Гоняясь за тобой

Время в доме бабушки Клары больше не текло — оно сочилось, как густая, чёрная лимфа. Наверху наконец стало тихо. Клара, которая в первые часы билась с яростью обречённой, просто исчерпала запасы кислорода и сил. Её лёгкие горели, дыхание стало поверхностным и свистящим из-за тугого кляпа. На её запястьях и лодыжках, там, где холодный металл впивался в кожу, давно отпечатались багровые, сочащиеся сукровицей кольца. Она больше не боролась. Она просто существовала, превратившись в живую мишень для тишины. Первый звук, пробивший эту тишину, был не криком. Это был кашель. Глухой, судорожный, хриплый. Звук, с которым задыхающийся человек пытается вдохнуть сквозь тряпку. Он прозвучал так чётко, будто она лежала не на втором этаже, а здесь, в гостиной. Слава, до этого момента замерший у стены, будто вкопанный, вздрогнул всем телом. Это было физическое ощущение, будто его самого душили. Он сорвался с места, не думая, не рассчитывая. Он снова бросился к лестнице, выкрикивая её имя как молитву, как проклятие самому себе, но «волки» приняли его на грубые толчки, оттесняя назад. Обезумев, он рванулся к кабинету Кузьмича. Лиза пыталась перехватить его, загородить дорогу, но Слава смял её сопротивление. — Я просто хочу поговорить с ним! — закричал он, упираясь в грудь охранника, вставшего у двери. — Слава, остановись! Ему плевать! — Лиза почти визжала, пытаясь оттащить его за плечи. Она знала. Она видела этот сценарий раньше. Она сама когда-то была на этом месте, раздавленная и запертая. Дверь кабинета медленно приоткрылась. Кузьмич высунул голову, глядя на Славу с таким бесконечным презрением, будто перед ним был не человек, а назойливое насекомое, решившее прервать его отдых. — Что? — коротко бросил он. Слова полились из Славы водопадом, бессвязные, горячие, полные слюны и слёз, которых он сам не чувствовал. — Отпусти её, пожалуйста… Я… Я найду деньги! Где угодно! Какие угодно! Хоть продам почку! Хоть навечно в тюрьму! Только отпусти! Отпусти её! Кузьмич слушал, слегка склонив голову набок, как слушают несвязный бред больного. Презрительная усмешка тронула уголок его губ. — Пожалуй… Пожалуйста, пытай меня вместо неё! — выдохнул Слава, и в этой фразе была последняя, унизительная граница, через которую он переступил. Он был готов уже хоть пятки целовать этой гнилой, отвратительной туше, впиться губами в грязный пол у его ног, унизиться до праха, стереть себя в пыль, только бы звуки сверху прекратились. Только бы она была в порядке. Не свободной. Он уже почти не смел на это надеяться. Просто живой. Не испуганной до оцепенения. Не разбитой. Чтобы в её глазах, когда-нибудь, может быть, когда-нибудь, снова появился свет, а не этот всепоглощающий, леденящий ужас, который он сам же и принёс в её жизнь. Он отдал бы всё: свою гордость, свою свободу, своё будущее, саму душу, — за один лишь вздох облегчения за той дверью. Но даже эта последняя, унизительная валюта оказалась для Кузьмича фальшивой. Ему была нужна не покорность. Ему была нужна агония, и Слава, своим отчаянием, лишь подливал масла в этот чёрный, сладострастный огонь. Кузьмич замер, а потом коротко, сухо рассмеялся. Звук был похож на хруст сухих костей. — Дай подумаю. Сладкая миллионерша, полная наивности и свежая, как майская роза... Или парень из трущоб с разбитой рожей? Даже не знаю, как далеко тебя послать с твоим щедрым предложением. Слава хотел вскрикнуть, его лицо исказилось в судороге ненависти, но Лиза внезапно вылетела вперёд. Она вцепилась ногтями ему в грудь, прямо через ткань, оставляя на коже красные, горящие раны. — Молчи! — прошипела она ему в лицо, а затем повернулась к Кузьмичу. Голос её стал стальным. — Ей надо попить и поесть. — А что, хрустальная кукла без подпитки не функционирует? — Кузьмич лениво зевнул. — Человек без еды живёт семь дней, без воды — сутки, но она в состоянии дикого стресса. Она истощена. Она подохнет прямо сейчас, если её не напоить. Лиза говорила чётко, как зачитывая инструкцию, но её взгляд, упёршийся в дверь кабинета, был стальным. Она знала, как с ним говорить. Знала, что его раздражают «биологические подробности», но пугает испорченная игрушка. Во Славе, при этих словах, проснулся новый, более глубокий ужас. Он попытался заговорить, но Лиза тут же вдавила ногти глубже, почти до крови, беззвучно приказывая: не лезь. — И в кляпе можно задохнуться. Ты сам это отлично знаешь. Тебе нужен труп или заложница? Кузьмич закатил глаза, демонстрируя крайнюю степень раздражения оттого, что его «игрушка», оказывается, требует технического обслуживания. Он кивнул наёмникам, чтобы те держали Славу, и вышел в коридор, направляясь к лестнице. — Принеси еду и воду к двери, — бросил он через плечо. Слава, едва его отпустили, рванулся было к кухне — инстинктивно, отчаянно желая хоть что-то сделать для неё. — Не ты, — сухо отрезал Кузьмич, уже поднимаясь. — А рыжая. — Пожалуйста, — сорвалось у Славы снова, мольба, обращённая в пустоту. — Принято, — громко, перекрывая его, сказала Лиза. Она схватила Славу за запястье и, пользуясь своими ногтями как кандалами, буквально потащила его на кухню, подальше от глаз Кузьмича. Бросив его на пол, Лиза лихорадочно начала собирать «паёк»: спортивную бутылку с длинной присоской и чашку с мягким, протёртым супом. — Слушай меня, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — Ему плевать абсолютно на то, что ты предложишь. Единственное, что ты можешь сделать для Клары сейчас — это заткнуться и не высовываться. Если ты ещё не