Гоняясь за тобой

Стерильная белизна больничного коридора давила на Клару сильнее, чем стены подвала. Она сидела на жёстком пластиковом стуле, кутаясь в огромную футболку Славы. Это было единственное, что связывало её с реальностью. На ней были казённые медицинские штаны и безразмерные тапки, которые выдали сердобольные медсёстры, но она почти не чувствовала холода. Её тело было покрыто сетью мелких повязок: на запястьях, где металл вгрызался в кожу, на лице, на шее. Врачи пытались заставить её пройти обследование, но Клара отвечала лишь короткими «да» или «нет» на вопросы о своей боли, тут же переходя к главному: «Где он? Что с ним?» Для неё собственная боль была фантомной, а вот та, что сейчас резали скальпелями за дверями операционной — единственно важной. Знакомый стук каблуков заставил её вскинуть голову. — Клара! — Мама! Мать шла к ней стремительно, сжимая в руках огромную сумку, набитую вещами. В её взгляде сквозила непривычная тревога, скрытая за маской деловитости. — Почему ты здесь, а не в палате? Олег оплатил лучшую двухместную, чтобы ты могла быть рядом, когда… Она запнулась, взглянув на красную табличку «Идёт операция». Клара мотнула головой. — Я не могу там находиться. — Она кивнула на дверь операционной. — Я должна быть здесь. Вдруг он… Вдруг что-то… Мать посмотрела на дверь, а потом на сумку в своих руках. — Да, Олег сказал, — тихо произнесла она. — Я принесла тебе вещи. Мама начала доставать из сумки ворох вещей: уютную пижаму, плед, домашнюю одежду. Сверху лежали баночки с детским пюре. — Твой отец сказал, что тебе нужно что-то мягкое. От стресса может вырвать, — буднично заметила она, протягивая Кларе питание. — А он объяснил, почему я здесь? — тихо спросила Клара. — Очень рвано. Сказал, что ты можешь ходить, но вряд ли куда-то пойдёшь. Сказал не задавать вопросов, что он сам со всем разберётся, — мама вздохнула, поправляя выбившийся локон дочери. — А ещё он велел мне насильно отправить тебя в душ и переодеться, пока я сама посижу тут и покараулю зятя, чтобы ты не свихнулась. Клара замерла, едва не выронив баночку. — Как он его назвал? — Вот я тоже опешила, — мама усмехнулась. — Но он был предельно серьёзен. А теперь — иди. Сними этот ужас и стань похожей на человека. Клара попыталась встать. — Я не могу его оставить. Вдруг за это время что-то… — Клара, ты идёшь в душ. Снимаешь этот ужас, в который тебя нарядил этот, — она запнулась, подбирая слово, — Нелюдь. Одеваешь домашнее и возвращаешься. — Но… — Две минуты. Я посижу здесь. Если что-то случится, я сразу позвоню. Обещаю. Клара смотрела на неё, представляющая страшные картинки, будто всё, вне всякого сомнения, изменится, как только она отойдёт. Полшага — он умрёт. Она испытывала то же самое, что и Слава, слушая её крики в бессилии. Как будто это как-то могло помочь. — Тем более, не думаю, что он будет рад, что ты выглядишь так. Попытка укорить была хилая. Клара уже когда-то боялась, что за видимое проявление её эмоций и привязанности её будет презирать. Несколько часов назад Слава доказал, что это не так, но она представила, как он поругает её, что она всё время провела возле него. Сделав крупный вдох, Клара не побежала, а полетела к себе в палату. Душ занял полторы минуты. Она забежала в кабинку, включила воду, окатила себя с ног до головы, наскоро смывая трёхдневный ужас. Мыло щипало ссадины, вода обжигала царапины. Она не замечала. В голове билась одна мысль: “он умрёт, пока меня нет. Он откроет глаза, а меня рядом не будет. Он подумает, что я бросила его. Нет. Только не это. Только не сейчас”. Она выключила воду, накинула фланелевую пижаму, при этом под ней оставив его футболку, сунула ноги в тапки и рванула обратно. У дверей операционной уже стоял отец. — Он не, — Клара осеклась, чувствуя, как слабеют ноги. — Пока ничего не сказали, — Олег Иванович подхватил