Опасный маскарад

Музыка разливается по залу медленно, тягуче, с мягким ритмом, который не требует спешки, и я веду её с первого шага, сразу чувствуя, как она чуть напряжена, как пытается подстроиться, не ошибиться, не сбиться. Моя рука держит её ладонь, вторая — на талии, и я притягиваю её ближе, сокращая расстояние до того уровня, где уже невозможно игнорировать чужое дыхание, тепло, каждое движение. — Расслабься, — говорю тихо, наклоняясь ближе. — Ты слишком думаешь. Она смотрит на меня с лёгким недовольством. — А ты слишком командуешь. Я усмехаюсь. — И ты всё равно слушаешься. Я делаю шаг, веду её в поворот, и она, пусть не идеально, но следует, цепляясь за ритм, за меня, за мою руку, и с каждым движением становится чуть увереннее. Музыка становится глубже. Медленнее. И я чувствую, как она уже не так сопротивляется, как тело начинает подстраиваться, двигаться плавнее, ближе ко мне. Запах её духов смешивается с тёплым воздухом зала, с чем-то сладким и почти едва уловимым, и я невольно задерживаю на этом внимание дольше, чем нужно. Мой взгляд опускается ниже. На её губы. Она что-то говорит, но я не сразу улавливаю смысл, потому что на секунду просто смотрю, как они двигаются, как приоткрываются, и это отвлекает сильнее, чем должно. — Ты вообще слушаешь? — её голос возвращает меня. Я поднимаю взгляд. — Частично. Она прищуривается. — Прекрасно. Я чуть наклоняюсь ближе, ведя её дальше, и теперь наши шаги совпадают лучше, плавнее, будто мы делали это не впервые. — Ты быстро учишься, — говорю я тише. — У меня нет выбора, — отвечает она. — Ты не отпускаешь. Я слегка сжимаю её талию. — И не собираюсь. Она замирает на долю мгновения, но не отстраняется. Я веду её в ещё один поворот, и в этот раз она уже двигается увереннее, её рука в моей становится мягче, не такой напряжённой, и я чувствую, как расстояние между нами почти исчезает. Музыка вокруг словно приглушается. Остаётся только ритм. Её дыхание. Мои движения. Я снова смотрю на неё, чуть дольше, чем обычно, и замечаю, как свет ложится на её кожу, на линию шеи, на плечи, и это цепляет. Слишком. — Ты опять смотришь, — тихо говорит она. — А ты опять замечаешь. Она слегка усмехается. — Трудно не заметить. Я наклоняюсь ближе, почти касаясь её виска голосом. — И тебе это мешает? Она молчит секунду, затем отвечает: — Я ещё не решила. Я усмехаюсь, ведя её дальше, медленно, плавно, удерживая рядом, и снова скольжу взглядом по её лицу, задерживаясь на губах чуть дольше. — Решай быстрее, — говорю тише. — У нас не так много времени. Она смотрит на меня внимательнее. — Ты о танце? Я чуть качаю головой. — Не только. Музыка продолжается, и я веду её дальше, не отпуская, чувствуя, как с каждым шагом границы между игрой и чем-то другим становятся всё тоньше. Я продолжаю вести её в ритме, не давая отдалиться ни на шаг, и уже не думаю о том, как это выглядит со стороны — думаю о том, как она двигается рядом, как постепенно перестаёт сопротивляться, как её тело подстраивается под мои движения, становится мягче, ближе. Музыка тянется медленно, почти лениво, и я пользуюсь этим, позволяя себе не спешить, удерживать её дольше, чем нужно для обычного танца, будто проверяю, где её границы и насколько далеко она позволит зайти. Моя ладонь чуть смещается по её спине, выше, затем снова возвращается на талию, но уже медленнее, осознаннее, и я чувствую, как она реагирует — не отталкивает, но и не расслабляется полностью. Интересно. Я наклоняюсь ближе, так что наши лица оказываются почти на одном уровне. — Ты всё ещё думаешь, что не умеешь танцевать? — спрашиваю тихо. Она смотрит прямо на меня. — Я всё ещё думаю, что ты слишком уверен в себе. Я усмехаюсь. — Но ты всё равно не наступила мне на ногу. — Пока что. — Значит, я хороший учитель. Она чуть прищуривается. — Или я быстро учусь. — Это тоже. Я веду её в поворот, и в этот раз она делает его плавно, почти без моей помощи, возвращаясь ко мне ближе, чем раньше, и расстояние между нами снова исчезает. Я замечаю это. Она — тоже. Но никто не отстраняется. Музыка становится чуть тише, глубже, и я снова ловлю себя на том, что смотрю на её губы, на то, как они чуть приоткрыты, как она дышит, и на секунду это отвлекает сильнее, чем должно. Слишком. Я поднимаю взгляд выше. — О чём думаешь? — спрашиваю. Она медлит с ответом. — О том, что это всё странно. — Что именно? — Ты. Я усмехаюсь. — Я всегда странный. — Нет, — она качает головой. — Сейчас ты другой. Я чуть склоняю голову. — Лучше или хуже? Она смотрит внимательно. Слишком внимательно. — Опаснее. Я тихо смеюсь, но в этом смехе нет веселья. — Это моя работа. — Я не про это. Её слова задерживаются между нами, и я на секунду замедляю шаг, позволяя музыке тянуть нас, не спеша. — Тогда про что? — спрашиваю тише. Она не отвечает сразу. И это молчание говорит больше, чем слова. Я слегка сжимаю её талию, притягивая ближе, почти вплотную, и наклоняюсь к её уху. — Ты слишком много думаешь, — говорю тихо. — Это мешает. Она выдыхает, и я чувствую это. — А ты слишком мало. — Ошибаешься. Я выпрямляюсь, снова смотря ей в глаза. — Я думаю ровно столько, сколько нужно. — И что ты сейчас думаешь? Я задерживаю взгляд на ней. На её глазах. На губах. И отвечаю спокойно: — Что ты не такая простая, как пытаешься казаться. Она слегка усмехается. — Поздно понял. — Я только начинаю. Музыка подходит к концу, но я не спешу отпускать её, делая последний шаг медленнее, чем нужно, удерживая этот момент дольше, чем позволяет сам танец. Потому что сейчас — отпустить её значит снова вернуться в реальность. А здесь, в этом ритме, на секунду было проще забыть, где мы на самом деле. Музыка затихает мягко, будто не обрывается, а растворяется в воздухе, и я уже собираюсь отпустить её, как вдруг чувствую — её тело рядом чуть теряет равновесие, она едва заметно пошатывается. Я сразу сжимаю её крепче, удерживая. — Всё в порядке? — спрашиваю, смотря на неё внимательнее. Она быстро кивает. — Да… просто немного закружилась голова. Я не отпускаю сразу, ещё секунду удерживая её ближе, проверяя взглядом, действительно ли она стоит уверенно, и только потом ослабляю хватку, но не отхожу далеко. В этот момент по залу разносится звук микрофона. Лёгкий