Симулянт

Все знают, что страну очень трудно убить. Воплощения их более устойчивы, чем обычные люди, выдержки больше. Жители существа слабые, одна пуля в висок и смерти не избежать. А страны не имеют возможности покинуть этот мир, пока являются действующим государством. Максимум, что можно сделать с таким - отправить в кому, в долгий сон, пока не затянулся раны или не окрепнет иммунитет, и то это будет весьма сложным в достижении действием, для обычного смертного так точно. Наверняка у всех на ум пришёл один и тот же вопрос. Распространяется ли это правило на недействующие уже страны? После того, как государство пало, её воплощение теряет свою неуязвимость, хотя у него остаются силы и выносливость от своего прошлого состояния, однако они становятся уязвимы перед тяжелым ранением или сильной инфекции, или самыми обыкновенным возрастом, что тоже сильно удлиняется по сравнению с человеческими мерками. Потому просто убить своего врага в войне недостаточно, получится сделаеть ему очень больно, но основной проблемы это не решит. Никто из стран никогда не планирует свою смерть, очень многие расчитывают на спокойную, почти людскую старость. Среди них не распространены угрозы смертью, каждый понимает, что оборвать, казалась бы, вечную жизнь государства, то же что спустить ангела с небес, оставив ни с чем, среди греховных смертных людей, а хуже, сделать его таким же. Никому такая участь не снится по ночам и не мерещится в глазах при задувании свечи. Ни одна упадшая звезда не несла на себе желания навсегда уснуть... Ну может одна.. Когда вокруг сгущается такой густой туман из чёрной, непроглядной тьмы из ненависти и разочарования, начинаешь невольно подумывать о том, чтобы наконец бросить всё это. Избавиться от острых душащих взглядов со всех сторон, от длинных языков, толкающих злые речи против тебя. Остаться на едине с самим собой, но не слышать мерзкий внутренний голос, что так же тяготит и давит на тебя всей своей мощью. Пока ты говоришь с сообщниками, пока ты бежишь от врага, пока ты сидишь один, глядя в стену, не понимая зачем всё это терпеть, если можно покончить со всеми, раз и навсегда. Не слышать ничего, не видеть ничего, не ощущать боль, не думать, не отвечать на вечные вопросы, не нести никакой ответственности. На мою память приходит только одна страна, что могла грешить такой мечтой. Та, что ненавидела себя за все свои действия, что не добилась ни одной из поставленных целей, что разочаровала всех и сама разочаровалась в себе. Думаю вам на ум тоже пришёл этот человек. Побитый жизнью и людьми, оставшийся в общей памяти как мерзкое существо без морали, потерявший всех кем дорожил и забывший весь свой мотив ещё в начале той страшной войны. Не судите о нём по словам других, он не так плох как о нем все отзываются.. не был так плох. Он всегда шёл за высшей целью. Идея была в каком-то смысле даже благородной. Но он никогда не был практиком, запачкал всё своим кривым и глупыми исполнением, потерял рассудок и оставил все проблемы. Застрелил себя тихо, так, что никто не заметил как его не стало. Только дети почувствовали что-то неладное. Стали настоящим государством. На плечи упала большая ноша. А когда они осознали всё было уже поздно. Со временем связь, кривая, тонкая и тусклая, но связь, с отцом стала совсем тихой. Они выросли без него и в памяти оставались лишь образы его рук, смутные сюжеты сказок на ночь и его, несвойственное по общему мнению, тёплое отношения к единственным родным людям. Глаза забылись быстро, потом и всё остальное лицо, затем голос, слова, атмосфера в доме. А когда из детей остался лишь один, тяжесть одинокого существования навалилось на плечи с новой силой, он один хранил в себе те ощущения от поцелуев на ночь, от слов о том, что все будет хорошо, от успокаивающих движений ладони по голове во время бомбёжки - их последние объятья... Не стало человека, к которому можно было подойти, обнять и сказать, что ему грустно, что ему нужен тот образ из детства, не боясь осуждения и нравоучений о всех плохих поступков этого плохого человека, что жил плохой мечтой. Германия никогда не считал отца плохим, да, он соглашался со всеми во мнении о его ужасных действиях, но для него он всегда был просто папой. И ни один концлагерь, ни один эксперимент над людьми, ни одна газовая камера не могла заставить его отвернулся от того образа из памяти, что дарил любовь и