её под локоть и усадил на стул. Мама тут же всунула ей в руки открытое пюре: «Ешь». Отец коротко рассказывал о штурме, о том, как выследили «волков», но Клара слышала его как через слой ваты. Только фраза о продаже дачи пробилась сквозь туман. — Не надо. Я её люблю, — твёрдо сказала Клара. — Но там же, — отец нахмурился. — Сделаем капитальный ремонт. Такой, чтобы никогда об этом не вспомнить. — Будет наш подарок на свадьбу? — съязвила мать, глядя на мужа. Два вопросительных взгляда упёрлись в Олега Ивановича. Тот лишь хмыкнул, пряча глаза. — Вообще-то, я приготовил другой подарок. Это мелочно. Клара поглядывала на своего отца и улавливала в нём нечто, чего никогда не пребывало там, если речь шла о Славе. Не ненависть, неприязнь или отвращение, а спокойное смирение. Даже больше принятие. Мама крайне нетерпеливо требовала выдать ей всё и тогда, взяв её под руку, Олег Иванович отошёл от дочери. Клара не желала слышать, как именно папа подаёт материал, и что видит он. Главное, что он не знает и половины того, что творилось с ней. Эта мысль облегчала душу. Когда они вернулись, лицо матери не изменилось. Она умела держать фасад, но что-то в её жестах стало мягче. — Хочешь кофе? — предложила мама, присаживаясь рядом. — Или чаю? Нашему зятю скоро понадобятся силы, чтобы прийти в себя, и тебе тоже. Снова это слово. Клара почувствовала, как в горле встал ком. Она не ответила, лишь коротко кивнула и поднялась, направляясь к старому кофейному автомату в конце коридора. Ей нужно было движение, нужно почувствовать под ногами твёрдый пол, а не ту вязкую пустоту, в которой она жила последние часы. Когда она вернулась с двумя бумажными стаканчиками, мама приняла свой, осторожно принюхалась и сделала крошечный глоток, забавно поморщившись. — Ужасно, конечно, — вполголоса заметила мама, глядя на тёмную жидкость. — Наш зять в баре, наверное, делает лучше. Ты только ему не говори, какую гадость я тут пила, а то ещё решит, что у меня нет вкуса. Клара замерла со стаканчиком у губ. Внутри всё дрогнуло от того, как легко и обыденно мама вписала Славу в их семейную иерархию, даже обсуждая такую мелочь, как кофе. — Ну, справедливости ради, — Клара слабо улыбнулась, чувствуя, как обжигающее тепло напитка согревает пальцы, — Вкусно готовить он не то чтобы умеет, а вот рисовать сердечки на пенке — это он может только так. У него пунктик на красивых линиях, даже в чашке. Мама имитировала глубокую задумчивость, приподняв одну бровь, и в этом жесте было столько её привычного аристократизма, смешанного с новой, неожиданной теплотой. — То есть... Мне он сердечко не нарисует? — спросила она, и в её голосе послышалась лёгкая, почти детская издёвка. — Только тебе привилегии? Клара издала короткий, искренний смешок. Первый за этот бесконечный день. Она представила Славу, стоящего за барной стойкой в фартуке, и серьёзного отца, ждущего свой эспрессо. — Ну, нет уж, мама, — Клара качнула головой, глядя на закрытую дверь реанимации. — Для тёщи он, я думаю, нарисует что угодно. Лишь бы ты разрешила ему официально называть тебя мамой. Не успела она ответить, как двери реанимационного блока разошлись. Вышел врач, устало потирая переносицу. — Мы перевели его в блок интенсивной терапии. Состояние стабилизировали, но он в коме. Это медикаментозное решение, организму нужно время. Пробуждение может занять несколько часов, может — до утра. Врач перевёл взгляд на Олега Ивановича. — Вы оплатили двойную ВИП-палату. Я настоятельно рекомендую вам подождать там. Здесь узкий коридор, техническая зона. Идите, поспите. Как только он придёт в себя, мы сообщим. Олег Иванович даже не шелохнулся. Он стоял, заложив руки за спину, как скала. — Нет, — отрезал он. — Мы подождём здесь. В коридоре реанимации. — Но в палате комфортнее, — начал было доктор. — Доктор, вы не понимаете, — мама Клары сделала