шум. И голос. Глубокий, уверенный, с той самой интонацией человека, который привык, что его слушают. — Дамы и господа… Все постепенно начинают собираться в центре, разговоры стихают, взгляды направляются в одну сторону, и я тоже поворачиваюсь, автоматически оценивая обстановку. Владелец. Стоит чуть выше, в центре внимания, с бокалом в руке, его лицо частично скрыто маской, но голос — нет. — Я рад видеть вас сегодня здесь, — продолжает он, спокойно, с лёгкой улыбкой в голосе. — Таких… прекрасных гостей. Лёгкий смех проходит по залу. Я слушаю. Внимательно. Пытаясь уловить не слова — смысл. — Этот вечер особенный, — говорит он дальше. — Как и всегда для избранных. Я чувствую, как вокруг люди напрягаются чуть сильнее, чем раньше. Ждут. — Мы ценим доверие… и интерес. Он делает паузу, отпивая из бокала. — И, как вы знаете, для некоторых из вас… ночь только начинается. Я прищуриваюсь, вслушиваясь. Вот оно. Но в этот момент — что-то не так. Я чуть поворачиваю голову. Пусто. Рядом. Её нет. Мгновенно. Я сканирую взглядом пространство вокруг. Только что была здесь. Буквально рядом. Где… Мой взгляд начинает двигаться быстрее, цепляясь за лица, за фигуры, за движения, и через несколько секунд я нахожу её. Далеко. С другой стороны зала. Я вижу только спину. Она уходит. Не просто отходит — целенаправленно двигается куда-то. Я хмурюсь. Куда она? И в этот момент голос владельца снова становится громче, чётче, как будто он переходит к главному. — Для тех, кто остаётся… — говорит он, и в зале становится тише. — Сегодняшний вечер продолжится в более… закрытом формате. Я чувствую, как внимание зала снова собирается на нём. — Тайный вечер, — произносит он. — Для избранных гостей. Вот оно. — Проход будет открыт только для тех, кто получил приглашение… Я сжимаю челюсть, взгляд снова уходит в сторону, туда, где исчезает Аделаида. Она уже почти скрылась. И в голове мгновенно сталкиваются две мысли. Я пришёл сюда за этим. За информацией. За аукционом. За тем, ради чего всё это. Но она — одна. В этом месте. Среди этих людей. И я уже видел, чем это может закончиться. Голос владельца продолжает что-то объяснять — про проход, про уровень, про правила, но слова уже проходят мимо. Потому что сейчас выбор слишком простой. И слишком неприятный. Я делаю шаг. Не к сцене. В её сторону. Потому что если я потеряю её сейчас— это будет куда хуже, чем упущенная информация. Я иду быстро, почти не разбирая дороги, скользя между людьми, которые все тянутся к центру зала, к голосу владельца, и это играет мне на руку — вокруг становится пустее, свободнее, меньше лишних глаз, меньше тех, кто может помешать. Я не слушаю больше ни слова. Только ищу её. Взгляд цепляется за каждый поворот, за каждый проход, за тени у стен, и через несколько шагов шум зала остаётся позади, сменяясь тишиной коридора, приглушённым светом и почти пустым пространством. И там — я её вижу. Фигура в полумраке. Одна. Я сразу направляюсь к ней, не замедляя шаг, и чем ближе подхожу, тем сильнее внутри поднимается злость — резкая, холодная, потому что она снова сделала по-своему. Подхожу вплотную. И не даю ей даже развернуться нормально — хватаю за руку, резко разворачивая к себе. Она вздрагивает. Её лицо… усталое. Хмурое. Словно её уже всё это достало. Хотя наверняка так и есть. Но это только сильнее раздражает. Я делаю шаг вперёд, прижимая её к стене, не давая отступить, и наклоняюсь ближе, глядя прямо в глаза. — Ты с ума сошла? — говорю жёстко, почти сквозь зубы. — Сколько раз тебе говорить не отходить от меня? Она смотрит на меня снизу вверх, и на секунду между нами повисает напряжение, плотное, тяжёлое, и моя рука всё ещё держит её запястье, не давая вырваться. — Ты понимаешь, где мы? — продолжаю тише, но от этого только опаснее. — Или тебе нужно, чтобы я ещё раз объяснил? Я чувствую, как внутри всё ещё кипит раздражение, потому что это не просто каприз. Это риск. И она это знает. — Я на секунду отвлёкся — и тебя уже нет, — добавляю, не отводя взгляда. — Ты вообще думаешь, что делаешь? Я чуть сжимаю её руку сильнее, прежде чем ослабить хватку, но не отпустить полностью. — Или тебе нравится проверять, как далеко ты можешь зайти? Она сначала ничего не отвечает, только смотрит на меня, и в этом взгляде нет привычной колкости, только усталость, которая вдруг становится слишком заметной, слишком настоящей для этого места. — Я устала… — говорит она тихо, и голос уже не такой уверенный, как раньше. — У меня ноги болят, я просто хотела найти место, где можно посидеть. Я на секунду замираю, но злость не уходит сразу. — Ты выбрала отличное место для отдыха, — отвечаю жёстко. — Особенно учитывая, что только что там говорили что-то важное. Я делаю шаг ближе, не отводя взгляда. — То, что мне нужно, — добавляю тише, но с нажимом. — И я, блять, пошёл за тобой, вместо того чтобы работать. Она смотрит на меня уже иначе. Без защиты. Без сарказма. И это сбивает. — Прости… — говорит она, почти сразу, и в её голосе нет привычного упрямства. Я не успеваю ничего ответить. Она вдруг пошатывается. Снова. Но в этот раз сильнее. И прежде чем я успеваю среагировать, она буквально падает вперёд, утыкаясь в меня, в грудь, теряя равновесие полностью. Я автоматически ловлю её, руки сразу оказываются на её спине, удерживая, не давая упасть, и вся злость в этот момент будто резко гаснет, сменяясь другим. — Эй… — вырывается у меня уже совсем другим тоном. Я чуть отстраняюсь, пытаясь заглянуть ей в лицо, удерживая её ближе. — Ты чего? Её вес почти полностью на мне, и я чувствую, как она ослабевает в руках, и это уже не похоже на игру или каприз. Совсем нет. Я сильнее притягиваю её к себе, удерживая, и голос становится жёстче, но уже от тревоги: — Аделаида. Смотри на меня. Она не сразу реагирует. Её дыхание сбито, руки слабо упираются в мою грудь, но это больше для равновесия, чем попытка отстраниться, и я чувствую, как она действительно почти не держится на ногах. Я перехватываю её крепче, одна рука на спине, вторая поднимается к её лицу, заставляя поднять голову. — Аделаида, — повторяю уже тише, но жёстко. Она медленно открывает глаза шире, фокусируясь на мне, но взгляд мутный, уставший. Чёрт. Я быстро оглядываюсь по сторонам — пусто, коридор почти безлюдный, только приглушённый шум зала доносится издалека. — Ты ела сегодня нормально? — спрашиваю, снова возвращая внимание к ней. Она едва заметно морщится. — Да… вроде… — “Вроде” — это не ответ, — отрезаю я, но уже без злости. Я выдыхаю, проводя рукой по её спине, удерживая ближе, потому что она всё ещё не стоит уверенно. — Ладно… не сейчас. Я смещаюсь чуть в сторону, буквально прижимая её к себе, чтобы она не потеряла равновесие, и оглядываю пространство, ища, куда её можно посадить. В паре шагов от нас — узкий диван у стены. Подходит. Я аккуратно веду её туда, не отпуская, почти неся на себе её вес, и усаживаю, придерживая за плечи, чтобы она не завалилась. — Сиди, — говорю тихо, но с нажимом. Она опускается, выдыхает, и на секунду закрывает глаза. Я присаживаюсь перед ней, чуть наклоняясь, чтобы видеть её лицо. — Головокружение? — спрашиваю. Она кивает. Я провожу рукой по её волосам, убирая пряди с лица, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. — Ты вообще понимаешь, что могла просто упасть там, в зале? Она приоткрывает глаза, смотрит на меня. — Я же не упала… — Потому что я тебя поймал, — жёстче отвечаю я. Она слабо усмехается. — Повезло. Я смотрю на неё дольше, чем обычно, и внутри поднимается раздражение, но уже другое — не на неё, а на ситуацию. — Посиди здесь, — говорю, выпрямляясь. — Я сейчас принесу воду. Она кивает слабо, и я уже собираюсь отойти, но задерживаюсь на секунду, глядя на неё, проверяя, держится ли. Только убедившись, что она не падает снова, разворачиваюсь и быстро иду обратно, чувствуя, как внутри всё ещё остаётся это странное напряжение. Потому что сейчас— она важнее. Даже если это мешает всему остальному. Я возвращаюсь быстро, почти не замечая людей вокруг, только фиксируя нужное — бутылку воды, стакан, короткое «спасибо» бармену и обратно тем же путём, где уже тише и темнее. Она там же. Сидит, чуть склонившись вперёд, локти на коленях, пальцы сжаты, будто пытается собраться, и это уже не похоже на ту язвительную девчонку, с которой я спорил у бара. Я подхожу ближе, открываю бутылку и протягиваю ей. — Пей. Она поднимает взгляд, берёт воду, делает несколько глотков, медленно, и я слежу за этим внимательнее, чем за всем этим вечером. — Ещё, — добавляю, когда она останавливается. Она чуть морщится, но делает ещё пару глотков, затем опускает бутылку. Я присаживаюсь перед ней снова, упираясь локтями в колени, чтобы быть на её уровне. — Лучше? — спрашиваю. Она кивает. — Да… немного. Я выдыхаю, проводя рукой по лицу, и на секунду закрываю глаза, собирая мысли, потому что сейчас всё идёт не по плану. Совсем. — Слушай внимательно, — говорю тише, но уже без резкости. — Сейчас начнётся то, ради чего мы сюда пришли. Она смотрит на меня. Внимательно. — Я не могу тащить тебя туда в таком состоянии. Её взгляд меняется. — Я могу идти. — Нет, — сразу отрезаю я. — Сейчас — нет. Она хочет возразить, я вижу это, но я опережаю: — Ты пойдёшь, когда будешь стоять нормально, без того, чтобы падать мне на грудь. Она хмурится. — Я не падала… — Ты упала, — спокойно перебиваю я. — И если бы я не был рядом, это бы увидели не те люди. Она замолкает. Я смотрю на неё пару секунд, затем чуть смягчаюсь. — Посиди ещё пару минут, — говорю уже тише. — Придёшь в себя — пойдём. Она выдыхает, опуская взгляд. — Прости… Я на секунду замираю. Она редко это говорит. — Забей, — отвечаю коротко, но уже без раздражения. Я поднимаюсь, делаю шаг назад, но не ухожу далеко, оставаясь рядом, опираясь на стену и наблюдая за ней, параллельно прислушиваясь к тому, что доносится из зала. Обрывки фраз. Смех. Голоса. Где-то там уже начинается то, что мне нужно. Но я всё ещё здесь. С ней. И, чёрт возьми, я сам выбрал это. Я всё ещё стою рядом, краем уха слушая шум из зала, когда замечаю, как она вдруг наклоняется вперёд, тянется к ногам и начинает возиться с застёжками туфель. Я хмурюсь. — Что ты делаешь? Она не сразу отвечает, только тихо выдыхает. — Ноги… болят. Я делаю шаг ближе и вижу, как ей неудобно, как пальцы слабо справляются с ремешком, и в этот момент до меня доходит — не просто устала. Ей реально больно. — Сиди, — говорю уже жёстче. Она поднимает на меня взгляд. — Я сама… — Нет, я сказал, сиди. Я опускаюсь перед ней, перехватывая её руки, аккуратно убирая их в сторону, и сам берусь за туфлю, расстёгивая ремешок быстрее и увереннее. Она замирает. Не спорит. Я снимаю первую туфлю, затем вторую, и как только они оказываются в стороне, взгляд сам опускается ниже. И я замираю. Кожа на ногах покрасневшая. Местами уже стёртая. Небольшие ранки. Следы от давления, синяки. Чёрт. Я сжимаю челюсть, проводя большим пальцем чуть выше щиколотки, осторожно, чтобы не задеть больные места. — Ты в этом ходила весь вечер? — голос выходит ниже, чем обычно. Она пожимает плечами, будто это не важно. — Это просто обувь… Я поднимаю на неё взгляд. — Это не «просто обувь». Она молчит. Я снова смотрю на её ноги, на эти следы, и внутри поднимается уже совсем другое раздражение. Не на неё. На то, что она молчала. — Почему сразу не сказала? — спрашиваю тише. Она отводит взгляд. — Ты был занят. Я тихо усмехаюсь, но без веселья. — Я бы нашёл время. Я осторожно беру её ногу, укладывая себе на колено, осматривая внимательнее, не касаясь ран, но проверяя, насколько всё плохо. — Ходить сможешь? — спрашиваю, не поднимая головы. Она медлит. — Смогу… Я поднимаю на неё взгляд. — Не ври. Она чуть сжимает губы. И молчит. Я выдыхаю, проводя рукой по её щиколотке, уже мягче. — Ладно. Коротко. Решение приходит быстро. Я поднимаюсь, беря её туфли в одну руку, и снова смотрю на неё. — Вставай. Она смотрит с непониманием. — Зачем? Я чуть наклоняюсь к ней. — Потому что ты туда босиком не пойдёшь. Она уже открывает рот, чтобы возразить, но я добавляю: — И сама ты нормально не дойдёшь. Я протягиваю ей руку. — Так что либо ты идёшь со мной и не споришь… — Небольшая пауза. — Либо я просто возьму тебя на руки. Я смотрю прямо. Без шутки. И, судя по её реакции, она это понимает. Она смотрит на меня, чуть нахмурившись, и тихо, но с упрямством спрашивает: — Как, по-твоему, мне ходить босиком? Я на секунду замираю. Отворачиваюсь. Провожу рукой по затылку, пытаясь