тепло, своеобразные, неловкие, как умел, но такие родные и нужные. Когда умерла сестра он перестал верить в неуязвимость страны. Для него больше не было никого родного в этом мире, он не хотел сближаться ни с кем, заставлял себя закрыть своё сердце и душу на замок и забыть где оставил ключ, чтобы никогда больше не почувствовать тяжесть потери. Рейх не был героем ни для кого, даже для самого себя, особенно для самого себя. Он всегда считал, что недостоин того, что имеет, пытался доказать всем, что может больше и сделает больше. Всё в его жизни должно было иметь какой-то смысл, даже его имя. Даже его имя должно было обозначать его суть, должно было трактовать судьбу великого государства. Но и оно подвело. Он не стал идеалом, который построил в своей голове, не завершил трилогию великой Германии, не стал империей народного сообщества. Ничего он не добился. Не заслужил гордости. Потерял всех родных и опорочил не только своё имя, но и имя своих детей, свои идеалы, смысл жизни многих людей. Стал ненавистным образом злодея их детских сказок, совершивший столько низкого и падкого. Никто не узнает, что двигало им во времена войны. Звёздная болезнь ударила в голову, синдром главного героя, комплекс бога, что только не заползало в голову от очередной победы. Каждый город возносил мнение о себе и своём превосходства. Перестарался, поставил себя выше, превознес свою кровь, диктатуру, общность. Забыл о том как мыслил раньше, как пытался показать себя кем-то значимым, выявить свою идентичность. А потом утонул, топя за собой остальных, в серой массе, в страшной машине государства. Было тяжело осознать, что его больше нет. Никто этому не проверил сначала, но кто-то из горя, а кто-то из ненависти. Разве врага, что так желал морально раздавать тебя и уничтожить, удовлетворит факт о твоей свободе от этого всего. А союзник обрадуется потере дополнительной силы? А друг.. даже очень давний друг... обрадуется извещению, что человека, с которым вы были когда-то близки, больше нет. Союз не знал как реагировать на тело, простреленое насквозь. В тот момент появилось только желание вцепиться в воротник мятого кителя и бить по холодному лицу, непонятно от каких эмоций, злости, что не дал счастья помучить его, или надежды, что вот сейчас он откроет глаза и ответит не менее слабыми ударом в челюсть. В груди в тот день поселились такое отчаяние и растеряность, от невозможности приходящего. Чувства эти не проходили очень долго, будто собрались остаться навсегда. Но лучше всего мужчина умел заглушать свои потребности и маскировать боль. Так хорошо умел, что в скорее сам перестал обращать внимания на эти чувства. Слишком много дел, забот, проблем, чтобы думать о чем-то постороннем, давно прошедшем. Вот только сейчас, после снятия с должности настоящей страны-сверхдержавы, когда у него достаточно времени для размышлений, и масса времени на едине с собой, в голову снова заползают все эти мысли о желании найти могилу, если она вообще есть, его возможно даже не зарыли, не посчитали достойным этого, достать и трясти пока он не встанет или пока руки не перестанут двигался от истощения. Отчего он и стал так резко реагировать на любые разговоры о прошлом, что касалось тех времен, о Германии, особенно о его ментальном состояни. Сам-то СССР прекрасно понимал, почему тот вечно хмурый и закрытый. Всех потерял, больше подобного испытывать не хочет. Сложно осознать, что страны, которая казалась не только неуязвимой по природе, но и по своему характеру и поведению, больше нет. Этого чувства не поймёт тот, кто никогда не терял близкого. Представьте, вот был человек, был, существовал с тобой в одном пространстве, ты мог к нему подойти, услышать его, потрогать. А теперь его       нет. Просто нет. Не будто его не было никогда, а будто он просто пропал. Далеко уехал и не отвечает. Со временем все перестают о нём говорить. Ты начинаешь забывать его лицо. А потом приходится просто смириться, и это самый тяжёлый этап, тебе приходится принять то, что ты больше никогда не увидишь человека, не услышишь его. Что этого человека больше просто нет. Это так странно, что пришлось смириться всем, но надежда-то у всех была разная. Кто-то надеялся, что это правда и он никогда не увидит больше этого человека. А кто-то до конца дней теплил мысли о волшебном возвращении. Забавляет, что последние в своих грезах были ближе к правде, чем могли предположить.