шаг вперёд, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которой она годами выстраивала свою жизнь. — Моя дочь не сдвинется от этой двери, а мы не сдвинемся от неё. Нашему зятю сейчас нужно знать, что его ждут не в «комфортных условиях», а здесь, на передовой. Мы остаёмся. Доктор вздохнул и кивнул. Компания дружно опустилась на жёсткие пластиковые стулья прямо под табличкой «Реанимация». Воцарилась тяжёлая тишина. Олег Иванович, привыкший действовать, а не ждать, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он смотрел на Клару, которая вжималась в футболку Славы, и видел, как она медленно уходит в себя. Ему хотелось вытащить её оттуда, как-то приободрить, показать, что он теперь на её стороне. Он неловко кашлянул, расправил плечи и попытался придать голосу ту самую лёгкую, лукавую интонацию, которую слышал у Славы так много раз в полицейском участке. — Итак... Куколки, — начал он, стараясь звучать непринуждённо. — Раз уж мы тут застряли... Клара, расскажи-ка отцу, что вас так увлекает в коропластах? Клара вскинула на него глаза. В этом «куколки», произнесённом сухим голосом талантливого строителя-архитектора, но не дышащего искусством, было столько нелепости, что ей стало почти больно. — Папа, без обид, но перестань, — нервно бросила она, поправляя бинт на запястье. — Ты пытаешься быть им. Пытаешься говорить как он, называть меня так, как он... Но ты — не он. У тебя не получается. Олег Иванович на секунду смутился, его лицо на миг стало человечным и растерянным. — Ну, — он потёр шею, возвращаясь к своему обычному тону. — Пытаюсь наладить контакт. В конце концов, я оплатил этому парню лучших врачей. Если он проснётся и начнёт ругаться из-за денег, так и скажи ему: «Все претензии к тестю». — А уж если узнает, что VIP-палату купили, — так же монотонно отозвалась мать. Клара слабо улыбнулась. Это было честнее. — Он обязательно будет ругаться, — прошептала она. — Он ненавидит быть должным. — А что ещё он ненавидит? Говорить про Славу Кларе было в разы легче, чем “как с ним”. Она начала рассказывать о нём с замиранием сердца, но много, почти бесконечно. Она делилась всем, чем раньше не могла, потому что её бы ни за что не слушали. Родители не перебивали, а только иногда уточняли что-то или задавали вопросы, чтобы она продолжала. Такое происходило, если она опять вспоминала о том, где он находится сейчас, и её семья делала всё, чтобы она думала только о хорошем. Об истории любви, которая теперь не имела никаких ограничений и обязана была воплотить все их мечты. — Он мой, понимаете? — Клара подняла глаза на родителей, и в них была такая глубина, которой они раньше не замечали. — Мой Слава. Не просто зять, не герой штурма. Он — часть меня. Если он не проснётся, я просто... Я перестану быть. Мама осторожно коснулась её плеча. В этом холодном коридоре, под шум вентиляции, они наконец-то по-настоящему знакомились со Славой — через слова Клары. С каждым её словом «тот парень» становился для них всё более родным. И потому, когда их посетил врач, они все искренне обрадовались открывшейся возможности. Он едва успел договорить фразу о том, что показатели стабилизировались и пациент открыл глаза, как Клара уже вцепилась в его халат. — Что можно? — выдохнула она, не давая ему закончить протокольную часть. — Просто скажите, к чему я могу прикоснуться, чтобы не сделать ему больно? Кожа, руки... Что открыто? — Ладони, шея с одной стороны, лицо, — начал врач, но Клара уже не слушала. Она не вошла, она ворвалась в стерильную тишину реанимации. Увидев его бледного, опутанного трубками, но с открытыми, живыми глазами, она почувствовала, как в груди наконец-то лопнул тот стальной обруч, который не давал ей дышать все эти часы. Она не смогла удержаться на ногах: силы просто вытекли из неё, и она рухнула на колени прямо у его кровати, не успев даже