быстро просчитать всё — аукцион, информация, люди внутри, ради этого я сюда прилетел, ради этого весь этот вечер… и теперь я стою здесь, в стороне от всего, с ней, которая даже стоять нормально не может. Чёрт. Оставить её здесь — не вариант. Взять с собой — ещё хуже. Я сжимаю челюсть, выдыхая сквозь зубы, и разворачиваюсь обратно к ней. Решение приходит резко. Без компромиссов. Я наклоняюсь, беру её туфли в одну руку, а второй без лишних слов подхватываю её, поднимая на руки. Она вздрагивает от неожиданности, но… не сопротивляется. Только смотрит на меня. — Куда мы? — спрашивает тихо. Я не отвечаю сразу. Просто иду. Быстро, не останавливаясь, направляясь к выходу из особняка, чувствуя её вес в руках, её дыхание рядом, и, чёрт возьми, сейчас это важнее, чем всё, что происходит внутри. Мы выходим наружу, прохладный воздух сразу бьёт в лицо, музыка остаётся позади, приглушённой, далёкой, будто это вообще другой мир. Я нахожу скамейку неподалёку и аккуратно опускаю её, удерживая за плечи, чтобы она не потеряла равновесие. — Сиди, — коротко говорю я. Она кивает, уже без споров. Я достаю телефон. Быстро набираю номер. — Машину к входу, — говорю спокойно, но без лишних слов. — Сейчас. Сбрасываю. Сразу набираю следующий. Голос становится жёстче. — План меняется. Я уезжаю. Нет, слушай внимательно. Отправь сюда кого-нибудь другого. Мне всё равно кого, но пусть он закроет вопрос. Я отвожу взгляд в сторону, контролируя территорию, но мысленно уже далеко. — Да. Срочно. Сбрасываю. Несколько секунд стою, не двигаясь, собирая мысли, подавляя раздражение — на ситуацию, на сорванный план… на неё. Затем поворачиваюсь. И замираю. Она сидит, чуть сгорбившись, голова опущена, волосы закрывают часть лица, и в этом всём нет ни капли той дерзости, к которой я привык. Только усталость. И что-то ещё. Она поднимает голову. Смотрит на меня. — Прости… — говорит тихо. Я несколько секунд ничего не отвечаю. Просто смотрю. Затем выдыхаю, проводя рукой по лицу, и подхожу ближе. — Ты извиняешься за то, что не можешь ходить? — говорю ровно. Она опускает взгляд. — Я всё испортила… Я чуть хмурюсь. — Нет. Коротко. Она поднимает глаза. Я смотрю прямо. — Ты не испортила. Просто всё пошло не по плану, — Я делаю шаг ближе, останавливаясь перед ней. — Это разные вещи. Она молчит. Я опускаю взгляд на её ноги, затем снова на неё. — В следующий раз просто говори сразу, — добавляю уже тише. — Я не экстрасенс. Она едва заметно кивает. И в этот момент где-то рядом слышится звук подъезжающей машины. Я выпрямляюсь. — Поехали. Потому что сейчас — это уже не про вечер. Это про неё.

***

Я уже почти не чувствую времени, только его руки, в которых нахожусь, и это странно — непривычно спокойно, хотя должно быть наоборот, ведь всё пошло не так, как нужно, не так, как я планировала. Мы заходим в отель, яркий свет холла бьёт в глаза после улицы, люди вокруг двигаются, разговаривают, кто-то оборачивается, замечая нас, точнее — его, потому что невозможно не заметить мужчину, который спокойно несёт девушку на руках, будто это самая обычная вещь. Мне становится немного неловко. Я чуть двигаюсь. — Сэм… я могу сама… Он даже не смотрит на меня. — Нет. Коротко. Без обсуждений. Я сжимаю губы, но больше не спорю, только отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как внутри снова поднимается это странное чувство — смесь смущения и чего-то тёплого, от которого хочется отвернуться. Мы идём к лифту, он нажимает кнопку, и я ощущаю, как его хватка остаётся уверенной, будто он вообще не замечает моего веса. Двери открываются. Мы заходим внутрь. Зеркала по сторонам. И я невольно вижу нас со стороны. Его — спокойного, собранного. И себя — в его руках, босую, с растрёпанными волосами, с этой дурацкой маской в руке. Слишком близко. Слишком… не так, как должно быть. Я отвожу взгляд. — Ты зря уехал, — тихо говорю я. — Это было важно для тебя. Он молчит. Лифт начинает двигаться. Я сглатываю, чувствуя, как внутри появляется тяжесть. — Из-за меня… Он перебивает. — Хватит. Я замолкаю. Смотрю на него. Он даже не поворачивает головы, но голос остаётся твёрдым: — Я сам решил уехать. Я чуть хмурюсь. — Но… — Аделаида. Он наконец смотрит на меня. И этого достаточно, чтобы я замолчала. Лифт останавливается. Двери открываются. Он выходит, всё так же держа меня на руках, и идёт к номеру, как будто ничего не произошло, как будто это — нормально. Я больше не пытаюсь спорить. Только наблюдаю за ним. И не понимаю, почему сейчас… мне от этого спокойнее. Он заходит в номер, не замедляя шаг, и только оказавшись внутри, наконец опускает меня на кровать, аккуратно, но без лишней мягкости, будто всё ещё держит себя в руках. Я сразу чувствую под собой поверхность, и на секунду становится легче. Но ненадолго. Потому что он отходит. Резко. И в следующую секунду начинает расстёгивать пуговицы рубашки — быстро, почти раздражённо, одна за другой, пока ткань не распахивается, открывая его торс, напряжённый, будто в нём всё ещё кипит злость. Я замираю. Слежу за этим. Он стягивает рубашку с плеч, бросает куда-то в сторону, затем тянется к ремню, расстёгивает его и так же небрежно кидает, даже не глядя куда. В комнате становится тише. Только звук его шагов и дыхания. Он уже берёт телефон, быстро что-то печатает, пальцы двигаются резко, коротко, будто он решает сразу несколько вещей, и через пару секунд просто отбрасывает телефон на стол. Я наблюдаю за ним. И понимаю. — Ты зол, — говорю тихо. Он останавливается. Поворачивается ко мне. И теперь я вижу его полностью — взгляд, напряжённые плечи, дыхание, и мне приходится буквально заставить себя поднять глаза выше, не задерживаясь на его теле. Он смотрит прямо. — Я зол, — отвечает спокойно, но в этом спокойствии слишком много сдержанности. — Но не на тебя. Я сжимаю пальцы на покрывале. — Из-за меня. Он делает шаг ближе. Медленно. — Не из-за тебя. Я качаю головой. — Ты пропустил то, ради чего приехал. Он останавливается напротив. — Я пропустил момент, — Коротко. — Это не конец. Я смотрю на него. — Но это было важно. Он выдыхает, проводя рукой по волосам, и в этом жесте больше усталости, чем злости. — Важно, — соглашается он. — Но не настолько, чтобы оставить тебя там