понял, ты к ней не попадёшь, а любой своей попыткой ты можешь лишить её либо воды, либо еды, либо вообще довести Кузьмича до того, что он начнёт пытать её нарочно, чтобы ты слушал. Слава смотрел на бутылку с присоской — специально для тех, кто не может пользоваться руками. Ужас затопил его с новой силой. — Ты знала... Ты знала, что он так поступит? — прошептал он, глядя на Лизу как на соучастницу дьявола. Лиза замерла, её лицо на мгновение исказилось. — Я знала, что он хочет её пленить, но как конкретно — нет. — И ты всё это… Она увидела, что он снова готов сорваться в бессмысленную драку, и нанесла резкий, точный удар кулаком ему в грудину. — Да, я проебалась! Я виновата! Но я, как и ты, не знала, до чего он дойдёт! — Она почти рычала. — Сейчас наша задача — удержать его от изощрений. Выполнять условия. Пока ты молчишь, он не хочет тебя провоцировать. Пока он в кабинете, он не с ней. Запомни эту базу! Он умеет пытать, Слава. Я через это проходила. Делай минимум из того, что хочешь, чтобы он сделал минимум из того, что может. В этот момент сверху донёсся звук. Не крик. Короткий, сдавленный писк. Почти птичий. От бессилия, от боли, от чего-то ещё, о чём Слава боялся думать. Всё его нутро сжалось в один тугой, болезненный узел. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Лиза подняла глаза к потолку, её лицо на мгновение исказила гримаса чего-то, очень похожего на боль, а потом она напряжённо, устало выдохнула. — Не делай её положение хуже, пожалуйста, — прошептала она уже без злости, с той самой женской, уставшей от чужой жестокости, мольбой. Она взяла поднос и быстро вышла, приказав Славе оставаться на месте. Он остался один в тишине кухни, облокотившись на стол. От каждого глухого, едва слышного взвизга задыхающегося человека наверху его тело сотрясала крупная судорога. Он стоял, вцепившись пальцами в край столешницы, и чувствовал, как с каждым вздохом Клары там, наверху, из него самого вытекает жизнь. Клара не знала, сколько времени прошло. Время утратило свою линейность, превратившись в вязкий, удушливый ком боли и унижения. В ушах до сих пор звенел голос Славы, его короткое, мерзкое «схватить», и каждый раз, когда она пыталась дёрнуться, кандалы впивались в запястья, напоминая о его предательстве. Борьба отняла всё: силы, воздух, разум. Она пропотела насквозь, ткань майки прилипла к спине, волосы слиплись на висках. Сухой, надсадный кашель сотрясал её грудь. Организм требовал воды, а лёгкие отказывались дышать этим воздухом, пропитанным страхом и его запахом. Она жаждала спасения, но не его прихода. Мысль о том, что он может снова появиться в дверях, вызывала в ней не надежду, а новый, более глубокий виток ужаса. Он был частью этого кошмара. Главной, самой страшной частью. — Ку-ку, соскучилась, куколка? — игриво пропел Кузьмич, заходя в комнату. Ей захотелось исчезнуть. Раствориться, сжаться в точку, задохнуться. Что угодно, лишь бы его взгляд, скользкий и оценивающий, не полз по её телу. Лишь бы его руки… Но ему было плевать на её немую мольбу. Он снова навис над ней, изучая добычу. Клара замерла, стараясь не дышать, превратиться в статую, но его рука, грубая и влажная, полезла под кофту, скользнула по рёбрам. Из её горла вырвался нечеловеческий визг, полный такого отвращения и ужаса, что даже он на секунду замер. В этот миг, сквозь боль и панику, пронзила другая боль — память. Яркая, как вспышка. Тепло его ладони на той же талии зимним вечером. Нежность, с которой он когда-то поправлял на ней плед. Та же кожа. Те же места, но тогда его прикосновение было спасением. Теперь осквернением. По её щеке, смешиваясь с потом, медленно скатилась слеза, но не от физической боли. От тотального крушения всего, во что она верила. Кузьмич, будто не замечая её слёз, методично обследовал её, как вещь. Пощупал талию, скользнул к груди. Потом с лёгким шелестом достал ножницы. Холод металла коснулся кожи у горла, а потом раздался резкий, рвущий душу звук. Он разрезал кофту сверху донизу, небрежно стащил лохмотья, оставив её в одной тонкой, промокшей майке. Она зажмурилась, пытаясь не дышать, но дыхание и так было прерывистым, хриплым. Когда его руки потянулись к её джинсам, к поясу, её сознание поплыло. Дикий, животный страх изнасилования, терзавший её всё это время, вдруг исчез. Его сменило что-то худшее — чувство полной, абсолютной объективации. Она была не человеком, не жертвой, а куклой, которую раздевают перед неприятной, но необходимой процедурой. Он спускал джинсы с той же безразличной эффективностью, с какой снимают чехол с мебели. На мгновение он освободил кандалы на ногах, и Клара попыталась ударить его, но ноги были, как налитые свинцом. Мышцы просто отказали. Сняв с неё джинсы, Кузьмич сцепил её ноги пластиковой стяжкой и приковал эту сцепку к одному из наручников от ног, чтобы она могла хотя бы сидеть. Затем он рывком приподнял её за подмышки. Клара задрожала, не издавая ни звука, лишь надрывно кряхтя, пока он расслаблял кляп. — Заходите! — рявкнул он в сторону двери. — Смотри, кукла, правила простые: будешь кричать — ни воды, ни пойка не получишь. Я не зверь, выпущу и в туалет, и в душ, но только если будешь играть по моим правилам. Не рискуй, страдать будешь сама. Клара, задыхаясь и жадно глотая воздух, едва воспринимала слова. Кричать она и не могла. Горло сведено спазмом, но внутри всё рвалось наружу с дикой, слепой яростью — бороться. Чтобы быть упрямой и хоть в чём-то остаться собой. Но появление в дверях Лизы изменило всё. Стук