Гоняясь за тобой

Дача встретила их запахом прелой листвы, сосновой хвои и тишиной такой глубокой, будто прощальной. Конец мая. Москва уже изнывала от жары, а здесь, за городом, идеально — тёплый ветер, птицы, распустившаяся сирень у крыльца. Клара шла впереди, неся пакет с продуктами. Слава тащил за собой сумку с инструментами. Они планировали завершить мелкое, последнее, что осталось от их большого плана ремонта, который они строили ещё во время его реабилитации. Помнится, тогда, в больнице, она разложила на его койке эскизы, а он, морщась от боли в руках, правил ей линии. Она проводила в реанимации каждую секунду, что ей дозволяли. Его лечение она не то, что разбиралась — она знала каждую запятую врача и причину каждого заменённого лекарства. Все понимали, что на время посещения претендовать невозможно, хотя и Славе никто не был нужен кроме Клары. Осечка произошла лишь единожды — из рейса приехал Виталик. Видя девушку своего брата, он долго отнекивался от того, чтобы забрать её время, но она сама насильно затолкала его в реанимацию, заявляя, что может перетерпеть. Тогда болтовня родственников длилась недолго, но и Клара, будучи благородной, заходить после не хотела. Только когда Слава завопил её имя, вынуждая ту залететь в реанимацию, она смирилась с тем, что, пока посещение так ограничено, каждая минута принадлежит ей. Когда же её десантника перевели к ней в палату, гостей стало больше. Тогда и родители могли навестить, и полицейские. Все заходящие смущались насчёт количества дополнительных источников света, но взгляд Славы затыкал их, говоря, что это — ненужный вопрос. Палата подсвечивалась, как рай. Ему потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому, и куда больше времени, чтобы медленно перевести Клару на ночники и малозаметные световые излучатели. Она по-прежнему всегда нуждалась в свете, но он не требовал отказа. Он бы смирился, останься они хоть в той ангельской усыпальнице! Без разницы! Просто когда Олег Иванович ныл, что скоро ослепнет, его дочь медленно, не без терапии, отказывала себе в светильниках. — Видишь, Куколка, я же говорил, что мы всё сделаем быстро, — Слава бодро взошёл на порог, почти не прихрамывая, и устремился к двери. — И ремонт закончили, и печать в загсе получили в рекордные сроки. Даже с документами возиться не пришлось. — У нас даже фамилии одинаковые, чего инспекторам возиться? — буркнула девушка. Фамилии они сменили вскоре после выписки. В октябре. Клара преждевременно посетила отца, прося разрешения и помощи: «Я хочу быть Куколкиной». Олег Иванович долго молчал, потом хмыкнул: «Дурацкая фамилия», — но помог с документами. Когда она прибыла в ЗАГС, для получения документа, в очереди после себя она встретила своего же сожителя. Он стоял с таким же заявлением в руках и улыбался. — Ты не можешь так поступить! — крикнула она тогда. — Почему? — ответил он. — Тесть разрешил. Случайно увиденное заявление сделало своё дело. Слава узнал, сразу позвонил тестю, получил тот же вердикт, а после и запись за ней. Теперь они оба были Куколкиными. — И твой отец на свадьбе больше не злился, — добавил он, хитро прищурившись. — Кажется, он почти забыл о том, как я «пошутил» во время предложения. Клара, поставившая на порог пакеты с едой, опустила брови. — Пошутил?! — она скрестила руки на груди. — Слава, ты угнал автовышку! Ты понимаешь, что у меня до сих пор глаз дёргается, когда я вижу строительную технику?! — Я попросил его! — миролюбиво отозвался её супруг, толкая дверь дома плечом. — Дать на время работы и угнать со стройплощадки — это категорически разные вещи! — Клара прибавила шагу, догоняя его. — Тем более, напомню: когда ты просил мои руку и сердце у папы, он ведь спросил — нужна ли тебе помощь с предложением? Занеся пакеты на кухонный островок с совершенно новой мебелью, она продолжала не утихающий концерт. Он шёл уже третий месяц. Столько же, сколько и курс таблеток от нервов у Олега Ивановича. — Ты ему что ответил?! — раскинув руками, она попыталась сыграть своего Коропласта. — «Нет, Олег Иванович, я сам справлюсь!» — Ну, я хотел сделать сюрприз! — Слава поставил свои пакеты рядом с Клариными. — Согласись, вышло эффектно. — Для охранника стройки это был роскошный сюрприз! — не унималась она, хотя в её голосе уже проскальзывал