произнести приветствие. — Слава, — это был не голос, а надтреснутый стон облегчения. Она мгновенно нашла его ладонь — ту самую, о которой говорил врач. Клара хватала его пальцы, покрывая их сотней быстрых, лихорадочных поцелуев. Она прижималась к его руке лбом, щекой, губами, шепча в горячую кожу всё то, что не успела сказать там, в темноте подвала. — Ты здесь, ты здесь... Господи, ты живой, — слова лились потоком, прерываясь всхлипами. — Я так боялась, что ты уйдёшь туда, где я не смогу тебя достать. Я клянусь, я бы пошла следом, я бы весь мир перевернула, Слава. Слава медленно перевёл на неё взгляд. Даже сквозь туман от лекарств и жгучую боль, в его глазах прорезался тот самый характерный, слабый, но невыносимо едкий огонёк. — Чтобы аннулировать мою жертву, да? — прохрипел он, едва заметно дёрнув уголком губ. — Очень… В твоём стиле, Куколка. Зря я, что ли, там внизу… Ступеньки пересчитывал? Чтобы ты всё испортила своим драматизмом? Клара всхлипнула, но на её лице промелькнула первая слабая улыбка. Она прижалась щекой к его руке. — Дурак ты, Слав. Мог бы просто промолчать и насладиться моментом. — Не дождёшься, — он сделал тяжёлый вдох, фокусируясь на ней. — Рассказывай… Где мы? В чьих палатах шикуем? Вижу, на бинтах не экономили. Неужели Олег Иванович расщедрился? — Папа всё оплатил, Слава. Лучшая клиника, лучшие врачи… Он места себе не находит. Он… Он тебя зятем перед всеми врачами называл. Слава издал тихий, сухой звук, отдалённо похожий на смешок, который тут же перешёл в болезненный хрип. — Зятем? — он прикрыл глаза. — Значит, инвестиция в мои разбитые колени… Наконец-то признана ликвидной? Старик решил, что дешевле меня вылечить, чем снова искать тебе приличного парня? Он сделал паузу, и его губы тронула почти незаметная, победная усмешка: — Или он просто боится, что следующий твой кавалер окажется менее тактичным? Будет не на балкон по ночам лазить, а сразу танком дом пробивать, чтобы до тебя добраться? Понял, что я на этом фоне — ещё вполне себе интеллигенция. Клара легонько ударила его лбом в ладонь, стараясь не задеть капельницу, и сквозь слёзы прыснула со смеху. — Слава! У тебя кости на спицах держатся, а ты о танках думаешь! — Это стратегическое мышление, Куколка, — он снова серьёзно посмотрел на неё. — Врачи заходили. Сказали, пока кожа заживает, мне лишний раз дышать не рекомендуется. Минимум два месяца меня трогать не желательно. Жёсткий график техобслуживания. Клара выпрямилась на коленях, вытирая лицо. В её глазах вспыхнул озорной, почти мстительный блеск. Она поняла: раз он язвит, значит, будет жить. — То есть, два месяца терпеть?! — она вскинула брови в наигранном ужасе. — Слава, я столько не выдержу! Учти, я пять лет ждала возможности тебя легально потрогать, не боясь, что ты снова исчезнешь или начнёшь нести чушь про «просто друзей», а ты мне предлагаешь режим монастыря? Это издевательство над личностью! — Ну, я же говорил — я вредный, — Слава улыбнулся шире, хотя уголок рта дёрнулся от боли. — Но у меня есть план. Нам нужно найти какую-нибудь очень сговорчивую бабушку по соседству, которая согласится каждый день доставлять нам в палату свежие ромашки. Раз уж я пока сам не могу ползать по клумбам и собирать их для тебя, придётся делегировать полномочия. Клара всхлипнула от смеха, прижимаясь лбом к его запястью. — О, Слав, — она подняла на него искрящиеся глаза. — Насчёт бабушки... Я бы предложила ту твою соседку, у которой ты их вечно срывал, но учитывая то, как злобно она сажала новую партию, она не согласится. Она нас там же, в этой клумбе, и закопает. Вместо удобрения. Слава замер, и в его глазах вспыхнул юморной интерес. Он чуть придвинулся к ней, насколько позволяли трубки. — Прямо сильно злилась? — прошептал он заговорщицки. — Ты не представляешь как! — Клара округлила глаза, и её пальцы начали описывать