повторился, и раздражённый Кузьмич распахнул дверь. — Я ж сказал: заходи! — Ты сказал: оставить еду! — парировала Лиза, её голос был напряжённым, но ровным. — А чё, мне её кормить?! Делать мне больше нечего?! Лиза еле держала лицо, стараясь не смотреть Кларе в глаза. Пленнице было ещё хуже: её предательство жгло не меньше, чем предательство Славы. — Или голодовка? — сухо спросил Кузьмич. Лиза зашла, села на край кровати и поставила поднос. — Ты, — едва выдохнула Клара, глядя на неё с презрением и болью. — Тихо, — шепнула та взамен. Пока Кузьмич ушёл в ванную проверять задвижки, Лиза лихорадочно зашептала, помешивая суп: — Пожалуйста, услышь меня, умоляю. Не кричи и не вырывайся. Каждая борьба делает только хуже. Для него это игра: чем больше сопротивления, тем веселее ему пытать вас. — Вас? — Клара уловила странное множественное число. Лиза опустила глаза, и её пальцы дрогнули, поправляя край майки и прикрывая оголённый живот. — Тебя раздели, потому что Слава накинулся на него. Его проступки — твои наказания. Клара всхлипнула. Мысль о том, что Слава пытался за неё заступиться, не принесла облегчения, а лишь добавила хаоса в её растерзанную душу. Как это понимать? Он сам её связал и тут же… — Мы не знали, в чём участвуем, — продолжала Лиза, поднося бутылку с присоской к её губам. — Всё кончится, когда твой папа скинет выкуп. Пожалуйста, держись. Сохраняй дыхание. В кляпе можно задохнуться, без воды — потерять сознание. Если будешь сильно дёргаться, тебя вырвет, и завтра еды не дадут. Её слова были жёсткими, практичными, лишёнными утешения, но в них была правда выживания. Клара, хлюпая носом и с трудом сдерживая рыдания, покорно открыла рот. Тёплый суп и прохладная вода текли по пересохшему горлу, и это было одновременно мукой и спасением. С ужасом, но она начала мириться с этими новыми, чудовищными правилами игры. — Тут много его служивых. И Слава… Слава не пробьётся. Сколько бы ни бился. Сейчас даже пытаться не будет, потому что это навредит тебе. Молю, и ты не провоцируй. — Все секретики рассказала пленнице? — из ванной донёсся голос Кузьмича. — Достаточно, — тут же, придав голосу лёгкую, игривую ноту, буркнула Лиза, вставая. Он вышел, вытирая руки. — Ну, она права. ВДВшник твой сюда не пролезет. Трогать тебя буду я. Ты теперь моя куколка, а не его. Так что, лучше играть по правилам, если хочешь остаться куколкой, а не трупиком. Он говорил это грубо, похабно, в каждом слове сквозила дикая, не скрываемая жестокость. От его тона холод пробежал по коже и у Клары, и у Лизы. — Заканчивай быстрее. Я сделаю фотосессию для папаши, — бросил он. — Сделай сейчас, я потом ещё напою, — попыталась возразить Лиза. — Я непонятно выразился?! — злился Кузьмич. Лиза отступила. Убирая поднос, она намеренно оставила бутылку у изголовья, скрыв её в тени. Пока она уходила, Кузьмич вернул Клару в прежнее, растянутое положение. Она уже не сопротивлялась. Просто сжала зубы и терпела. Он сделал несколько откровенных, унизительных фото на телефон, потом сунул камеру ей в лицо. — А теперь слёзки и мольба папочке. Давай, куколка, покажи, как тебе плохо. Она выдавила сухое, безжизненное: «Пожалуйста, пап…» Это взбесило его. Он резко схватил её за подбородок, заставив вскрикнуть от боли, и та же фраза, но уже с дрожью и сдавленными рыданиями, сорвалась с её губ снова. Он довольно хмыкнул, приговаривая в камеру: «Хорошая, куколка». Потом, с тем же отвратительным спокойствием, снова заткнул ей рот кляпом. В дверь снова постучали. — Что?! — рявкнул он. — Я забыла бутылку, — донёсся голос Лизы. — Ну, так оставила бы! — Чтобы оставить её без воды завтра? Нет! Она попыталась вложить в голос шутливую нотку, стремительно вошла и схватила бутылку. — Быстрее давай! — зарычал Кузьмич. — Сейчас. Прежде чем выйти, Лиза сделала то, чего Клара не ожидала. Она аккуратно подтянула старый шерстяной плед, укрывая её с двух сторон. Тот самый плед, в который они когда-то кутались со Славой, прячась от холода. — Скорее всего, он сегодня больше не придёт. Спи, — прошептала Лиза. — Рыжая, живей! — крикнул Кузьмич. Лиза выбежала, закрывая дверь на замок. Клара осталась в полной темноте. Тишина давила на уши. «Спи», — сказала Лиза. Как будто в этом аду, в кандалах, насквозь пропитанных потом и страхом, сон вообще был возможен! Она закрыла глаза, и единственное, что она чувствовала, — это тяжесть старого пледа и фантомную боль от осознания, что её жизнь теперь стоит не дороже куска пластика на её ногах. Спускаясь по скрипучей лестнице, Кузьмич сделал на последней ступеньке театральную паузу. Он глубоко, смачно вдохнул, раздувая ноздри, будто вдыхал не затхлый воздух дачи, а аромат дорогих духов и собственной победы. Звук этот, нарочито громкий, заставил Славу вздрогнуть и поднять голову. Тот стоял в проходе на кухню, вцепившись пальцами в косяк, и смотрел на него. В его глазах не было уже ярости. Только глубокий, леденящий ужас, смешанный с вопросом, на который он боялся услышать ответ. — Ну, послушная куколка! — воскликнул Кузьмич, разводя руками, словно представляя публике новое приобретение. Голос его звенел фальшивой, слащавой восторженностью. — Прямо солнце! — Он повернулся к Славе, и в его руке мелькнул телефон. — Хочешь, фото покажу? Дыхание его перехватило. Оно стало не ровным, а прерывистым, свистящим, будто в его груди ломали рёбра. Каждый мускул напрягся до предела. Лиза, стоявшая чуть сбоку, инстинктивно шагнула вперёд, её рука легла ему на предплечье. Она пыталась не удержать, а напомнить. — Не