смех. — Впрочем, как и для папиного давления! Он три дня потом капельницы ставил и бормотал, что «зять-архитектор — это горе в семье»! — Зато Катя узнала про нашу помолвку одной из первых! — Катя и так бы узнала об этом одной из первых! — Клара всплеснула руками. — А так она и весь полицейский состав стали зрителями этого момента и перерождения дежавю! Подойдя ближе, она напомнила, как их ждали внизу в этой самой люльке. Медведев чуть не выкинул свою папку с заявлением, которое необходимо было запомнить. От него так и сквозило “опять ты!” Это сильно разнилось с Катей. Она ещё до того, как подруга спустилась к ним, понимала, зачем десантник полез наверх и уже ждала, чтобы увидеть кольцо. — Слава, я никогда не видела, чтобы суровые полицейские поздравляли человека со штрафом за угон и с помолвкой одновременно! У Кати в рапорте, наверное, так и написано: «Преступник задержан коленями на полу люльки, сопротивления не оказывал, кольцо надел». Слава рассмеялся, притягивая её к себе за талию. — Но я всё ещё остаюсь любимым зятем Олега Ивановича. Это факт. — Просто потому что ты единственный, Слава, — Клара уткнулась носом в его плечо, вдыхая родной запах. — Не будь ты единственным, папа бы, вероятно, уже сам сел в ту автовышку и переехал тебя для профилактики! На свадьбе об этом вспоминали только в шутках, хотя архитекторы не могли настаивать на этом наверняка. Узнают, когда получат видео, а так как свадьба прошла лишь неделю назад, то не подтвердишь точно. Всё, что запомнила Клара, — это невообразимое счастье и нескончаемый поток шуток Славы. В руках был букет ромашек, в кудрях парочку бутонов и она взяла ответственность за них. А вот ответственность за юбку, чьим весом, как говорил её супруг, “можно убить какого-то ребёнка”, держал он. Коропласт таскал края пышного платья, иногда чувствуя себя так, будто это — препятствие, через которое необходимо пробраться к “горько!”. Почти каждый раз, когда он касался ткани, он подавал новую шутку, и ещё, и ещё. Отчасти, Клара ждала видео, чтобы послушать это шоу КВН опять. — Ты не купил мяса? — осмотрев пакеты, заметила она. — Чёрт! — признался он. — Я думал, что мы в загсе провозимся, и не взял. Сейчас здесь в магазин схожу. — Я тогда пока мангал вытащу, — чмокнув его напоследок, объявила она то, что не нуждалось в объяснении. Когда люди посещали их обитель и замещали идеальный дуэт, у них брови приклеивались к линии роста волос. Такая безупречная командность грезилась невозможной, но как-то умудрилась прописаться у них в квартире. Впрочем, они слишком долго ждали, чтобы такое чудо произошло. Взяв ключи, Слава пошёл обратно к калитке. На губах у него вертелась старая, дурацкая песенка, которую они тогда, в её день рождения, пели дуэтом, немного выпив лимонада. Он стал напевать её себе под нос, улыбаясь. Дорога до магазина шла вдоль забора их участка. Он вспомнил, что когда-то, много лет назад, ещё до всей этой истории, он срезал через лес, чтобы быстрее добраться до деревни. Тропинка должна была быть тут. Он свернул с дороги, в гущу молодых ёлок и берёз. Воздух стал прохладнее, пахнуть сырой землёй и грибами. Он шёл, раздвигая ветки, и мысли сами собой текли спокойно, устало. О грандиозном личном проекте, который они наконец-то получили, — реконструкция старого фабричного здания под жилые лофты. Не Москва-Сити, нет, но это было их. Их общий чертёж. Пока он проходил лечение дома, Клара разносила его чертежи из тетрадей куда могла. Она распространяла их среди заказчиков, предлагала в агентства и городские постройки. Удивительно, но многие из них, пусть и с доработками, забрали ещё до того, как он лёг в обычную палату. Только недавно ему казалось, что эти рисунки ничтожны, и оценить их может только его же любимая. Но Клара была бы не Кларой, если бы не заставила весь мир их любить. Впрочем, Слава был бы не Славой, если бы не пахал так сильно, что уже спустя несколько месяцев заслужил имя и сумел добиться для них своего агентства. «Если сделать здесь остекление от пола до потолка— размышлял он, минуя овраг. — Куколка скажет, что будет холодно, но мы придумаем…» Размышления прервались чужим звуком. Его ботинок наткнулся на что-то твёрдое, зарытое в мох у корней большой старой сосны. Он наклонился, отгрёб влажные иголки… И замер. В земле, будто