеспечиваю тебе, Кларе, лучший день рождения на свете. В программе: шашлык моей собственной работы, коктейли «от Славы». Безалкогольные, раз ты такая, и, — он сделал паузу, — Разговоры. О всём. О всём, что ты захочешь. И, в первую очередь о том, что ты не рассказывала, Договорились? — Договорились, —  молвила Клара, с замиранием и уверенностью отдавая ему в руки свою судьбу. Он действительно устроил ей праздник: жарил шашлык, комично махая шампуром и рассказывая байки, смешивал лимонад с ягодами с бабушкиного склада, называя это «фирменным коктейлем». Говорили они много. Сначала осторожно, потом всё смелее. О книгах, которые она скупала пачками и не успевала читать, о его мечте построить не небоскрёб, а нормальный, удобный дом для обычных людей, где не пахнет сыростью и отчаянием. Об Эвересте, как о символе чего-то неподкупного. Еле-еле, но удалось побеседовать и о том, чего она так страшилась — о своём одиночестве среди сверстников. Он же поделился своей злостью на некоторых частых посетителей, но при этом он оба замерли, когда болтали об игнорировании. Как будто взрываться на бомбе, но на ней было бы правильно взорваться. Увы, тогда их письма стоили много, а сейчас, с каждым днём пылких чувств без ответа, их стоимость только возрастала. Оттого они прошли мимо. Снова. Из-за мыслей о пышной вечеринке, парочка не взяла тортика. Слава думал, что его привезут богатые друзья, но, встретив правду, он не растерялся. Он молча встал, прошёл в прихожую, к своей куртке. Из внутреннего кармана достал смятый, но бережно завёрнутый в газету букетик. Не розы, не гладиолусы, а любимые полевые ромашки, чуть повядшие после долгой дороги, но всё ещё пахнущие летом и пылью. Он положил его перед ней на стол. — Обещанные цветы, — глухо произнёс он. — Торт… Торт сейчас прибудет. — Ты же не планируешь его печь? — Только, если ты хотела загадать на день рождения, отравление, — пошутил он, удаляясь на кухню. — Так, именинница, закрой глаза и не подглядывай. Через минуту он вошёл в комнату, стараясь сохранять торжественный вид. В руках он нёс тарелку. На ней сиротливо лежала жареная рыба, которую они вместе поймали вечером на пруду, перепачкавшись в иле и едва не утопив удочку Виталика. Свечи, разумеется, в доме не нашлось. Слава, недолго думая, выудил из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и аккуратно воткнул её фильтром в хрустящий бок карася. — С днём рождения, Куколка, — прошептал он, ставя этот импровизированный «торт» на стол и садясь на колени перед изменницей. — Желание загадывай, пока иллюминация не догорела. Клара смотрела на тлеющий огонёк сигареты, на эти простые белые цветы и на Славу, чьё лицо в полумраке казалось ей самым прекрасным на свете. У неё перехватило дыхание. Это было так далеко от глянцевых праздников, которые ей устраивал отец, и так близко к тому, о чем она втайне мечтала всю жизнь. — Слава! — вдруг вскрикнула она, опомнившись. — Туши скорее! — Что, желание такое короткое? — усмехнулся он. — Да жалко же! — она замахала руками. — Табак пропадёт! — Для тебя не жалко. Улыбка ярче солнца. Хоть ослепни от неё. Желание появилось мгновенно: только бы она не гасла и каждый день, как этот. Спешно надув губки, она выдохнула. Послышались тихие хлопки, а сразу после Слава крепко обнял, тихонько чмокнув её в уголок губ. Быстро съев её руками, они поспешили в кровать, только бы спастись от холода этого большого дома. В него давно не приезжали, и потому отопление дало сбой, сумев нормально отогреть только одну комнату на втором этаже. Для общего здоровья было принято решение ночевать вместе. — Ну, что, — сказал Слава, закутываясь в один из стёганых пледов, в котором проходил весь день. Белый с овечками. Он пошутил о нём раз двести. — Правила выживания в экстремальных условиях. Греемся вместе. Ты под угрозой щекотки. Не заходи на мою половину. Она рассмеялась, уткнувшись лицом в подушку, но ночь была слишком холодной, и дом прогревался медленно. Даже в спальнике она дрожала. Сначала тихо, потом всё отчётливее. Скрежет зубов разбудил Славу. Он проснулся мгновенно, как будто и не спал. — Я не знал, что ты не просто куколка, а ореходробилка, — пошутил он. — В таком холоде могу ещё оттенок кожи менять, — дрожа, произнесла Клара. — Главное, чтобы не до мертвенного. — Иди сюда, — выдохнул он. — Давай обнимемся, просто чтобы согреться. Она не стала сопротивляться. Он перебрался ближе, осторожно, будто боясь её спугнуть. Клара вжалась в него точно крошечный котёнок, только что спасённый от страшной катастрофы. Её пальцы, холодные и острые, нашли щель между джинсами и футболкой и проскользнули под толстый свитер, прижавшись к его спине. Он вздрогнул от неожиданности. — Холодные пальцы — это низко, — пробормотал он, но в голосе не было раздражения. — Прости, — тихо, стыдливо оправдалась она, краснея до цвета помидора и пряча лицо у него между лопатками. — Ничего страшного. Ты же великий дизайнер. Тебе нельзя, чтобы пальцы закоченели… — Тебе тоже, вообще-то. Слава воспринял это, как её разрешение проникнуть к ней под кофту