в воздухе круги, изображая гнев соседки. — Я боялась перед ней вертеть своим букетом. Серьёзно, Слав, я шла мимо неё и прятала цветы за спину. Думала, она меня этими же ромашками и убьёт прямо у подъезда. Слава закрыл глаза, представляя эту картину: изысканная, тонкая Клара, крадущаяся мимо разгневанной пенсионерки с охапкой ворованных цветов. — Ну... Значит, придётся искать другую бабулю, — выдохнул он, чувствуя, как его охватывает долгожданное спокойствие. — Ту, которая не в курсе моей криминальной биографии. А ту соседку мы позже задобрим. Куплю ей целый питомник этих ромашек, когда встану. Он снова серьёзно посмотрел на неё, его взгляд стал тяжёлым от нежности. — Главное, что ты их не выбросила тогда. Значит, риск того стоил. Клара замерла, глядя в его потемневшие глаза. Она подалась вперёд и почти невесомо, одними губами, коснулась его рта. В этом поцелуе не было вызова, только бесконечное признание. — Как я могла? — прошептала она в самые его губы, обжигая их своим дыханием. — Выбросить их, всё равно, что выбросить часть своего сердца, Слав. Она отстранилась, возвращаясь на своё место на коленях у кровати, и вдруг тихо, по-девичьи рассмеялась, вспоминая подноготную той ситуации. — Ты чего? — Слава чуть приподнял бровь, любуясь тем, как в её глазах заплясали искры. — Просто вспомнила начало того дня, — Клара вытерла слезу кончиком пальца. — Знаешь, как это выглядело со стороны? Я уволилась с работы, официально отказалась от всех папиных денег, наговорила ему кучу гадостей, запланировала переезд в квартиру полицейского стажёра и вышла из дома прочь. Она снова прыснула со смеху, качая головой. — То есть, понимаешь масштаб катастрофы? Взяла ромашки и ушла из дома. В никуда. С веником ворованных цветов в руках. Слава издал тихий, хриплый смешок, который тут же заставил его поморщиться от боли в груди, но глаза его сияли. — Ну, очень дорого стоило доказать, что ты не виноват, — продолжала вспоминать она. — Особенно дорого это стоило нервам Кати. Ты бы видел её глаза, когда она попыталась вообразить, что ей придётся в своей однушке вместить все мои вещи. Она смотрела на меня так, будто я предлагаю ей поселить у себя слона. — Представляю... Катя и твой гардероб в одной комнате, — иронизировал Слава. — Это не переезд, а гуманитарная катастрофа местного масштаба. Она бы тебя через три дня сама в участок сдала, лишь бы шкаф освободить. — Вот именно! — Клара серьёзно кивнула, переплетая свои пальцы с его. — Но мне тогда ничего, кроме того букета, было не нужно. Только это доказательство сильнейшей любви «Куколки» от её «Коропласта». Эти цветы были для меня дороже любого наследства, потому что я знала: за каждую ромашку ты рисковал быть избитым той самой бабулей. Слава замолчал. Его пальцы чуть сильнее, насколько позволяли силы, сжали её ладонь. Весь его скепсис испарился. — Значит, теперь у нас только эти ромашки и есть? — тихо спросил он. — Я ведь пока, кроме чертежей и этих бинтов, тебе ничего предложить не могу. Клара улыбнулась и прижалась щекой к его плечу, там, где кожа была прохладной и чистой. — Учитывая то, насколько твои чертежи изумительные, этого хватит вдоволь, — прошептала она. — Я видела твои тетради с работами... Гениальные, как, впрочем, и всегда. Слава издал тихий звук, похожий на скептический вздох. — А по-моему, ты меня просто очень сильно восхваляешь. — Не грешно восхвалять божественное! — Клара подняла на него сияющий взгляд. — Мне твой стол, заваленный рукописями, вообще померещился раем... Особенно мои лекции. Слава прикрыл глаза, и слабая, но по-настоящему тёплая улыбка коснулась его губ. — Я на них молиться был готов. Я считал их чем-то вроде замены тех писем, которые мечтал получить, — он перешёл на интимный, едва слышный шёпот. — Которые ты написала и которые теперь обязана мне прочитать. Все до единого. Клара