одну. Я замираю. Не ожидая этого. Он смотрит на меня внимательнее. — Ты правда думаешь, что я бы спокойно стоял там, зная, что ты где-то одна, босая, и еле держишься на ногах? Я не отвечаю. Потому что… не знаю. Он делает ещё шаг ближе, останавливаясь почти вплотную. — Я не настолько идиот, — добавляет он тише. Я сглатываю, отводя взгляд. — Всё равно… Он наклоняется чуть ближе, ловя мой взгляд. — Хватит брать это на себя. Я снова смотрю на него. — Это моя работа — решать такие вещи. А твоя — не падать от усталости. Я невольно усмехаюсь. Слабо. — Постараюсь. Он смотрит на меня ещё секунду, затем чуть отстраняется, но не уходит далеко, и в его взгляде уже нет той резкой злости. Только напряжение. И что-то ещё. — Сейчас ты отдыхаешь, — говорит он. — Всё остальное — потом. И в этот момент я понимаю — он уже всё решил. Без меня. Я молча тянусь к своей сумке, достаю пижаму и, не глядя на него, направляюсь в ванную, закрывая за собой дверь, и только там, в тишине, позволяю себе выдохнуть, быстро переодеваюсь, смываю с лица остатки вечера, собираю мысли, которые всё ещё путаются. Когда выхожу, в комнате уже тише. Он не здесь. Я на секунду останавливаюсь, затем замечаю открытую дверь на балкон. Сэм там. Я прохожу к вещам, аккуратно складываю всё, что он купил — платья, украшения, туфли, возвращаю в коробки, будто это вообще не моё, будто я и не надевала это несколько часов назад. Берусь за пакеты. И выхожу на балкон. Ночной воздух сразу касается кожи, прохладный, спокойный, совсем не такой, как там, в особняке, и он стоит у перил, спиной ко мне, расслабленно, но в этом расслаблении всё равно чувствуется напряжение. Я подхожу ближе и ставлю пакеты рядом. — Спасибо… — говорю, чуть тише обычного. — За зря потраченные деньги на всё это. Он поворачивает голову, переводя на меня взгляд. Скользит по пакетам. Затем снова на меня. И вдруг усмехается. — Ты можешь оставить это себе. Я приподнимаю бровь. — В смысле? Он чуть наклоняет голову, с той самой лёгкой насмешкой. — По-твоему, зачем мне женская одежда? И он добавляет: — Хочешь, чтобы я ходил в платье, украшениях и на каблуках? Я не выдерживаю. Смеюсь. Легко. И это впервые за вечер звучит по-настоящему. — Не знаю… — улыбаюсь я. — Думаю, тебе бы пошло. Он усмехается шире. — Очень смешно. Я качаю головой, чуть отводя взгляд. — Я верну деньги за это всё. Он сразу перестаёт улыбаться. Смотрит внимательнее. — Нет. Я снова поднимаю на него глаза. — Почему? — Потому что я их потратил не в долг. Я чуть хмурюсь. — Всё равно это слишком… — Аделаида, — перебивает он спокойно. — Оставь. Я смотрю на него пару секунд, затем выдыхаю. — Ладно… но это странно. Он слегка пожимает плечами. — Ты уже должна привыкнуть к странным вещам рядом со мной. Я тихо усмехаюсь. — К тебе в целом. — Именно. Мы замолкаем на мгновение, стоя рядом, и я облокачиваюсь на перила, глядя на ночной город, огни внизу, машины, которые кажутся такими далёкими. — Ты правда не жалеешь? — спрашиваю вдруг, не глядя на него. Он не отвечает сразу. Я чувствую его взгляд. — Нет, — говорит он наконец. Я чуть поворачиваю голову. — Даже немного? Он смотрит прямо. — Нет. И затем, уже тише: — Я бы сделал так же. Я задерживаю на нём взгляд чуть дольше, чем нужно. И почему-то… верю. Я делаю шаг ближе и встаю рядом с ним, почти плечом к плечу, и на балконе вдруг становится тихо по-другому — не пусто, а спокойно, как будто весь шум вечера остался где-то далеко, за дверями, за стенами, за этим городом, который сейчас рассыпается перед нами огнями. Тёплый воздух скользит по коже, лёгкий ветер шевелит волосы, и я невольно закрываю глаза на секунду, чувствуя, как внутри всё постепенно отпускает. Я поднимаю взгляд на небо. Тёмное. Глубокое. С редкими звёздами, которые почти теряются в огнях города. — В детстве я мечтала побывать во Флориде, — говорю тихо, даже не глядя на него. — Очень. Не думала, что вообще когда-нибудь окажусь здесь. Он не перебивает. Я чувствую его взгляд, но он даёт договорить. — У меня тогда были… странные мечты, — я слабо усмехаюсь. — Простые, наверное. Море, солнце… нормальная жизнь. Я опускаю взгляд на улицы внизу. — Смешно, да? Он отвечает не сразу. Чуть поворачивается ко мне, и его голос звучит тише обычного. — Нет. Я смотрю на него. — Почему? Он слегка пожимает плечами. — Потому что это нормальные мечты. Я усмехаюсь. — У меня всё равно не получилось. Он делает полшага ближе, и я чувствую это движение, даже не глядя. — Пока не получилось, — спокойно говорит он. Я качаю головой. — Ты не знаешь моей жизни. — Не знаю, — соглашается он. — Но вижу тебя сейчас. Я чуть прищуриваюсь. — И что ты видишь? Он смотрит прямо. Долго. — Человека, который всё ещё может выбирать. Я замираю. Отвожу взгляд. — Не всегда. Он не спорит. Просто стоит рядом, и через секунду я чувствую, как его рука касается моей — не сжимает, не тянет, а просто проводит пальцами по тыльной стороне ладони, почти невесомо. Я не убираю. Только смотрю на его руку. Затем снова на небо. — А у тебя? — спрашиваю тихо. — Были мечты? Он усмехается. Слабее, чем обычно. — Были. — Какие? Он чуть склоняет голову, будто думает, стоит ли отвечать. — Проще, чем у тебя. Я смотрю на него. — Сомневаюсь. Он выдыхает, опираясь на перила. — Хотел уехать. — Куда? — Не важно, — отвечает он. — Просто подальше. Я тихо усмехаюсь. — Романтично. — Нет, — качает он головой. — Практично. Я поворачиваюсь к нему чуть сильнее. — Получилось? Он смотрит на меня. — Как видишь. Я оглядываю его. — Не уверена, что это «уехать подальше». Он усмехается. — Это лучше, чем ничего. Я улыбаюсь. Легко. И на секунду всё становится… нормальным. Без опасности. Без игры. — Знаешь, — говорю я, чуть наклоняя голову, — если бы кто-то сказал мне раньше, что я окажусь во Флориде с таким человеком, как ты… Он приподнимает бровь. — Каким? Я смотрю на него, чуть улыбаясь. — Я бы не поверила. Он делает шаг ближе. Слишком близко. — А сейчас? Я на секунду задерживаю взгляд на его лице. На губах. Снова поднимаю глаза. — Сейчас… — тихо говорю я. — Я тоже не до конца верю. Он усмехается, но в этом уже нет насмешки. Только что-то мягче. И его пальцы снова касаются моей руки, чуть увереннее, переплетаясь с моими, и в этом жесте нет давления — только выбор. И я не убираю руку. Потому что в этот момент — мне не хочется. Он не сразу отвечает, будто взвешивает, стоит ли вообще это говорить, и ветер чуть сильнее касается нас, унося остатки шума города, оставляя только этот балкон, ночь и нас двоих. — На самом деле… — начинает он тихо, глядя куда-то вперёд, а не на меня. — Больше всего я хотел тишины. Я поворачиваюсь к нему. Он продолжает, уже ровнее: — Обычной жизни. Без всего этого, — Лёгкая пауза. — И человека рядом… который бы любил. Я замираю. Он усмехается, но в этом нет ни капли веселья. — Забавно звучит, да? Я ничего не говорю. Потому что это не звучит смешно. Совсем. Он делает вдох, проводит рукой по волосам. — Я рос без матери, — говорит он спокойно. — Всё детство. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. — Поэтому я не знаю, что такое любовь, — продолжает он. — Не умею её проявлять… и принимать тоже сложно. Я смотрю на него внимательнее. — Я могу быть грубым, — добавляет он. — Не самый хороший человек. — Он наконец переводит взгляд на меня. — Но женщин я не трону. Твёрдо. Без сомнений. — Никогда. Я замираю под этим взглядом. — Потому что именно это… — он на секунду сжимает челюсть. — Жестокость. Насилие. — голос становится ниже. — Это и погубило мою мать. Внутри у меня всё будто переворачивается. Резко. Тот гнев, который был раньше, то напряжение — всё уходит, словно его и не было, и на его месте остаётся что-то другое. Тяжёлое. И… тёплое одновременно. Я делаю шаг ближе. Медленно поднимаю руку и кладу её ему на плечо, осторожно, будто боясь спугнуть этот момент. — Сэм… — тихо говорю я. — Мне очень жаль. Он не двигается. Я смотрю на него. — Что это заставило тебя стать таким. Но ты не плохой. Он чуть хмурится, но не перебивает. — За всё время… — продолжаю я, — ты ни разу не сделал мне больно. Ни разу не поднял руку. Я слабо улыбаюсь. — Это даже… удивительно. Мой голос становится мягче. — Человек, который рос без материнской любви… способен быть таким с девушками. Я чуть склоняю голову. — Наверное, твой отец… — Нет. Он перебивает резко. Жёстче, чем до этого. Я вздрагиваю. Он смотрит на меня прямо, и в его взгляде появляется холод. — Мой отец не участвовал в моём воспитании, — говорит он низко. — И он ничего для меня не сделал. Я замираю. — Не смей упоминать его, — добавляет он, чуть тише, но от этого только сильнее. — Особенно говоря, что я такой благодаря ему. — он делает вдох, будто сдерживая что-то. — Прошу. Не смей. Я смотрю на него, не отводя взгляда. Он напряжён. Слишком. — Я не похож на него, — говорит он уже спокойнее, но всё ещё твёрдо. — И никогда не буду. Тишина между нами снова становится плотной. Я медленно убираю руку с его плеча, но не отстраняюсь. — Хорошо… — тихо отвечаю я. — Я поняла. Я смотрю на него мягче. — Я не буду. Он не отвечает сразу. Только смотрит. И в его взгляде всё ещё есть напряжение… но уже без той резкости, что была секунду назад. Я чуть выдыхаю и добавляю тише: — И ты правда не похож на него. И на этот раз я уверена в своих словах. Я некоторое время молчу, переваривая его слова, наблюдая за ним, за тем, как он снова отворачивается к городу, будто прячет всё это обратно внутрь, и мне становится… любопытно. Не поверхностно. Глубже. — Тогда как ты вырос? — спрашиваю тихо. — Без родителей… кто вообще был рядом с тобой? Он не сразу отвечает. Смотрит вперёд, опираясь на перила, и ветер снова играет с его волосами, делая этот момент ещё тише. — Двоюродный брат, — наконец говорит он. Я чуть поворачиваюсь к нему. — Только он? — Да. Коротко. Но затем он продолжает, уже медленнее, будто сам возвращается туда. — Он был старше, — говорит он. — Намного. Я слушаю, не перебивая. — Часто забирал меня с собой, — добавляет он. — Куда угодно. Мне было всё равно, главное — не дома. Я чувствую, как в его голосе появляется что-то другое. Не мягкость. Но и не холод. Скорее… память. — Мы ездили в разные места, — продолжает он. — Иногда это были нормальные вещи… иногда нет. Я слегка прищуриваюсь. — В каком смысле? Он усмехается. — В таком, что я рано увидел то, что дети обычно не видят. Я ничего не говорю. Он переводит взгляд на меня на секунду, затем снова в сторону. — Он научил меня драться, — спокойно говорит он. — Выживать. Не доверять лишний раз. И думать головой. Я скрещиваю руки, чуть наклоняя голову. — Звучит как… не самое обычное детство. Он тихо хмыкает. — Это и не было детством. Я замираю. Он продолжает, уже спокойнее: — Но он был рядом. И этого хватало. Я смотрю на него внимательнее. — Ты его уважаешь. Не вопрос. Скорее факт. Он слегка кивает. — Да. Он сделал из меня того, кто я есть. Я усмехаюсь. — Только что ты говорил, что не любишь, когда тебе приписывают чужое влияние. Он смотрит на меня. И на этот раз в его взгляде появляется лёгкая тень улыбки. — Это другое. — Конечно, — я закатываю глаза, но улыбаюсь. — Удобно. Он тихо усмехается. — Он не был идеальным. — Но был рядом, — добавляю я. — Да. Мы на секунду замолкаем, и я снова смотрю на него. — И что потом? — спрашиваю. — Ты сказал, что до двадцати лет был с ним. Он чуть выдыхает. — Потом наши пути разошлись. — Почему? Он молчит пару секунд. Затем отвечает: — Так было нужно. Я прищуриваюсь. — Звучит подозрительно. Он усмехается. — Так и есть. Я чуть улыбаюсь. — Вы поругались? — Нет. — Тогда? Он смотрит на меня. И в этот раз его взгляд становится серьёзнее. — Просто… иногда люди расходятся, даже если не хотят. Я замираю. И почему-то понимаю, что он не скажет больше. Не сейчас. Я выдыхаю, отводя взгляд к городу. — Ты скучаешь? Он отвечает не сразу. Очень тихо: — Иногда. Я киваю. И в этом «иногда» слишком много всего. Я смотрю на него ещё несколько секунд, а потом, сама не замечая, начинаю говорить — тихо, но уверенно, будто собираю из кусочков то, что уже увидела. — Знаешь… — чуть хмурюсь. — Мне кажется, твоя мама была сильной. Он не перебивает. Я продолжаю, глядя куда-то в сторону: — Если она выдерживала всё это… значит, она не была слабой. Просто… рядом оказался не тот человек. Пауза. — А про отца… — я слегка пожимаю плечами. — Даже если я ничего о нём не знаю, раз ты не хочешь говорить — значит, он не хороший человек. Я усмехаюсь слабо. — И, честно, я