стоит, — выдохнула она, но её голос был едва слышен. — Да мне не жалко! — Кузьмич махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Смотреть — не трогать. Правила игры. Он подошёл ближе, на расстояние вытянутой руки, и включил экран. Слава не хотел смотреть. Он хотел вырвать этот телефон и размозжить им наглую рожу, но взгляд, против воли, прилип к яркому прямоугольнику. И он увидел. Её растянутую на кровати. В одной майке. Глаза, полные слёз и такого немого, вселенского ужаса, что его собственное сердце остановилось на секунду. Потом трясущаяся камера приблизилась к её лицу, и он услышал. Не крик. Сдавленное, надломленное: «Пожалуйста, пап…» Голос, который он знал наизусть язвительный, умный, тёплый, теперь был тонким, детским, разбитым. Внутри Славы всё закипело. Ярость, чёрная и всепоглощающая, поднялась волной, готовая смести всё на своём пути. Он почувствовал, как отказывают ноги, не от слабости, а от чудовищного напряжения, от желания ринуться вперёд и уничтожить, даже если это будет последним, что он сделает в жизни. Он держался из последних сил, впиваясь пальцами в дерево косяка так, что под ногтями выступила кровь. Его челюсти были сжаты до боли, в висках стучала кровь. Это было хуже калёного железа в сердце. Кузьмич, видя, что Слава превратился в живой памятник боли, восторженно причмокнул: — Ну, просто чудо! Само совершенство в оковах! Насвистывая, он удалился в свой кабинет, плотно закрыв дверь. Слава почти сразу сполз по стене на пол. Его сотрясала крупная, неуправляемая дрожь. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как под кожей пульсирует одна-единственная мысль. «Я. Это сделал я». — Слава, пожалуйста, не лебези почём зря, — тихо прошептала Лиза, присаживаясь рядом. — Я всё объяснила Кларе. Она держится. Она сильная. Она справится... — Она не должна справляться! — его голос сорвался на хриплый вскрик. — Она вообще здесь быть не должна! Это я её затянул в открытый ад. Своей обидой, своей слепотой... Я сам надел на неё эти хомуты! Он захлёбывался в самобичевании. Он никогда в жизни не чувствовал к себе такой лютой, чёрной ненависти. Каждое воспоминание о том, как он оберегал её раньше, теперь казалось ему издёвкой. Лиза поняла, что слова здесь — пустой звук. Она достала пачку сигарет и протянула ему. — Кури и дыши, — сказала она просто. — Кури и молчи. Большего ты сделать не можешь. Остаётся только ждать. Слава машинально взял сигарету. Пальцы дрожали так, что он с трудом прикурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, и вместе с дымом в сознании всплыл образ. Не её испуганное лицо. Рыба. Тот дурацкий, нелепый и самый искренний торт в её жизни. Его «подарок». Ирония судьбы била с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он чуть не закашлялся. Сквозь пелену отчаяния, прорезалась ледяная, чёткая мысль. Мысль об окончательном решении. — Если я устрою пожар, — тихо, почти бесстрастно произнёс он, глядя на тлеющий кончик. — И сгорю заживо… Он её отпустит? Чтобы не потерять козырь? Лиза замерла. Шок от вопроса был не в его жестокости, а в его абсолютной серьёзности. Он не метафорически предлагал себя в жертву. Он взвешивал этот вариант как реальный, последний ход. Жертва ради неё, озвученная так спокойно, была страшнее любой истерики. Она лишний раз подтверждала ту страшную истину, которую Лиза понимала уже давно: для Славы Клара была не просто девушкой. Она была смыслом. Границей, за которой начиналась пустота, и ради сохранения этой границы он был готов на всё. Даже на самоуничтожение. Она не нашла, что ответить. Правда была в том, что она не знала. Не знала, отпустил бы Кузьмич Клару или позволил бы ей сгореть вместе со своим «козырем» и этим неудобным свидетелем. — Покури и пошли спать, — повторила она глухо, избегая его взгляда. В этой извращённой игре, затеянной Кузьмичом, все были пешками. Все. Клара, Слава, молчаливые «волки», сама Лиза — все оказались втянуты в жернова его жестокой прихоти против своей воли. Никто из них не хотел в этом участвовать. Никто, кроме одного человека. А Кузьмичу было глубоко, тотально плевать на их желания, страхи и надежды. Их агония была для него не побочным эффектом, а главным развлечением. Игра только начиналась. Ночь превратилась в бесконечную пытку тишиной. Слава лежал на жёстком матрасе, глядя в потолок, за которым в нескольких метрах находилась она. Его мозг, привыкший проектировать сложные конструкции, теперь лихорадочно выстраивал маршруты побега. Он перебирал варианты: вызвать полицию, скорую, пожарных... Но он знал, что Клара, в своей бесконечной, жертвенной любви, не взяла с собой ничего, что могло бы выдать его или их местонахождение. Она шла спасать его, а не подставлять под пули. Около трёх часов ночи ему показалось, что бдительность «волков» притупилась. Внизу воцарилась тяжёлая, сонная тишина. Слава, едва дыша, сполз с кровати. Каждый скрип половицы отзывался в его висках ударом молота. Сантиметр за сантиметром он преодолевал лестницу. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Ему оставалось всего несколько ступенек до заветной двери, когда реальность настигла его. Тени внизу ожили. «Волки» не спали — они просто ждали, когда добыча сама высунется из норы. На последнем издыхании Слава рванулся вверх, преодолевая ещё две ступени, но железные пальцы сомкнулись на его лодыжках. Его рванули назад так сильно, что он пролетел лестничный пролёт спиной, пересчитывая позвоночником каждую ступеньку. Внизу, в круге тусклого света, его встретил Кузьмич. Он был в халате, с чашкой чая, и выглядел пугающе домашним. — Ну что ж ты такой тугой, архитектор? — вздохнул он, качая фарфоровой чашкой. — С первого раза непонятно было? Сказано же: вход на второй этаж заказан. — Пожалуйста, — Слава попытался подняться, его голос дрожал от отчаяния. — Накажи меня. Бей меня, ломай мне кости, делай что хочешь, только не трогай её! Она ни в чём не виновата! Это не была мольба. Это было отчаяние, вывернутое наизнанку, но Кузьмича она не тронула. Напротив, его лицо на секунду исказила раздражённая гримаса, будто ему подали не то блюдо. — Надоело, — коротко бросил он, разворачиваясь к своей комнате. На пороге обернулся. Его взгляд, холодный и абсолютно трезвый, пронзил Славу насквозь. — Она будет завтра плакать, я тебе обещаю. И виноват будешь ты. Дверь закрылась. Волки швырнули Славу на пол в спальне и вышли, притворив дверь. Он не встал. Просто лежал на холодных половицах, чувствуя, как по щеке течёт что-то тёплое. То ли кровь с разбитой ладони, то ли слеза бессилия. Есть ли разница? — Слава, — раздался сонный, но напряжённый голос с кровати. Лиза приподнялась на локте, её лицо в полумраке было бледным и усталым. — Что было не ясного?! — Мне что, сидеть сложа руки, когда он будет её пытать?! — прорычал он в ответ, кусая губы до крови. — Тебе сидеть сложа руки, пока у тебя есть руки! — яростно зашипела Лиза. — Ещё пара таких выходок, и он примет идею о наказании, но пытать он будет обоих! Если для него она — дорогая секс-игрушка, то ты для него — просто мясо! Он будет проверять, сколько ты протянешь без руки или ноги! Лишившись конечностей, ты ей точно не поможешь! — Я и сейчас не могу, — выдохнул Слава, уткнувшись лбом в холодный пол. До рассвета он так и не сомкнул глаз. Он считал минуты, слушая, как дом скрипит под тяжестью совершающегося преступления. Ад пришёл по расписанию. В семь утра на телефоне Кузьмича прозвенела бодрая, издевательски весёлая песня. Через минуту дверь его комнаты открылась. Слышно было, как он идёт по коридору, напевая что-то лёгкое под нос. Как только стукнула дверь спальни Клары, все — Слава, Лиза, даже «волки» — сделали один единый, судорожный вдох на всех. Начался первый день их долгого кошмара. Просыпаться от прихода монстра — худшее утро, которое можно было представить. Сознание возвращалось обрывками: сначала скрип половицы под чужой тяжестью, запах, въевшийся в подушку, и лишь затем леденящий ужас реальности. Она содрогнулась всем телом, едва он переступил порог, будто её током ударило. — Доброе утро, куколка! Первой мыслью, дикой и нелепой, проскочившей сквозь панический туман, была: «Вау. Я смогла поспать». Тело, доведённое до предела, отключилось, подарив несколько часов чёрной пустоты. Ирония была горькой, как желчь: будь она менее измотана, будущий ужас, наверное, приняла бы легче. А так — короткая передышка, чтобы набраться сил для нового падения. Прежде чем начать, Кузьмич, с преувеличенной, театральной галантностью, предложил посетить туалет. Она молча кивнула. Он отцепил кандалы с запястий, оставив лишь один браслет на правой ноге, к которому был пристёгнут длинный, тонкий трос. Словно выгуливал опасное, но ценное животное. Клара встала с кровати. Её ноги, онемевшие, лишённые силы, подкосились. Она рухнула на пол, ударившись коленом об острый угол тумбочки. Боль пронзила, яркая и острая. Она вцепилась пальцами в ковёр, оттолкнулась и поднялась. Каждый шаг до туалета был пыткой. Мышцы дрожали от непривычной нагрузки, голова кружилась. Закончив дела, она услышала его вальяжный, скучающий голос из спальни: — Куколка, скорее! Я тебя жду! Тут в ней что-то сорвалось. Мозг борца, загнанный в угол, отозвался чистой истерикой. Все правила Лизы испарились. Она увидела перед собой пластиковую штангу, на которой висела занавеска для ванны. Хлипкую. Бесполезную. С грохотом сорвав её всем своим весом, она замахнулась, пытаясь ударить зашедшего Кузьмича. Удар не состоялся. Тело не слушалось. Оно было размякшим, ватным, предательским. Штанга вывалилась из ослабевших пальцев и с жалким звоном покатилась по полу. Это было жалко. Удар пришёлся по касательной, не причинив ему никакого вреда. Кузьмич перехватил её руку за секунду. — Что же вы оба такие тупые?! — возмутился он, почти разочарованно качая головой. — Вам же провели экскурсию, объяснили правила. Нет же, тянет на подвиги. Кляп снова влетел в её рот, грубо, со злобой, лишая не только крика, но и ровного дыхания. Она захлёбывалась, глаза застилали слёзы. Она не знала, что будет дальше. Когда он достал из кармана большие, тупоконечные ножницы, её пронзила догадка: за провинность она останется совсем нагой. От этой мысли сжалось всё внутри, но он поступил иначе, извращённее. Он не снял с неё то, что осталось, а разрезал их. Медленно, с наслаждением, ведя лезвиями по ткани. Разрез пошёл от горловины майки вниз, к животу, потом по бокам. Ткань не рвалась с треском. Она расходилась с тихим, стыдливым шелестом, обнажая кожу. Трусы он разрезал по боковым швам. Он делал это вульгарно, оставляя лоскуты, которые держались на нитках, болтаясь и приоткрывая больше, чем скрывая. Теперь она была не голая, а раздетая. Униженная до состояния, когда одежда существовала лишь как намёк, как насмешка над самой идеей стыда. Хуже ли это? Она не знала. Он по-прежнему не видел самого сокровенного, но теперь каждый её нерв был обнажён. Каждая клетка кожи чувствовала движение воздуха, его взгляд, его право делать с ней это. А потом он вытащил маску. Плотную, чёрную, из мягкого, но непроницаемого материала. Она даже не поняла, в чём суть, пока темнота не накрыла её с головой. Мир исчез. Остались только звуки, запахи и прикосновения. Она начала трястись. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла из самого центра, из позвоночника, и растекалась по конечностям. — Ты слышишь? — его шёпот возник прямо у уха, влажный и горячий. Она дёрнулась всем телом, как под ударом тока. — Чувствуешь? Его палец коснулся коленной чашечки, провёл по икре, медленно, оценивающе. Она замерла, застыв в ожидании. Куда? Что будет? Удар? Порез? Поцелуй? Укол? Он заставлял её ждать. Тишина была оглушительной. Её собственное дыхание в кляпе казалось рёвом трактора. Потом прикосновение возникало в другом месте — тыльная сторона его ладони, шершавая, скользнула по её шее. Потом — едва ощутимое дуновение на живот, будто от пролетающей бабочки. Каждый раз её тело вздрагивало, судорожно сжималось от ужаса и отвращения. Он играл на её нервах, как на расстроенных, рвущихся струнах. Страх уже не был паническим. Он стал фундаментальным. Он проник в кости, в мозг, стал самой тканью её существа. Она боялась не конкретной боли, а самого факта его присутствия, его абсолютной власти и непредсказуемости. Каждое его движение, каждый звук его дыхания заставляли её внутренне сжиматься в комок, готовясь к новому, невообразимому унижению. Иногда он целовал её. Не в губы. В ямочку между ключицами. В сгиб локтя. В щиколотку, над холодным металлом браслета. Эти поцелуи не имели ничего общего с желанием или страстью. Это были метки собственника. Каждый из них оставлял на коже невидимую, но жгучую печать гадливости, которую она чувствовала ещё долго, будто на это место капнули кислотой. Всегда, каждый раз, он шептал одно и то же, варьируя интонацию от ласковой до презрительной: — Кукла. Моя кукла. Вот твоё место. Ужас этой пытки она прочувствовала полностью, каждой клеткой. Он открыл новый уровень страха, более тонкий и оттого более разрушительный, чем прямая угроза. Кларе мерещилось, что у неё уже сами кости в суставах содрогаются от этого тихого, методичного террора. На финал он включил на телефоне запись. Она услышала щелчок и тихое шипение, и достал что-то, шуршащее пакетиком. — Украсим куколку? На неё посыпалось что-то мелкое, липкое, бесчисленное. Блёстки. Дешёвый, ядовитый, отвратительный глиттер, который въелся в порезы на коже, прилип к мокрым от слёз ресницам, осыпался на простыни. Она лежала, слепая, облепленная этим мерцающим прахом, как дешёвая новогодняя игрушка, выброшенная на помойку. — Блестишь, — констатировал он с оттенком удовлетворения, осматривая свою работу. — Как новогодняя игрушка. Вонючая, но блестящая. Потом он отстегнул наручники от спинки кровати, но не снял их с запястий. Вместо этого он приковал её длинной цепью к массивной ножке у изголовья, дал достаточно слабины, чтобы дойти до двери. — Иди, помойся. Она, шатаясь, встала с кровати. Глиттер сыпался на пол, оставляя мерцающий, позорный след. Слепая, полуголая в своих лохмотьях, она пошла на ощупь. Руки, вытянутые вперёд, наткнулись на косяк двери. Она заскулила, а он наблюдал. Когда она, наконец, нащупав ручку, зашла в ванную, он рассмеялся. Короткий, гадкий, довольный смешок. В ванной он приковал её короткой, жёсткой цепью к ледяной трубе над раковиной. Металл браслета звонко, навечно стукнул о металл трубы. Звук финальный, как приговор. — Мойся. Помни, чья ты. Монстр ушёл, оставив дверь широко открытой. Она стояла, дрожа от холода и стыда, слепая, прикованная. Потом её руки нашли кран, и она открыла воду. Ледяная струя ударила по пальцам, заставив вздрогнуть. Клара не могла нормально умыться — цепь не давала поднять руки к лицу достаточно высоко. Она тёрла кожу ладонями, пытаясь стряхнуть липкие, мерцающие частицы, но они въелись. Они были везде. В складках кожи, под ногтями, в волосах, на губах. Они стали физической метафорой её состояния — дешёвое, броское, липкое, позорное покрывало, которое не смыть. Тогда начались слёзы. Сначала тихие, потом громче. Её тело затряслось от беззвучных, но неудержимых рыданий. Она плакала не от боли, а от полной, тотальной потери себя. От осознания, что этот дрожащий, слепой, облепленный блёстками комок страха и есть она. Больше ничего не осталось. Ни гордости, ни иронии, ни той самой Клары, что спорила о пропорциях Парфенона. Осталась только кукла в ванной, которая громко, на весь дом, ревела от бессилия и всепоглощающего отвращения к себе. Внизу Слава курил уже неизвестно какую по счёту сигарету. Пепельница была забита под завязку, воздух в кухне стоял сизый и тяжёлый. Только иногда Лизе удавалось отвлечь его от звукового ада, доносящегося сверху — чтобы заставить сварить для Клары хоть какую-то еду. Он не готовил, а химичил. Разваривал куриную грудку до состояния бесформенных волокон, потом взбивал её вместе с картофельным пюре и бульоном, превращая в однородную, почти жидкую пасту. Только бы она смогла это проглотить. Только бы её тело, это измученное тело, получило хоть каплю питательных веществ. Он мог бы стоять у плиты часами, только бы она не умерла здесь от голода. Это был его единственный, жалкий, ни на что не влияющий акт сопротивления. Когда Кузьмич спустился вниз, Лиза намеренно подошла к двери в прихожей, создав физическую преграду, заставив Славу остаться на кухне. Её голос прозвучал нарочито буднично, но внутри всё сжималось в холодный комок: — Сделай заказ еды, и добавь несколько пачек сигарет. У нас