специально воткнутая в расщелину между корнями, лежала пуля. Не стреляная гильза, а именно пуля. Деформированная, сплющенная с одной стороны, со следами ржавчины, но узнаваемая. Крупного калибра. Такая могла быть только в пистолете. В пистолете Кузьмича. Весь воздух резко покинул его тело. Мир вокруг схлопнулся и отступил. Осталась только эта металлическая, холодная штука в его ладони, одним своим существом раскалывающая всё, что он знал. Он поднял её, повертел на свету. Мысли, которые только что были такими мирными, разорвались на осколки. Пуля. Из его ствола. В нашем лесу. В дереве. Когда шло разбирательство, Слава находился в реанимации. Всё, что он знал, получал только от Клары, и уж тогда он услышал самое главное — Кузьмич до конца дня не дожил. Он пытался вырваться, и его застрелили ещё в полицейском участке. Странное дело, но он тогда не стал копать. Слишком много крови и слишком много боли было позади. Он стремился к восстановлению, воплощению своей мечты и построению нового долгожданного мира на пепелище старого. Ковыряться в гнили было страшно. Теперь же эта пуля лежала у него в руке, выступая, как материальное доказательство. Воспоминание, стираемое врачами и тысячей психологических сессий, хлынуло волной. Чёткое и леденящее. Для него всё пребывало во мраке кроме её голоса и руки. Он слышал, как двигаются полицейские, но он бы никогда не разобрал, что они говорили. Всё было глухо, будто эхом, но на мгновение затихло и оно. Всё зависло после звука, который напомнил ему выстрел. Его мысли даже не касались этого никогда. Считал, то глюк или игра воображения. Клара на секунду исчезла из его поля зрения. В момент страшного звука её тепла не существовало, но оно вернулось вместе с движением. Тогда ему померещилось, что мир поставили на паузу, и снова завели. Мало ли что привидится в таком состоянии. Сейчас же он задумался: где она была в ту секунду? Стоя посреди леса с ржавой пулей в руке, он всё понял. Она не просто вырвалась, чтобы обсудить что-то с отцом или переговорить с ним о ситуации. Она вернулась. Вернулась в тот ад, из которого они только что еле выбрались. Все они — и пленники, и соучастники преступления. Когда Славу выносили, она еле успела пропищать врачам о Лизе с её ожогами, а на выходе чуть не споткнулась, видя окровавленного волка. Она знала, что он держал её и помог приковать, но она также видела, как сильно он этого не хотел. Все, кто находились в доме, какую бы грязь не делали, и через какую бы грязь не прошли, делали это только из-за одного извращённого мозга. Мысли создавались в её голове, вместе с постоянным появлением имени Славы, а когда она узрела морду этого нелюдя, изувечившего её вселенную, на улице, она еле совершила вдох. Время для неё замедлилось в истерике, где мешался страх за любимого и горестное, пропитанное кровью, “ты”. Она смотрела на него не дольше секунды, но чудилось, что кровь прошла через всё её тело. Ты. Вряд ли бы она серьёзно что-то сделала, если бы пистолет не попался ей на глаза. Катя как раз выносила его, собираясь упаковать в пакет. Пальцы сработали быстрее мозга. Пока все бегали, пока Лиза визжала, пока полиция оцепляла дом, она резко схватила оружие в руки и сняла предохранитель. Она выстрелила. Не в панике или в самозащите. В тот момент он был уже обезоружен, его уже скручивали и сажали в машину. Это была казнь. Казнь, которую она провела через себя, исполняя выстрел с кричащей мыслью: “он звал меня куклой!” Он забрал то, что ему не принадлежало, и исказил. Потому Клара, вопя это в своей голове, точно как некогда Славе в участке жалобу на осуждение со стороны Медведева, свершила это. Устроила настоящий самосуд. Все замолкли, потому что звук привлёк их. Они обернулись… И увидели девчонку в единственной футболке, что даже руку не опустила, когда тело мёртвым трупом рухнуло вниз, пропустив пулю навылет. Осознание прибыло через несколько секунд, Клара даже ужаснулась своему поступку, а потом взглянула на пистолет и вмиг успокоилось. Она знала, как из него стрелять. Этот нелюдь так много раз крутил им у её головы, что она в ужасе была вынуждена запомнить. Верно, став единственной, кто обладал этим знанием. Приняв это, она вмиг отвергла сожаление и вернула пистолет подруге. — Я поеду с ним! — кинула она отцу и поспешила в