рада, что ты не похож на него. Я всё ещё говорю, не замечая, как меняется воздух между нами, как его взгляд становится другим — тяжелее, глубже, будто что-то внутри него сдвигается. Я не замечаю, как он делает шаг. Потом ещё один. — Потому что ты… Я не договариваю. Он оказывается слишком близко. Я замираю. Секунда — и он наклоняется, почти касаясь меня, и вдруг утыкается лицом в мою шею. Я резко втягиваю воздух. — Сэм…? Слова застревают. Я не понимаю сразу, что происходит, но чувствую его дыхание, тёплое, неровное, и это совсем не похоже на него — не тот Сэм, которого я знаю. Мой взгляд смягчается. Его слова всплывают в голове. «Я не знаю, что такое любовь…» «Не умею её проявлять…» И вдруг это всё складывается. Не как слабость. Как… пустота. Которую он никогда не заполнял. Я медленно поднимаю руку и осторожно провожу пальцами по его волосам. Он не отстраняется. Я второй рукой касаюсь его спины, чувствуя напряжение под кожей, и мягко притягиваю ближе, не резко, давая понять, что… всё нормально. Что он может. Хотя бы сейчас. — Всё хорошо… — тихо говорю я, почти шёпотом. Пальцы медленно скользят по его волосам, успокаивающе, так, как, возможно, никто никогда не делал для него. Я не задаю вопросов. Не двигаюсь резко. Просто держу его рядом. И почему-то в этот момент мне не страшно. Совсем. Он не двигается сразу. Остаётся так же близко, уткнувшись в мою шею, и я чувствую, как его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее, будто он… привыкает к этому. К тишине. К прикосновениям. Ко мне. Я продолжаю медленно проводить рукой по его волосам, осторожно, почти невесомо, а второй рукой всё так же держу его за спину, чувствуя, как напряжение в его теле понемногу отпускает. Он вдруг чуть сильнее прижимается. Не резко. Но ощутимо. И в этом нет ничего грубого. Только… усталость. Я закрываю глаза на секунду, сама не понимая, почему мне хочется оставаться так же неподвижно, не разрушать этот момент. — Ты не обязана… — тихо говорит он, голос приглушённый, почти у самой кожи. Я чуть хмурюсь. — Что? Он делает слабое движение, но не отстраняется полностью. — Делать это. Я мягко усмехаюсь. — А если я хочу? Пауза. Он замирает. Я слегка наклоняю голову, касаясь щекой его виска, и продолжаю так же спокойно гладить его. — Иногда людям просто нужно… немного тишины, — добавляю тихо. Он ничего не отвечает. Только его рука, до этого просто лежавшая рядом, медленно поднимается и касается моей талии, сначала осторожно, будто проверяя, не оттолкну ли я его. Я не отталкиваю. И тогда он притягивает чуть ближе. Я чувствую, как его пальцы сжимаются сильнее, но не больно — просто… удерживая. Будто боится, что я исчезну. И это ощущение проходит прямо через меня. Я чуть глубже вдыхаю, продолжая гладить его по спине, медленно, ритмично, как будто пытаюсь успокоить не только его, но и себя. — Ты странный, — тихо говорю я, с лёгкой улыбкой. Он тихо выдыхает, почти как усмешка. — Я знаю. — Но не плохой, — добавляю я. И он впервые за это время чуть отстраняется. Не полностью. Просто чтобы посмотреть на меня. Его взгляд другой. Без той холодной уверенности. Глубже. Тише. Он изучает моё лицо, словно пытается что-то понять, и его рука всё ещё остаётся на моей талии. — Ты тоже странная, — говорит он негромко. Я усмехаюсь. — Отлично. Он чуть склоняет голову, не отводя взгляда. — Не боишься меня? Я на секунду задумываюсь. Смотрю ему прямо в глаза. — Нет. Честно. И это, кажется, удивляет его больше всего. Он задерживает взгляд ещё на пару секунд. Затем его пальцы медленно скользят по моей талии, чуть выше, к спине, и он снова притягивает меня ближе, но уже мягче. Осознаннее. — Зря, — тихо говорит он. Я улыбаюсь уголком губ. — Может быть. Но не отстраняюсь. И в этот момент — между нами становится слишком мало расстояния, и слишком много того, что нельзя назвать словами. Он не спешит. Смотрит на меня ещё мгновение, будто проверяет что-то внутри себя, и затем медленно наклоняется ближе, почти касаясь, и я чувствую, как он делает тихий вдох, словно запоминает мой запах. От этого по коже проходит лёгкая дрожь. Он снова поднимает взгляд. И теперь расстояния между нами почти нет. Слишком близко. Слишком… ощутимо. Я замираю, не двигаясь, только смотрю на него, пытаясь понять, что происходит в его голове, но в его глазах сейчас что-то совсем другое — не привычная холодная уверенность, а что-то тише, глубже. Он медленно берёт мою руку. Осторожно. Будто она может исчезнуть. Поднимает её между нами, и его пальцы начинают скользить по моей коже — медленно, вдумчиво, как будто он изучает это ощущение, запоминает. Я не понимаю, почему ему это так… важно. Но не убираю руку. Только наблюдаю за ним, за каждым его движением, за тем, как он смотрит на мою ладонь, затем на меня, снова на мою руку. И вдруг — он наклоняется. И его губы касаются моей кожи. Лёгко. Тихо. Почти невесомо. Я замираю сильнее, чем до этого. Дыхание сбивается. Он не отстраняется сразу. Задерживается на секунду дольше, чем нужно, и в этом простом жесте вдруг становится слишком много смысла, который я не могу до конца понять. Он медленно поднимает голову. Снова смотрит на меня. И я уже не могу отвести взгляд. Потому что теперь между нами не просто близость — а что-то, от чего становится… опасно спокойно. Он ещё пару секунд смотрит на меня, затем будто резко возвращается в реальность — переводит взгляд за пределы балкона, на огни города, на дороги внизу, и в его лице снова появляется привычная собранность. Он выдыхает. И уже спокойнее говорит: — Ложись спать. Я чуть приподнимаю бровь. — Ты тоже. Он бросает на меня короткий взгляд. — Я и так собирался. Я усмехаюсь и первой отхожу, заходя обратно в номер, где мягкий свет светильников делает всё тише, теплее, будто этого вечера снаружи и не было. Я сажусь на кровать, подтягивая ноги к себе, устраиваясь удобнее, и только сейчас снова чувствую неприятную пульсацию в ступнях. Он заходит следом. И почти сразу замечает. Его взгляд опускается на мои ноги, и лицо чуть меняется. — Почему ты ничего не намазала? — спрашивает он, подходя ближе. — Они всё ещё в ранах. Я пожимаю плечами. — Я не брала с собой. Он смотрит на меня пару секунд, будто оценивает степень моей «логики». — За тобой нужно следить как за ребёнком, — говорит он с лёгким раздражением. Я тихо фыркаю. — Спасибо, очень приятно. Но он уже не слушает. Подходит к телефону в номере, берёт трубку и быстро набирает. — Аптечку в номер, — говорит коротко. — Сейчас. Сбрасывает. Возвращается ко мне. Я наблюдаю за ним, чуть склонив голову. — Ты всегда такой… заботливый? — спрашиваю с лёгкой усмешкой. Он смотрит на меня. — Только когда человек сам о себе не думает. Я закатываю глаза. — Я думаю. — Плохо думаешь. Я усмехаюсь. — Ну спасибо. Он подходит ближе, останавливается напротив, снова опуская взгляд на мои ноги, и в этот раз в его выражении уже нет раздражения. Только внимательность. — Болит? — спрашивает он тише. Я пожимаю плечами. — Терпимо. Он хмыкает. — Значит, болит. Я не отвечаю. Он делает шаг ближе, наклоняется, аккуратно берёт мою ногу, укладывая себе на колено, и в этом движении уже нет спешки — только осторожность. Я чуть вздрагиваю от прикосновения. — Тихо, — говорит он спокойно. — Я ничего не сделаю. Я смотрю на него сверху, на то, как он внимательно осматривает кожу, не касаясь ран напрямую, и это… странно. Слишком. Но я не отдёргиваю ногу. Через несколько минут раздаётся стук в дверь. Он встаёт, идёт открывать, забирает аптечку и возвращается, снова садясь передо мной. Открывает её. Достаёт всё необходимое. И, не спрашивая больше, начинает аккуратно обрабатывать мои раны. Медленно. Осторожно. Так, будто… это важно. Я молчу. Смотрю на него. И впервые за долгое время не чувствую, что должна быть настороже. Хотя, возможно… именно сейчас стоило бы. Он не спешит. Каждое его движение выверено, аккуратно, будто он боится сделать больнее, чем уже есть, и от этого становится ещё страннее — видеть его таким, сосредоточенным не на себе, не на делах, а на моих… разбитых ногах. Я невольно морщусь, когда он задевает одну из ран. Он сразу поднимает взгляд. — Больно? Я чуть отвожу глаза. — Нормально. Он хмурится. — Не ври. Я тихо усмехаюсь. — Ты слишком внимательный. — Это не плохо, — коротко отвечает он и снова возвращается к делу. Его пальцы касаются моей кожи осторожно, почти невесомо, и я вдруг слишком остро ощущаю каждое прикосновение, каждое движение, каждую секунду этой тишины между нами. — Ты всегда так? — спрашиваю, чтобы хоть как-то отвлечься. Он не сразу отвечает. — Как? — Берёшь всё под контроль, даже… такие мелочи. Он обрабатывает ещё одну ранку, затем только говорит: — Это не мелочь. Я смотрю на него. Он поднимает взгляд на секунду. — Если ты завтра не сможешь нормально ходить — это уже проблема. Я усмехаюсь. — Практичный. — Да. Пауза. Он заканчивает с одной ногой и берёт вторую, так же аккуратно укладывая её к себе, и я уже не вздрагиваю, только наблюдаю за ним. — И всё же, — тихо добавляю я, — ты мог просто сказать «разберёшься сама». Он на секунду замирает. Потом продолжает. — Мог. — Но не сказал. Он коротко выдыхает. — Значит, не захотел. Я улыбаюсь уголком губ. — Логично. Он заканчивает, закрывает аптечку и на секунду задерживает мою ногу в руках, будто проверяет ещё раз, всё ли нормально. Затем медленно отпускает. — Готово. Я чуть шевелю пальцами, прислушиваясь к ощущениям. — Спасибо. Он не отвечает сразу, только встаёт, ставит аптечку в сторону и смотрит на меня сверху. — Ложись, — говорит спокойно. — Тебе нужно отдохнуть. Я откидываюсь назад, устраиваясь удобнее, но взгляд всё ещё на нём. — Ты тоже. Он усмехается. — Я позже. Я щурюсь. — Ты всегда так говоришь. — И всегда ложусь. — Когда? — Когда нужно. Я тихо фыркаю. — Удобно. Он чуть улыбается, но ничего не отвечает, только гасит один из светильников, делая комнату ещё мягче, тише, и это сразу ощущается — будто день окончательно закончился. Я укладываюсь на бок, подтягивая одеяло. Смотрю на него. — Сэм. Он переводит взгляд. — М? Я на секунду думаю. — Спасибо… не только за это. Он смотрит чуть дольше, чем обычно. Затем коротко кивает. — Спи. Я закрываю глаза. И впервые за долгое время засыпаю… без напряжения внутри.

***

Ночь проходит не так, как должна была. Я не ложусь. Сижу за столом, с телефоном в руках, разбирая то, что упустил, и Маркус, как обычно, не подводит — вытаскивает информацию быстрее, чем я ожидал, и этого хватает, чтобы собрать картину. Аукцион состоялся. Несколько девушек уже «ушли». Я сжимаю челюсть, перечитывая сообщения. Чёрт. Пальцы быстро набирают команды — отправляю людей, распределяю точки, даю чёткие указания, кому куда ехать, кого проверять, где перекрывать выходы, и в какой-то момент ловлю себя на том, что работаю жёстче обычного. Быстрее. Без права на ошибку. — Найдите их, — пишу коротко. — И вытащите. Ответы приходят почти сразу. Команда уже в движении. Я откидываюсь на спинку стула, на секунду закрывая глаза, и провожу рукой по лицу. Слишком близко. Мы были слишком близко. И я всё равно ушёл. Взгляд сам уходит в сторону кровати. Она спит. Спокойно. Как будто вообще не имеет отношения к тому, что происходит сейчас где-то в другом конце города. Я смотрю на неё ещё пару секунд. Затем возвращаюсь к телефону. Проверяю всё ещё раз. Контроль. Всегда контроль. Только когда понимаю, что на данный момент сделал всё, что мог, откладываю телефон в сторону и встаю. В комнате почти темно. Только мягкий свет от лампы. Я подхожу к кровати. Останавливаюсь. Смотрю. Она лежит на боку, лицом ко мне, чуть согнув руки, и в этом положении есть что-то… слишком спокойное, слишком незащищённое для человека, который обычно держит всё под контролем. Майка чуть сползла. Открывая плечо. Ключицы. Тонкую линию шеи. Я задерживаю взгляд. Дольше, чем нужно. Глаза медленно скользят ниже — по линии груди, едва заметной под тканью, по талии, где майка чуть приподнялась, оголяя кожу. Я резко отвожу взгляд. Выдыхаю. Чёрт. Провожу рукой по затылку, будто пытаясь выбить из головы лишние мысли. Затем обхожу кровать и ложусь рядом, не касаясь её, оставляя расстояние, которое должно быть. Но всё равно поворачиваюсь к ней. Смотрю. Долго. Изучаю каждую деталь — черты лица, ресницы, лёгкое движение дыхания, и в этом всём нет ни игры, ни защиты. Просто она. Настоящая. Я задерживаю взгляд ещё на секунду. И только потом закрываю глаза. Хотя понимаю — заснуть будет не так просто.