закончились. Кузьмич, поправляя манжет рубашки, вздохнул так глубоко и страдальчески, будто его бесило само существование других людей и их базовых потребностей. — А вам прямо надо есть? — спросил он, и в его голосе сквозила не просто брезгливость, а подлинное недоумение. Как будто еда была причудой, а не необходимостью. Лиза, к собственному ужасу, дерзнула. Ярость, тихая и копившаяся, прорвалась наружу тихим, но острым шипением: — А тебе прямо нужен цирк? Они замолчали. Вопрос повис в воздухе. Никто из них здесь не был по своей воле. Лиза видела, как «волки» отводили глаза, слыша крики сверху. Как они напрягались, удерживая Славу. Им это тоже было противно, но выбора не было, потому что потом похожая участь ждала бы их самих. Страх был цементом, скреплявшим эту адскую конструкцию. — Ладно, — наконец прощебетал Кузьмич с натужной небрежностью. — Как закончу на сегодня, так сразу. — Он показал на небольшой пакет в своей руке. Лизу пробил холодный пот, липкий и тошнотворный. Она узнала этот пакет. В нём были письма. Те самые, которые она принесла в бар. Те, что забрала у Клары. Он собирался пытать её ими. Не телом, а душой. Выворачивать наизнанку самые сокровенные, нежные, глупые слова, которые она когда-либо писала. — Принеси ей полотенце, еду и какой-нибудь топ с трусами, — бросил он через плечо, уже поднимаясь по лестнице. Лиза на ватных, подкашивающихся ногах зашла на кухню, еле держась. — В пюре я спрятал мясо, — объявил Слава, смотря на неё с надеждой маленького ребёнка, который принёс матери дерьмовый рисунок, но свято уверен, что это шедевр. — Ты уверена, что её удастся покормить двумя порциями? Лиза еле кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её лицо было пепельно-серым. Слава заметил её ужас, но его мозг, защищаясь, отказался даже думать о том, что ещё могло произойти. Он предпочитал сосредоточиться на пюре. На двух порциях. Лиза быстро, почти автоматически, собрала вещи для Клары. Руки дрожали. Она выбирала самую закрытую майку, самый длинный топ, пытаясь на ощупь определить, какой теплее. Схватив всё, включая две миски с ещё тёплым пюре, она рванула наверх. Сердце колотилось где-то в горле. Клара уже сидела на краю ванной, почти без слёз и, кажется, даже не дыша. — Твою мать! — воскликнула Лиза, увидев, что от шторки осталась только согнутая штанга на полу. — Какого?! — Ну, как сказал он — мы тугие, — иронизировала Клара, издав короткий, слезливый, надломленный смешок. Звук был таким жалким, что у Лизы сжалось сердце. Она тут же кинулась помогать. Мыла её быстро, но тщательно, смывая мерцающий позор с волос и кожи. Одновременно, прямо под струями душа, она подносила ей ложку с пюре. — Ешь. Давай. Ещё. Быстрее. Это был сюрреалистичный, жуткий пир. Клара механически открывала рот, глотала безвкусную массу. Лиза торопилась, пытаясь втиснуть в неё как можно больше калорий, как можно больше жизни, пока есть время. Чтобы она могла сделать это сама. Чтобы хотя бы на секунду снова почувствовала себя не предметом, а получеловеком. Она успела опустошить обе тарелки буквально за минуту до тяжёлых шагов в коридоре. Лиза вскочила с мокрого пола, Клара инстинктивно прикрылась полотенцем, съёжившись. Схватив поднос, рыжая поспешила к выходу, услышав комментарий Кузьмича: — Как долго вы тут копошитесь. Клара, сцепив губы, молчала. Её молчание было громче любого крика. Уходя, Лиза краем глаза увидела тот самый пакет, лежащий на комоде. Мысль пронеслась молнией: «Стащить». Безумная, самоубийственная. Риск колоссальный. Плюс одно, минус одно — ничего уже не спасёт, но логика отмерла. Одно движение — и её пальцы, мокрые и холодные, выхватили из пачки один конверт, первый попавшийся. Она сунула его за пазуху, под мокрый топ, и рванула вниз, не оглядываясь. Пролетев мимо Славы, который сидел, уставившись в стену, она только ткнула пальцем в две пустые, чистые тарелки на подносе. В его глазах вспыхнуло и тут же погасло буквально секундное облегчение, крошечная победа в этой бесконечной войне. Господи, она хотя бы поела! Забежав в тёмную, захламлённую кладовку под лестницей, она, задыхаясь, достала конверт. Он был влажным от её тела. Она отодвинула коробку с инструментами и сунула письмо под самое дно, в щель между половицами. Закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной двери. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Она знала — Слава возрадовался рано. Сейчас он услышит самые страшные её рыдания. Не от боли. Не от страха. От того, что будет читать вслух Кузьмич. Когда Кузьмич позволил ей лечь в постель самой, Клара на секунду обманулась этой призрачной «милостью». Она поспешно укуталась в старый плед, пытаясь согреться и спрятать дрожащее, почти обнажённое тело. Но когда он защёлкнул наручники и, вопреки обыкновению, оставил её рот свободным от кляпа, по спине пробежал могильный холод. Кузьмич не был добрым. Он был садистом, который знал: физическая боль притупляется, а вот крик души затихает долго. — Видишь, можно и по-хорошему, — сказал он, поправляя плед у её плеча, и этот жест был отвратителен, как поглаживание обречённого на убой животного. — Мы же не звери. Помнишь, как тогда? Тоже замёрзла, а он тебя согрел. Когда она увидела в его руках пачку своих писем, мир вокруг перестал существовать. Это не просто страх. Ощущение, будто её заживо раздевают, снимая кожу слой за слоем. Письма были не просто вещами. Они были материальным доказательством её любви. Единственным, что осталось от тех лет молчания, надежды и веры. Теперь