и это удивило. Да, майка, но это как что-то интимное. Чтобы убедиться, он быстро кинул на неё взгляд, и она кивнула. — Если ты их отморозишь, кто мне будет коктейль из малины и Пепси мешать? Он рассмеялся, и засунул руку под её толстовку, к её спине. Её кожа под тонкой майкой была похожа на шёлк, покрытый инеем. Он почувствовал, как по его собственному телу разливается волна тепла. Не от стыда, а от чего-то другого. От этой дикой, абсурдной близости. От доверия, которое висело в морозном воздухе между ними, хрупкое и прочное одновременно. Они заснули почти сразу. Быстро и глубоко, как будто эта близость была не новой, а давно забытой, но единственно верной формой существования. Перед тем как провалиться в сон, в голове Славы пронеслась ясная, пронзительная мысль, ударившая его тишиной собственной очевидности: Так и надо было. Давно. Уже давным-давно. Клара проснулась на рассвете, когда небо над соснами только начало наливаться прозрачной, почти стеклянной синевой. В комнате было по-прежнему холодно, но она этого не чувствовала. Ей было жарко от того тепла, которое исходило от человека рядом. Она лежала неподвижно, боясь спугнуть это мгновение, и чувствовала под своей ладонью ритм сердца Славы. Ровный, сильный, спокойный. Его звук казался ей самой правильной музыкой во вселенной. Она коснулась пальцами ткани его футболки, ощущая кожей жар его тела, и впервые за жизнь в её душе воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Весь мир с его фальшивыми улыбками, отцовскими запретами, вечным чувством «изгойства» и страхом быть непонятой остался там, за порогом этой старой дачи. Здесь, в коконе из пледов и объятий, она была в безопасности. Каждый из пунктов, окружающих её тогда, мерещился ей спутником и непосредственных участником этого счастья. Печально, что их позднее пригласили на её крах. Подъезжая к посёлку, Клара едва сдерживала желание выпрыгнуть из электрички и побежать самой. В голове, точно зацикленная плёнка, крутились кадры с видеорегистратора: Слава у клумбы, Слава невиновен, Слава ждёт её. Она сжимала ручки пакета в костяшках, чувствуя себя не просто вестником свободы, а настоящим спасителем. Знакомая до боли тропинка, родные ступеньки крыльца, скрипучая флюгерка на коньке крыши. Дом стоял таким же, каким она его оставила в тот майский день, только тишина вокруг была теперь не мирной, а зловещей. Глухой, как перед грозой. Она, почти не дыша, зашла на участок, сжимая в одной руке ключи, в другой — ту самую спортивную сумку с тёплыми вещами. Каждый шаг по гравию отдавался в висках гулким эхом. Он здесь. Он ждёт. Всё кончилось. Эта мысль пульсировала в ней горячей, слепой волной, сметая последние островки сомнений. Клара дрожащими пальцами вставила ключ в замок. Оборот, ещё один. Дверь поддалась, и она буквально влетела в прихожую, впуская внутрь вихрь холодного воздуха и своего безумного, ослепляющего счастья. — Слава? — её голос прозвучал неуверенно, робко, будто она боялась спугнуть хрупкое чудо. Тишина в ответ была гулкой, напряжённой. Она сделала шаг внутрь, потом ещё один. Сердце колотилось где-то в горле. Потом её ноги, будто сами, понесли её вперёд, через прихожую в гостиную, ту самую, где когда-то горела сигарета вместо свечи. — Слава, я здесь! — крикнула она уже громче, и в голосе её прорвалась та самая, долгожданная радость, чистая и ослепляющая. Она почти летела, её шаги отдавались по скрипучему полу, сумка тяжело ударилась о косяк. Она увидела его силуэт в дальнем конце коридора, у лестницы, ведущей наверх. Высокий, знакомый до каждой чёрточки. И в эту секунду, последнюю секунду её прежней жизни, ей показалось, что всё будет хорошо. Что стены рухнут, лёд растает, а этот дом, видевший их самое счастливое мгновение, теперь станет началом чего-то нового. Она улыбнулась, широко, по-детски, готовясь броситься к нему. Сделав шаг, она сразу почувствовала, что нечто не так. Его лицо было не тем, которое она помнила: усталым, язвительным, тёплым. Оно было маской. Холодной, высеченной изо льда. Ни тени удивления, ни намёка на ту самую, запрятанную глубоко нежность. Только плоское, пустое отражение человека, которого она любила. Прежде, чем её улыбка успела угаснуть, прежде, чем мозг успел обработать этот ледяной взгляд, его губы разомкнулись. Голос, низкий и лишённый всякой привычной хрипоты, прозвучал в тишине дома чётко, безжалостно, как удар гильотины: — Схватить. Слово повисло в воздухе на долю секунды. Бессмысленное, чужое, невозможное. “Схватить? Кого? Меня?” Потом из темноты спальни, из-за поворота лестницы, шагнули двое. Крепкие, молчаливые, с пустыми глазами. Их руки, тяжёлые и безжалостные, впились в её плечи, в предплечья, сдавили так, что хрустнули кости. Радость на её лице не успела смениться страхом. Она застыла в нём, как в смертельной гримасе. Глаза огромные, зелёные, полные тотального, животного непонимания. Она не кричала. Она не могла. Воздух вырвался из лёгких тихим, хриплым выдохом. Мозг заработал, но сильно с трудом, и она попыталась вырваться из рук нападающих, что у неё удалось