машину скорой. Только тогда шокированный мир ожил, будто проглотив то, что и было положено. Сейчас же Слава вдруг с болезненной ясностью вспомнил её в первые дни после кошмара. Не ту, что плакала и вжималась в него, а другую. Ту, что смотрела в одну точку с таким ледяным, абсолютным спокойствием, как будто внутри неё что-то окончательно встало на место. Он думал — это шок или апатия. На самом деле, это была определённость. Она убила его. Не конкуренты. Не полиция. Она. Его куколка. Та, что «не может никого убить». Мысли неслись вихрем, сшибая друг друга и подтверждая догадку. Она взялась за ремонт почти сразу после происшествия. Она никогда не рассказывала о том, что произошло с волками и что сделали с тем, что случайно уничтожил нелюдя при задержании. Она сожгла письма, кровать. Вообще всё, чего смела касаться его рука. А потом сожгла и человека, который их осквернил. Логично. Архитектурно чисто. Самый страшный, самый пронзительный вывод пришёл последним: “она сделала это не только за себя. Она сделала это за нас. За то, что он сделал с нами”. За раны, за сломанные рёбра, за унижения. За те секунды, когда Слава сидел внизу и сходил с ума от звука её плача, а она подыхала в слезах. Она взяла на себя этот грех. Этот последний, кровавый штрих, чтобы закончить историю. Чтобы его тень больше никогда не вставала между ними и чтобы они могли строить дальше, не оглядываясь. Слава медленно опустился на корточки, сжав пулю в кулаке так, что металл впился в ладонь. Не со злости. Так тело отреагировало на шок. В груди было пусто и холодно, а в горле стоял ком. Его первым импульсом было вскочить, побежать к дому, крикнуть, потребовать объяснений. «Это ты?! Ты?!» Но ноги не слушались, потому что вместе с ужасом пришло другое чувство. Незнакомое, огромное, всепоглощающее. Облегчение. Чудовищное, немыслимое облегчение, потому что теперь он знал. Знал, что монстр, сломавший их жизни, мёртв не по воле случая или системы. Он мёртв по их воле. По воле того самого хрупкого, несгибаемого существа, которое он любил. Она не ждала, пока правосудие (которое могло и не наступить) или случай сделают работу. Она сама стала правосудием. Жестоким, окончательным и беспощадным. Они были связаны теперь не только любовью, общими шрамами и фамилией «Куколкины». Они были связаны соучастием. Он — своим молчаливым знанием, а она — действием. Это был последний, самый страшный подарок, который она ему сделала: полную, окончательную свободу от прошлого. Ценой, которую заплатила она одна. Он разжал кулак, посмотрел на пулю. Потом, медленно, очень медленно, поднёс её ко рту и на мгновение прижал холодный металл к губам. Как печать. Как клятву. Слава встал и сунул её в самый дальний карман джинсов. Спешно вытер ладони о брюки и развернулся. Он пошёл не к машине, а обратно к дому. Мясо было уже не так важно. Он вошёл внутрь, а Клара стояла у окна в гостиной, спиной к нему, разглядывая старую трещину в стекле. Солнце играло в её золотистых волосах. — Слава? Ты так быстро? — обернулась она и увидела его лицо. Взамен он ничего не сказал. Просто подошёл и обнял её. Обнял так крепко, как будто хотел вдавить в себя, защитить от всего мира, от прошлого, от самой этой памяти. Прижал её голову к своему плечу, чувствуя знакомый запах её шампуня, и сразу приложился губам к локонам, которые обожал больше жизни. Сначала она напряглась. Его куколка всегда чувствовала малейшую фальшь в его прикосновениях. Потом её тело обмякло, и она обняла его в ответ, уткнувшись лицом в его шею. — Всё в порядке, коропласт? — тихо спросила она. — Всё, — ответил он, закрывая глаза. Голос был ровным, твёрдым. — Всё теперь точно в порядке, куколка. Они стояли так посреди комнаты, в луче последнего весеннего солнца, среди призраков их же прошлого. Он знал, что никогда, ни при каких обстоятельствах, он не заговорит об этой пуле. Не спросит. Не выдаст себя ни словом, ни взглядом. Потому что некоторые истины слишком тяжелы, чтобы нести их в одиночку, а некоторые жертвы слишком страшны, чтобы благодарить за них вслух. Он будет молчать, и они будут строить свой дом. А ржавая и холодная пуля в кармане его джинсов станет их самой страшной и самой крепкой семейной реликвией — немым свидетельством той цены, которую заплатила любовь, чтобы погоня закончилась.