они были в его руках. — Ох, что это у нас, — прошептал Кузьмич, и в его глазах вспыхнул тот самый гнилой, восторженный огонёк. — Письма. Целый архив любви. Нет, не любви. Детских соплей. — Нет, — хрипло выдохнула она, пытаясь дёрнуться, но цепи лишь издевательски звякнули. — «Нет»? — он рассмеялся, перебирая листки. — Знаешь, как они ко мне попали? Слава сам отдал. Сказал: «Забери этот мусор. Надоело хранить». Он даже читать их не стал, представляешь? Говорит, принцесса совсем умом тронулась, пока я служил. — Вы не были знакомы! — выпалила она, и голос её прозвучал неестественно громко, почти истерично. — Он приходил к тебе в клуб единожды! Он не убивал Аню! Его метка была максимум часа три! Кузьмич даже не поморщился. Он подошёл ближе, нависая над ней, и его голос стал вкрадчивым, ядовитым: — Но кто сказал, что мы не были знакомы раньше? Пока ты здесь строила из себя Пенелопу, твой Одиссей в армии находил совсем другие развлечения. И на это сладкое, отвратное месиво, которое ты ему слала, ему просто нечего было ответить, кроме смеха. Клара думала, что её разорвало в полицейском участке, потом предательство здесь, на даче, но этот момент уничтожил сам фундамент. Не просто отношений. Её веры, и не только в него, а в человечество. В саму возможность чего-то настоящего, чистого, неосквернённого. Та самая секунда, когда между ними выросла стена. Не из страха или гнева, а из абсолютного, ледяного отчаяния. Стена, из-за которой она потом не вылезет. Из-за которой будет держаться от него подальше, потому что в её голове навсегда поселится мысль: он играл с ней, — а на самом деле считал её отвратительной плаксой, нытиком, источником «соплей», которые даже читать было противно. И Кузьмич теперь на этом настаивал. Выворачивал её самые сокровенные письма в анекдоты и мерзкие насмешки. Кузьмич начал читать. Громко. С выражением. Он брал её самые сокровенные признания: про то, как она искала его черты в греческих статуях, как видела его в чертежах, как помнила запах его кожи на том балконе. Он читал это своим мерзким, пародийным голосом, превращая её святыни в пошлый анекдот. — «Ты для меня как тот самый греческий мастер…» — он всхлипнул, издевательски вытирая сухие глаза. — Блииин, да ты поэтесса, Клара! Твой «мастер» это когда услышал, его чуть не вырвало. Слава просил передать, что твоя «нежность» душила его похлеще этих цепей. Она верила, что эти письма были чем-то. Даже если он их не читал, они существовали. Они были доказательством. Её чувств. Её верности. Её попыток достучаться сквозь стену его бравады и её собственного страха. А теперь они были в руках этого человека, и он превращал их в грязь. Слово за словом. Строчка за строчкой. Самое ужасное — он убеждал её, что для Славы они всегда были этой грязью. Мусором. Нестоящим внимания хламом, от которого хотелось поскорее избавиться. — Он тебя презирал, куколка, — шептал Кузьмич, уже не издеваясь, а с каким-то почти сочувственным, масляным сожалением, от которого становилось ещё гаже. — Он презирал твои чувства. Твои «шедевры». Ты для него была ходячим напоминанием о том, как его сломали твои же. Как вышвырнули. И эти бумажки — просто пепел оттого, что он в тебе ненавидел. Пепел, который даже не заслужил быть прочитанным. Она не выдержала. Из её горла вырвался звук. Не крик. Не плач. Вой. Больной, несчастный, животный вой загнанного в абсолютную ловушку зверя. Звук, в котором смешались боль от предательства, стыд за обнажённую душу, ярость бессилия и всепоглощающее горе от утраты последней опоры. Она выла, захлёбываясь собственными слезами и слюной, её тело билось в конвульсиях, дёргая наручники, а она ничего не могла с этим поделать. Внизу Слава услышал этот вой. Это был не прежний испуганный плач, не сдавленный стон. Это был звук окончательной гибели. Его собственный мир, и без того трещавший по швам, рухнул в тот же миг. Он не понимал слов, не знал про письма, но он чувствовал, как в этом крике Клары умирает что-то такое, что уже никогда не воскреснет. Что-то внутри него, какое-то древнее, не мыслимое знание, сказало: это из-за него. Не просто из-за того, что он здесь. Из-за него лично. Из-за чего-то, что он сделал или не сделал. — Клара! — заревел он, бросаясь к лестнице. Волки, уже натренированные, встали на пути. Он бился, как зверь в клетке, слепо, отчаянно. Его кулак со всего размаха врезался в дверной косяк. Раздался глухой удар, и острая, сладкая боль взорвалась в суставах, но он не почувствовал её и бил снова. Кровь запечатала его костяшки, оставляя на штукатурке ржавые, неистовые отпечатки. Он не понимал: что делает Кузьмич? Что может заставить её выть так, будто её режут на части без ножа? Его мир рушился под этим звуком, потому что она была фундаментом его жизни последние пять лет. Её сарказм был воздухом, её упрямство — землёй под ногами, её редкая, сокровенная улыбка — тем единственным светом, что пробивался сквозь его беспросветное существование. А она выла, потому что её убеждали, якобы этого фундамента — не было, нет, и никогда не должно было существовать. Что всё, во что они тайно верили, на что надеялись даже в самые чёрные дни, было плодом её болезненной фантазии и предметом его глумления. Кузьмич резал их без ножа. Он убивал чужие души, не пачкая рук, и в этом смрадном действе радовалась его собственная, уродливая, пустая душа. Он добивался того, чего хотел: разбивал чувства, которые были точной противоположностью его мыслям. Он слышал и звуки драки Славы, и вопль Клары. Он победил.