с беременным успехом. У них остался рукав пальто. — Не трогайте! — её крик был уже не угрозой. Это был предсмертный хрип загнанного зверька, который уже видит тень когтей. Она метнулась к двери, к тому прямоугольнику ледяного света, который был спасением, домом, прошлым. Второй волк поймал её легко, как ловят падающую с полки вазу. Его руки обхватили её сзади, сдавили рёбра, и она почувствовала не мужскую силу, а промышленное давление механизма. Она затопала ногами по воздуху, локтем ударила куда-то в мягкое, услышала хриплый выдох. Хватка на миг обвисла, став влажной и скользкой. Она вывернулась, и на долю секунды была почти свободна. В этой секунде была не надежда, а яростная, слепая вера в чудо. Чуда не было. Между ней и светом материализовался Кузьмич. Он не вышел. Он заполнил собой проём, как густая, ядовитая смола. В его руках нет оружия, ничего. Но от этого в тысячу раз страшнее. — Ну и дичка, — усмехнулся Кузьмич, и эта усмешка прозвучала почти ласково, отчего по спине Клары пробежали ледяные мурашки. Его рука мёртвой хваткой вцепилась в её правое запястье. Не просто схватила. Его пальцы обвили сустав, медленно и методично сомкнулись, и в костях что-то щёлкнуло, тонко и противно. Боль не просто пронзила — она залила руку горячим свинцом. Она поднялась к плечу, ударила в висок, вышибая из глаз искры. Кузьмич точно знал, куда давить: его пальцы впились прямо в ту самую рану, которую Клара заимела, чтобы оказаться в его клубе. Порез, который едва начал затягиваться и стягиваться розовой кожей, под его давлением снова разошёлся. Она почувствовала, как под кофтой по лопатке снова пошла струйка крови. — Ещё дёрнешься, сломаю, — сказал он, и голос его был спокоен, почти задумчив. Такой, как у человека, размышляющего, с какого конца начать есть сочный фрукт. — Поняла, принцесса? Твои кости хрустят так же аппетитно, как и у всех, а кровь пахнет даже слаще. Клара задохнулась, её лицо исказилось от невыносимой пульсации в раненой руке. Каждый удар сердца теперь отдавался вспышкой боли в запястье, которое Кузьмич продолжал сдавливать с садистским наслаждением. Она посмотрела на него через пелену слёз и увидела в его глазах пугающую пустоту. Ему было плевать на её статус, на её отца, на её мольбы. Для него она была просто куском фарфора, который он собирался медленно крошить в пыль. И в эту секунду абсолютной беспомощности она увидела, как Слава, до сих пор не сходивший с места, резко присел перед ней. В его пальцах блеснул серый пластиковый хомут. Он схватил её лодыжки, с которых она в спешке скинула обувь, грубо скрестил их и с сухим, финальным щелчком, затянул петлю. Холодный пластик впился в кожу. Всё. Бежать было нельзя. — Слава, — её голос стал тихим, сдавленным, полным детского недоумения. Она вглядывалась в его лицо, ища хоть намёк, хоть искру, любую эмоцию, кроме этой ледяной пустоты. — Что… Что ты делаешь? Увы, внутри она отыскала только глухую, тотальную катастрофу. Он быстро встал и отвернулся, проводя рукой по лицу. На его скуле красовалась багровая рана от её удара. Это буквально её метка. Клеймо отчаяния на его предательстве. — Слава! — крикнула она в последний раз, уже не умоляя, а требуя, приказывая ему очнуться. Но он уже шёл прочь, в полумрак коридора, не оглядываясь, а Кузьмич легко, как тряпичную куклу, взвалил её на плечо. Её крики глушила толстая ткань его куртки, удары кулаками по спине были для него не чувствительнее дождя. В спальне он швырнул её на пол. Удар о протоптанные половицы отозвался во всём теле тупой болью. На мгновение сознание помутнело, затем пронзила одна мысль: ползти. Она извивалась, цеплялась пальцами за щели между досками, тянула тело к двери. Его тень накрыла её. Рука, как клешня, впилась в её запястье с такой силой, что кости хрустнули. Она вскрикнула, и он, не обращая внимания, рывком поднял её и бросил на широкую кровать. Ту самую кровать. Пахнущую теперь не бабушкиным одеялом, а пылью, затхлостью и чужим потом. К резным спинкам были прикреплены не просто кандалы, а широкие манжеты из чёрной, мягкой кожи, с массивными стальными пряжками и замками. Они лежали на вышитом покрывале, как уродливые, технологичные паразиты на теле чего-то невинного. Она даже не успела среагировать. Кузьмич взял её правую руку. Его движения были почти ритуальными. Он приложил манжету к её запястью, и пряжка сошлась с громким, жирным щелчком, который эхом отдался в пустом месте под рёбрами, где раньше билось сердце. Металл не прижал кожу к дереву. Он въелся в неё, стал продолжением кости. Она дёрнулась и мир сузился до этого запястья. До этой точки невыносимой, абсолютной несвободы. Всё её тело, всё её существо взревело изнутри одним-единственным словом: нет. Её левая рука взмыла вверх и рванулась, как отрубленная голова змеи, всё ещё жалящая. Пальцы впились в холодное железо кандалов, пытались отодрать его, оттолкнуть. Это было смешно и безнадёжно, но она делала это. Каждый мускул в её тонкой руке напрягся до дрожи, до хруста, лицо исказила гримаса немого, яростного вопля. Звук не мог вырваться — он клокотал где-то в грудной клетке, разрывая её изнутри. Кузьмич не отстранился, а ухмыльнулся. Широко, с искренним удовольствием. Её сопротивление было для него не проблемой, а лучшей приправой. — Такая ты неугомонная! — прохрипел Кузьмич и, не церемонясь, всунул ей в рот кляп — грубый, пахнущий машинным маслом и чужой слюной. Звук превратился в сдавленное, хриплое бульканье. Мир сузился до бешеного стука сердца и металлического лязга. Когда он перешёл ко второй руке, Клара начала со всей силы бить связанными ногами. Старая кровать ходила ходуном и трещала под её ударами, но Кузьмич лишь ухмыльнулся. Он ловко перерезал стяжку на лодыжках, и на секунду Клара подумала, что это шанс. Она начала наносить удары каждой ногой по отдельности, пытаясь отбить его от себя. И тут он двинулся к ней. Не вставая с края кровати, он переместился выше. Его тело нависло над её бёдрами. Прежде, чем она поняла его намерение, он грубо опустился на неё, всей своей тяжестью усевшись ей на бёдра, придавив её к матрасу. Воздух вырвался из её лёгких со сдавленным стоном. Ужас, который накатил теперь, был иного качества. Не яростный, не боевой. Он был первобытным, ледяным, парализующим. Он выжег из мышц ног всю силу, всю отчаянную энергию. Вся её мощь, всё её сопротивление свернулось, сжалось в комок в центре тела, вокруг этого давящего веса, этой угрозы. Его руки потянулись к её талии. К пряжке ремня на её джинсах. Пальцы нашли железку, потянули. Раздался громкий, отчётливый звук расстёгивания. Всё внутри Клары замолкло. Мир сузился до этого звука. До ощущения, как пояс на её джинсах ослаб, разомкнулся. До понимания того, что сейчас произойдёт. Её тело обмякло, последние остатки силы испарились, уступив место абсолютному, животному ужасу. Глаза расширились, в них не осталось ничего, кроме чистого, бездонного отражения кошмара. Именно этого он и ждал. — Вот и смирнее, — удовлетворённо выдохнул Кузьмич. Он даже не стал расстёгивать джинсы дальше. Он просто развернулся на её бёдрах, ловко, как акробат, повернувшись спиной к её лицу. Его руки потянулись к кандалам для ног, лежащим у изножья кровати. Всё его внимание было теперь приковано к ним. Он работал быстро, методично, как мастер, завершающий последние штрихи. Он взял её левую ногу. Она даже не дёрнулась. Она лежала, парализованная, чувствуя, как холодный металл обнимает её лодыжку, как пряжка защёлкивается с тихим, окончательным щелчком. Потом правая. Та же процедура. Тот же роковой щелчок. Кузьмич замер над ней. Его взгляд скользил по её телу, прикованному и изогнутому. Это не взгляд любопытства ребёнка, а взгляд гурмана, рассматривающего идеально приготовленное блюдо перед тем, как вонзить вилку. В его глазах не нашлось ни страсти, ни злобы. Там было чистое, спокойное, геометрическое вожделение. Он видел не девушку. Он видел объект. Свою собственность. — Вот и отлично, — прошептал он, и его шёпот был влажным и липким. Его ладонь легла на её зажатую кисть и поползла вверх. Она чувствовала каждую линию на его ладони, каждую шероховатость. Его пальцы не гладили, а ощупывали, изучали рельеф, оценивали качество материала. От кисти к предплечью. К локтю. К плечу. Это не прикосновение. Это инвентаризация. Потом он наклонился. Его лицо заполнило всё её поле зрения. Он пах перегаром, химической горечью дешёвых наркотиков и чем-то глубоко животным, звериным. Он придвинулся так близко, что его ресницы почти коснулись её щёки, и провёл языком. Не быстро. Длинно, влажно, с чувством. От скулы, по линии слёзы, которую она даже не чувствовала, к виску. Его язык был шершавым и горячим. Он собрал её слезу, пот, страх и утянул в себя, словно пробуя на вкус. На её коже осталась холодная, липкая полоса, как след от слизня. — Куколка на своём месте, — прошептал он ей прямо в ухо, и его дыхание обожгло барабанную перепонку. — В кроватке. Прикованная. Моя. От этого слова, от этого прикосновения, от этого окончательного и бесповоротного понимания, что в этой комнате, где когда-то смеялись шёпотом, теперь будет происходить это, внутри неё не просто что-то сломалось. Рухнула вселенная. Перестали существовать понятия времени, стыда, надежды. Осталось только сырое, животное тело, закованное в холодный металл и кожу, и неотвратимость фигуры над ним. Тихое, бессильное рыдание вырвалось наружу. Но не слёзы, а судорожные, беззвучные спазмы, выжимавшие из неё последние остатки чего-то человеческого. Она зажмурилась, но темнота под веками была не спасением. Она была преддверием. Там, в этой темноте, она видела только одно: его глаза. Глаза Славы в тот миг, когда он приказывал. Глаза, отдавшие её на съедение. Она чувствовала на своей коже не холод кандалов, а ледяное, абсолютное безразличие дома, который её предал, и горячее, влажное дыхание чужого человека, которое теперь было единственным, что связывало её с миром живых. Миром, который кончился. Утро Славы началось не с рассвета, а с липкого предчувствия беды. Кузьмич ввалился в его комнату, непривычно бодрый, почти сияющий. — Сегодня, архитектор. Сегодня всё