замерла. Она до сих пор видела перед глазами жёлтые, обломанные ногти Кузьмич, которыми он с мерзким хрустом рвал бумагу и читал вслух. Громко, с издёвкой, намеренно коверкая интонации, превращая её крик души в дешёвый порнографический сценарий. Каждое её «люблю», каждое признание в том, как она скучает по прикосновениям и речам Славы, Кузьмич обволакивал своей сальной слюной. Для неё эти письма были кожей, которую выродок медленно и заживо сдирал с неё, заставляя её ненавидеть собственную нежность. — Точно тебе нужны эти сопли? — болезненно причитала она, пряча взгляд. — Я никогда так сильно не хотел насморка! — выдал Слава с таким неподдельным восхищением, что Клара невольно вздрогнула. — Я прочёл одно и готов его в полном составе как тату набить! Ты представь, сколько денег я отдам мастеру, если прочту другие?! Но речи будто не подействовали. Слава почувствовал, как её ладонь в его руке внезапно стала ледяной. За её зрачками промелькнула та самая ужасная тень — отвратительное эхо голоса Кузьмича, который превращал её нежность в мишень для насмешек. Слава понял: сейчас она не просто смущается, она борется с тошнотой от того, как сильно её искренность испачкали и унизили. Он медленно, превозмогая жгучую боль в плече, развернул свою ладонь так, чтобы её пальцы оказались полностью защищены его рукой. — Клар... Куколка, посмотри на меня. Когда она подняла на него свой раненый взгляд, Слава заговорил так тихо и бережно, будто укладывал первый камень в фундамент самого важного здания в своей жизни. — Забудь ту грязь. Забудь всё, что он лаял тебе в уши. Даже если он пытался осквернить твои слова, я внутри для себя уже давно отстроил для них храм. Каждое твоё «люблю», каждое «скучаю», которое он выплёвывал со смехом, для меня, как чистое золото. Он поднёс её пальцы к своим губам и прижался к ним долго, закрыв глаза. — Если ты страшишься... Может, напишешь мне новые? Я так понял, в реанимации меня будут держать ещё некоторое время, а сюда вход строго по часам. Я был бы безумно рад болтать с тобой так, через бумагу, — напоследок, чтобы уж точно убедить её, он честно признался, чем видит её речи. — Для меня каждое твоё слово — это светило, Клар. Оно выжигает ту тьму, в которой я сидел пять лет. Клара вспыхнула, ослепляя его своей улыбкой и припоминая, что он сам говорил о годе в армии. — Хочешь, чтобы я писала, и не пришлось додумывать за меня диалоги? — лукаво усмехнулась она. — Нет, я, конечно, уже умею это делать, — Слава чуть прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. — Но к чему мне копии, если у меня есть божественный оригинал? Оригинал, который может настрочить мне такое, из-за чего я смогу хоть из мёртвых воскреснуть?! Клара рассмеялась легко, почти невесомо. Она придвинулась к нему вплотную, глядя в его глаза с ласковой угрозой, будто планируя окончательно лишить его покоя своими поцелуями. — Ты утонешь в моих письмах, Коропласт. — Буду счастлив, — Слава едва заметно кивнул. — Но только если они будут написаны зелёной ручкой. Остальное не приму, Куколка. — Для тебя я хоть завод по производству этих ручек скуплю, — прошептала она. Клара склонилась и на этот раз поцеловала его не просто нежно, а с какой-то новой, освобождённой силой. Это был поцелуй, который длился пять лет. Нежный, ласковый, пропитанный любовью, которая наконец-то вышла из подвала на свет. — Люблю тебя, Куколка, — выдохнул он в её губы. — Люблю, Коропласт. Он успеет выдать ещё пару шуток, прежде чем врач отправит Клару прочь из-за ограничения времени. Она будет уходить с трудом, но зато уверенно. Ведь она точно знала, что вернётся, как появится возможность. Завтра. И послезавтра. И после послезавтра… Всегда. Потому что никаких сомнений в этих чувствах больше не имелось. Только блаженная чистая дорога, не нуждающаяся в секретах и прятках. Погоня закончена.