свершится, — провозгласил он, похлопывая Славу по плечу. — С чего ты взял? — Слава сбросил его руку, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Чуйка. У старого лиса на такие вещи чуйка. На самом деле Кузьмичу не нужна была интуиция. Макс, его ручной хакер, уже взломал систему безопасности в доме Клары и сообщил: девчонка рвётся к своему «спасённому» любимому. Капкан был взведён. Паника, острая и стремительная, накрыла его с головой. Надо перехватить. Сейчас же. Выйти и перехватить её по пути, не дать ей заехать в эту ловушку. Он вскочил, делая вид, что потягивается, и шагнул к двери. Рука едва коснулась ручки, как сбоку возникла тень. Один из «волков», бесшумный как призрак, преградил путь, едва заметно качнув головой. — Куда собрался, Тимофеев? — голос был ровным, без угрозы. В этом и была вся угроза. — Воздуха глотнуть, — буркнул Слава, отступая. Он сделал круг по гостиной, подошёл к окну в столовой — старой, деревянной раме. Рука потянулась к шпингалету, и тут он увидел не просто запертое окно. По краям рамы, там, где дерево должно было встречаться с петлями, горели свежие, грубые сварные швы. Металл, намертво прихваченный к металлу. Окно было не заперто. Оно было заварено. Наглухо. Ужас, до этого тлеющий, вспыхнул внутри него ярким, холодным пламенем. Они не просто сторожили его, а запечатали. Этот дом превратили в капкан не только для неё, но и для него тоже. Позднее пришёл Кузьмич с инструкциями. — Когда введём её в дом, ты должен будешь связать ей ноги. Хомутом пластиковым. Быстро и надёжно. Слова падали, как удары молота. Слава вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. — Зачем? — вырвалось у него, голос хриплый, чужой. — Она же не убежит. — Успокоить, братан, — ухмылка Кузьмича была масляной, ядовитой. — Бешеная куколка. Пока доведём до комнаты, может вырваться. Как только донесём, сразу снимешь. Обещаю. Просто чтоб не мешалась под ногами, пока будем обустраивать. Каждое слово «обустраивать», «успокоить», «обещаю» било по нему, как ложь, обёрнутая в шёлк. Он видел истину в мутных глазах Кузьмича, и понимал: как только она переступит порог, план «вытащить её» рухнет. Волков было слишком много. Его одного, даже с его яростью, задавят, не дав ей и шагу ступить к выходу. Когда он услышал её шаги на крыльце, его всего скрутило. Он стоял в коридоре, и каждый мускул был натянут до предела, готовый к броску, который был заведомо самоубийственным. Её голос. «Слава!» Радостный, полный слепой веры. А взамен его собственный голос, выдавленный из ледяной пустоты отчаяния: «Схватить». Он видел, как метнулись тени. Видел, как она дерётся, яростно, отчаянно, с силой, которую в ней и заподозрить было нельзя. Гордость и ужас смешались в нём в ядовитый коктейль. Бей их, Куколка, бей. Но её держали. Кузьмич впился в её запястья. Слава двинулся. Не к ней, а против неё. Это был самый чудовищный поступок в его жизни. Он наклонился, схватил её бьющееся ноги. Кожа была тёплой под джинсами. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрожали, скользили. Он затянул пластиковую стяжку, чувствуя, как она впивается в её кожу. К горлу подкатил ком тошноты. “Прости. Прости. Это чтобы ты не рванула сейчас, когда вокруг волки. Это чтобы я мог тебя потом вытащить.” Её крик пронзил его насквозь, острее любого ножа. Он поднял взгляд и встретился с её глазами огромными, зелёными, полными гибели веры. В них он увидел отражение себя — чудовища, предателя. А потом его взгляд скользнул ниже, на её локоть, который метнулся в его лицо. Боль вспыхнула на скуле. Хорошая боль. Заслуженная. Он отвернулся, прикрыв лицо рукой, не в силах вынести её взгляд. Пусть думает, что ему стыдно. Пусть думает, что он прячется. Это было лучше, чем правда — что он помогает её связать. Её крики стихли, сменившись ужасающей тишиной, когда Кузьмич потащил её наверх. Слава остался внизу, будто вкопанный. Он закурил, руки тряслись так, что он едва прикурил. Дым был горьким, как пепел. Он глушил им свой ужас, пытаясь заглушить и тот жуткий, приглушённый стон, что пробивался сквозь перекрытия. «Олег Иванович скинет деньги. Он не бросит дочь. Всё закончится быстро. Просто деньги. Кузьмичу нужны деньги, и он её отпустит», — он повторял это как мантру, пытаясь заглушить страшный скрежет Клариной борьбы. Эта мысль была его единственным спасательным кругом в море леденящего ужаса. А потом Кузьмич спустился. Он потирал руки, вид у него был сытый и довольный. Слава услышал. Не крик. Стон. Глухой, приглушённый, рваный. Мычание животного ужаса и абсолютной беспомощности. Звук, от которого кровь стыла в жилах. Ледяная волна накрыла Славу с головой. Он поднялся, и стул с грохотом упал за него. — Почему? — его голос был не криком, а низким, хриплым рычанием, сорвавшимся с самых глубин. — Ты же сказал, что её развяжешь! Кузьмич повернулся, разводя руками в театральном недоумении. Лицо его изобразило приторную, умильную обиду. — Ну, так я развязал! — запричитал он, всплеснув руками. — Даже на кроватку положил, как принцессу. Вот… А чтобы кукла не меняла положения, не вертелась, куда не надо, пришлось приковать. И ротик закрыть, а то шуметь будет. Неэстетично. В глазах Славы потемнело. Всё пространство дома схлопнулось до этого притворно-жалкого лица и того ужасного, задушенного звука сверху. — Клара! — он рванулся к лестнице, забыв про ножи, про пистолеты, про здравый смысл. Но двое «волков», стоявших у двери, будто по волшебству, сошлись перед ним, сомкнувшись непробиваемой стеной из мышц и безразличия. Они даже не смотрели ему в глаза. Сзади, сладким, ядовитым тоном, прозвучал голос Кузьмича: — Ой, не стоит. Я же не разрешал. Слава замер, его грудь вздымалась от бессильной ярости, кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони. Он стоял в двух шагах от лестницы, которая вела к ней, и эти два шага оказались непреодолимой пропастью, охраняемой волками и отгороженной его собственной, чудовищной ошибкой. Он был не просто в западне. Он был соучастником, который теперь не мог даже подбежать к той, кого сам же и помог обездвижить. Слава отшатнулся от них, развернулся. Теперь он стоял лицом к лицу с Кузьмичом, и вся его ярость, весь накопленный гнев и первобытный ужас вырвались наружу сокрушительной лавиной. — Отпусти её! Мы так не договаривались! — его голос сорвался на хриплый, надрывный крик, от которого зазвенела посуда в буфете. — Мы договаривались выманивать деньги у её папочки, — спокойно, как несмышлёному ребёнку, объяснил Кузьмич. Он даже не вздрогнул, лишь брезгливо стряхнул невидимую пылинку с плеча. — Но ты же её знаешь! Упёртая. Начнёт вырываться, голову бить, на стену лезть — весь план к чертям. А так… спокойно. Контролируемо. Я, можно сказать, хотел тебя порадовать! Он сделал шаг ближе, и в его глазах засветился тот самый, грязный, похабный огонёк, от которого Славе захотелось вырвать себе глаза. — Хочешь, покажу? Такую, какой ты наверняка хотел её видеть. Бесправную. Связанную. Безвольную. Ты же мечтал когда-нибудь иметь над ней власть? Полный контроль? — Никогда не так! — Слава зарычал так, что, казалось, содрогнулись сами стены ветхого дома. Его кулаки сжались до белизны, до хруста в суставах, кожа на костяшках натянулась до предела. Каждая жилка на его шее вздулась, пульсируя от дикого давления крови. — Да брось! — Кузьмич фыркнул, и его лицо исказила отвратительная, тошнотворно-понимающая ухмылка. — Она годами тебя мучила! Дразнила! Держала на расстоянии вытянутой руки, заставляла довольствоваться одними взглядами, жалкими объятиями на прощание! А тут… У тебя есть её тело. Можешь сделать с ним всё, что захочешь. Даже насильно. Ты же этого жаждал. Все мы, мужики, этого жаждали. Признайся себе, архитектор. Это было последней каплей. То, что было между ним и Кларой — эта звенящая, напряжённая нежность, эти бесконечные разговоры в ночи, когда души обнажались больше, чем тела, эта смешная и святая робость, которую он хранил как величайшее сокровище. Всё это Кузьмич только что растоптал своими грязными сапогами. Он любил её именно за то, что подобных мыслей в его голове не возникало никогда. Сама мысль о насилии над ней казалась ему святотатством, хуже смерти. С утробным, глоточным воплем, в котором было больше нечеловеческой боли, чем злости, он бросился на Кузьмича. Движение было настолько яростным, быстрым и неожиданным, что два волка, вцепившиеся в его руки, не удержали. Слава буквально снёс их, вмял Кузьмича в стену, мёртвой хваткой вцепившись ему в грудки рубашки. Он приподнял его над полом, так что тот беспомощно заболтал ногами, встав на цыпочки. — Ты меня не услышал: никогда не так! Слава тряс его, как тряпичную куклу, его лицо было в сантиметре от лица Кузьмича, и в его широко распахнутых глазах плескалось чистое, неразбавленное безумие. Его оторвали. Руки, сильные и безжалостные, выламывали ему пальцы, тянули назад, но он не чувствовал боли в своих конечностях. Вся боль была там, наверху. В том приглушённом стоне, который просачивался сквозь потолок и жёг его мозг. Беспокойство за неё превратилось в физическое мучение, в ощущение, будто его самого приковали к раскалённой плите, а он слышит, как где-то рядом мучают часть его собственной души. Кузьмич, откашлявшись и поправив воротник, подошёл вплотную. Его дыхание, густое от перегара и злобы, обдало Славу горячей волной отвращения. — Ну, не хочешь глядеть — не надо! Сам буду развлекаться! А, кстати, забыл тебе сказать важное правило! — он заговорил так, будто давал договор аренды, а не приговаривал кого-то к пыткам. — Если ты будешь делать что-то, что мне не нравится… Страдать будет она. Слышишь? Каждое твоё лишнее движение — это её боль. Благодаря тебе, она уже сейчас прикована. Благодаря тебе, я скоро буду любоваться тем, что ты стеснялся даже разглядывать. Славу рвануло вперёд с такой нечеловеческой силой, что у державших его «волков» заломило суставы, они едва не рухнули вместе с ним. Он не просто кричал. Он выл, захлёбываясь собственной яростью и бессилием. В голове пульсировала только одна мысль, одна картинка: Клара. Там, наверху. На той самой кровати. В кандалах. Испуганная, беспомощная, не понимающая, почему он, её Слава, допустил это. — Выход из дома закрыт. Волки тебя не выпустят. Глушилки не пропустят ни одного сигнала. Ты — соучастник, браток. Полноправный член нашей весёлой компании, которая хочет денег и получит их. А заодно получит классную, лимитированную куклу. Каждое слово било, как молотом по наковальне, расплющивая его сердце. Слава кипел, кровь бешено стучала в висках, заливая сознание багровым туманом. Он представлял, как она сейчас дёргается в этих железных кольцах, как холодный металл впивается в её нежную кожу, как она пытается позвать его через кляп... Этот беззвучный крик Клары в его голове был громче любого взрыва. — Куклу, с которой буду играть я. Которая будет услаждать меня, а ты… Ты будешь только слушать. Потому что на второй этаж тебя не пустят. Ни за что. Ты будешь слышать каждый её стон, каждый её плач, и ничего, абсолютно ничего не сможешь сделать. Ты будешь гнить здесь, внизу, зная, что это ты её сюда привёл. Ты её в эти кандалы загнал. Собственными руками связал ей ноги, а сам… Даже пальцем к ней больше не прикоснёшься. Никогда. — Я тебя убью! — Слава сорвал голос до свиста, из его глаз брызнули слёзы ярости и жгучего, невыносимого отчаяния. Он дёргался так, что суставы в плечах начали выходить из сумок, но три пары мощных рук держали его намертво. — Я тебя уничтожу! Его крик захлебнулся, когда один из волков нанёс короткий, профессиональный удар под дых. Слава согнулся пополам, хватая ртом воздух, а Кузьмич лишь поправил воротник и медленно направился в сторону своего кабинета. Даже задыхаясь, он предпринял попытку ступить в его сторону, но опять потерпел крах. Его вжали лицом в шершавую, холодную стену прихожей. Щекой он чувствовал отслаивающуюся краску, губами — привкус пыли и отчаяния. Мускулы его спины и плеч выпирали под напряжением, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки и взлететь наверх, к ней. Ярость была белой, ослепляющей. Она поднималась волной, жаждая действия, но её сдерживали железные тиски, в которые заковали его тело. — Но ты не бойся, архитектор, — Кузьмич остановился у двери своего кабинета, обернувшись с приторной, ядовитой улыбкой. — До жаркого секса мы дойдём только в том случае, если папочка не согласится на условия. Всё-таки я, как эстет, не хочу, чтобы её первый раз был хоть и с чудесным мужчиной вроде меня, но по такой гнилой причине. Первый раз. Слова повисли в воздухе, и время для Славы остановилось. Кузьмич расхохотался — заливисто, искренне, наслаждаясь каждым мгновением этой пытки. — Да, прости, что солгал. Она никогда в наш клуб добровольно не ходила, и ни с кем не спала. Чистая, как майская роза, которую ты так старательно обхаживал годами, — Кузьмич подошёл ближе, наклонившись к самому уху Славы. — Представляешь, какой ты идиот? Ты годами ходил вокруг неё на цыпочках, боялся лишний раз коснуться, а она всё это время ждала тебя. Она и в «Гараж» в ту ночь пришла исключительно ради тебя — чтобы узнать про тебя… Какая верность, Слава. Не то, что ты. Это было последним, сокрушительным ударом. Верность. Та самая, которой он не доверял. Та самая, которую топтал своим подозрением. Она пришла в тот ад ради него, чтобы узнать правду, рискуя собой, а он… Он поверил в самую грязную ложь о ней. Он — мразь. Он — ничтожество. Он верил подонку, а она, его Куколка, его фарфоровая девочка, всё это время была единственным честным человеком, готовым на всё, ради него. — Убью! Я тебя зубами разорву! Слава взвился, совершая нечеловеческое усилие, его спина выгнулась дугой, а мышцы на руках натянулись так, что кожа начала лопаться. Он хотел вцепиться в горло Кузьмича, вырвать этот лживый язык вместе с гортанью. — Слишком много шума, — бандит махнул рукой и скрылся за дверью кабинета. «Волки» синхронно разжали хватку, отталкивая Славу. Он не устоял и рухнул на колени прямо в пыль, задыхаясь от ярости, которая жгла внутренности, как кислота. Его кулаки в бессилии ударили по полу, выбивая глухой, мёртвый звук. — Клара! — завыл он, и в этом крике было столько первобытного горя, что даже у наёмников на мгновение дрогнули лица. Он поднял голову к потолку, глядя на доски, за которыми, он знал, она сейчас задыхается в беззвучном плаче. Его воображение рисовало страшные картины: холодные кандалы на её тонких запястьях, железный ошейник, её расширенные от ужаса глаза, в которых теперь навсегда застыло его предательство. Она пришла спасти его, принесла ему кофты, чтобы он не мёрз… А он встретил её «хомутом». Слава рванулся к лестнице снова, но двое амбалов тут же перекрыли путь. — Слава, — Лиза шепчет его имя, пытаясь дотянуться до его плеча, но он не чувствует её пальцев. Он вообще больше ничего не чувствует, кроме раздирающего желания прорваться наверх, выломать дверь, вырвать кандалы из мяса, из дерева — из чего угодно. Он срывается с места. Это не бег, это бросок раненого хищника. В два прыжка он достигает лестницы, но «волки» принимают его на жёсткие, литые локти. Его отпинывают с такой силой, что он отлетает к противоположной стене, сшибая вешалку. Слава падает наземь, но мигом встаёт, не чувствуя боли от ушибов. В ушах стоит звон, который перекрывает новый звук — ещё один мучительный стон Клары. Глухой, рваный, захлёбывающийся. Она пытается кричать его имя через кляп, и этот звук бьёт Славу током в самый позвоночник. — Слава! — кричит Лиза, хватая его за футболку жёстко, что аж ногти оставили царапины на коже. — Перестань, они тебя убьют! Но он её не слышит. Он видит только лестницу, которая ведёт в ад, созданный его руками. Ещё попытка. Один из наёмников ловит его в воздухе и с размаху ударяет головой об косяк двери. Глухой удар. Слава опадает на пол, как подкошенный. В глазах темнеет, по лбу ползёт что-то тёплое и липкое, но он не отключается. Лиза видит, как его тело судорожно напрягается, как сводит мышцы спины, когда каждый вопль Клары сверху становится громче и невыносимее. Это не просто стоны боли. Это звуки чистого, дикого ужаса человека, который понял, что его предал единственный, кому он верил. Слава вскакивает. В нём просыпается звериная, чёрная решимость. Он мчит на кухню, заносясь на поворотах. Он ищет ножи, топоры, тяжёлые сковородки — любое оружие, чтобы вскрыть этот дом, как консервную банку. Его пальцы шарят по ящикам, он вырывает их с корнем, швыряя на пол. Пусто. Пусто. Пусто. Кузьмич предусмотрел всё. Он убрал даже вилки. Он подготовил идеальный дом для своей садистской игры — стерильную камеру, где его «куклу» никто не освободит, а её «рыцарь» будет лишён даже самого крошечного шанса на борьбу. Слава натыкается на пустые столешницы, и осознание собственного бессилия накрывает его тяжёлой плитой. Он медленно оседает на кухонный пол, прямо среди разбросанного мусора и пустых ящиков. Сжимает кулаки так, что костяшки белеют, а ногти впиваются в ладони до крови, прорезая кожу. Он хочет зажать уши, прикрыть их ладонями, чтобы не слышать того, что происходит за потолочными перекрытиями, но не может. Ему кажется, что, если он перестанет слушать, он предаст её второй раз. Он надумывает, что если он разделит с ней эту акустическую пытку и пропустит через себя каждый её хрип, то хотя бы на миллиметр облегчит её ношу. Только шепчет обратное: это не сделает ничего. Это не снимет кандалы. Это не вытащит кляп. На глазах выступают крупные, жгучие слёзы. Они скатываются по лицу, смешиваясь с кровью из разбитого лба. Слава сидит на коленях в этой пустой, вычищенной кухне и беззвучно завывает, раскачиваясь из стороны в сторону. Он сам привёз её сюда. Он сам позвал её в это место, которое когда-то пахло майскими ромашками, а теперь пахнет сталью и смертью. Он посадил свою любовь в клетку, и ключи от этой клетки он сам, добровольно, отдал дьяволу. Лиза стояла в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк так сильно, что ногти побелели. Она боялась даже дышать. Девушка никогда не видела Славу таким. Она вообще не подозревала, что человеческое существо способно на подобную концентрацию горя и ярости. Он не просто страдал; он выгорал изнутри, превращаясь в пепел прямо на её глазах. Она медленно сглотнула ком в горле. Слеза, солёная и жгучая, скатилась по щеке. Виновата. Она знала, что виновата во всём. Это она рассказала Кузьмичу о Славе, о его «странной богачке», это она, в порыве ревности и обиды, впустила яд в его уши, а потом… Потом просто боялась. Боялась так, что позволила затянуть себя в эту чёрную воронку. Сейчас она жаждала только одного, одной-единственной, низменной мысли: Только бы деньги пришли поскорее. Только бы это кончилось. Как же она ошибалась. Этот план казался ей мерзким ещё в зародыше, но тогда речь шла лишь о шантаже. Когда Кузьмич решил всё изменить, Лиза хотела бежать, но страх перед «волками» сковал её по рукам и ногам. Если бы она знала все правила этой игры... Если бы она знала, что на самом деле творится в голове их «вожака», она бы уже давно, отбросив всякий страх, разворотила бы эту кухню вместе со Славой. С того момента, как Кузьмич увидел Клару в клубе, его мозг, отравленный жаждой власти и извращённым азартом, переписал сценарий. Сначала он действительно думал просто запереть её — выгодный заложник, за которого папочка-миллионер отдаст все активы, до последнего цента. Но потом... Вид этой «сладкой нежности», этой кристальной, почти невозможной в их гнилом мире верности, пробудил в нём зверя. Кузьмич не просто хотел денег. Он возжелал распять её. Распять морально, физически, растоптать ту самую чистоту, которую Слава оберегал годами. Ему хотелось поиграться с этой «фарфоровой куклой», изничтожить в ней свет, пока она не превратится в пустую оболочку. Самое ужасное — он не собирался давать ей билет на освобождение. Даже если Олег Иванович переведёт всё золото мира, Кузьмич не планировал открывать замки. Он не собирался писать отцу Клары минимум три дня. Эти три дня принадлежали только ему. Его больной фантазии. Его садизму. И пока Лиза внизу молилась о скором денежном переводе, а Слава бился в конвульсиях бессилия, Кузьмич за закрытой дверью, с наслаждением представлял, как исполнит свои самые гадкие мечты.