Симулянт

Город встретил его серым, промозглым утром, какими славится поздняя осень. Германия не любил это время года — не за холод даже, а за бесконечную, липкую сырость, которая проникает под одежду, застревает в лёгких, заставляя дышать тяжелее, чем хотелось бы. Он вышел из машины, поправил воротник пальто и зашагал к высокому зданию, где располагался очередной департамент, куда его вызвали не то с проверкой, не то с отчётом, к которому он не готовился, потому что времени не хватало никогда. Внутри пахло растворимым кофе, дешёвым освежителем воздуха и пылью. Самое точное описание запаха усталости. Той особой усталости офисных коридоров, где люди пересиживают свои смены, глядя в мониторы с остекленевшими глазами. Германия прошёл на второй этаж, не здороваясь ни с кем лишним, только кивнул секретарше, которая уже привыкла к его молчаливости и даже не пыталась завязать разговор. Ему это нравилось. Тишина была единственной роскошью, которую он мог себе позволить, не получив вслед чувства вины. В кабинете его ждали двое. Мужчина и женщина, оба в строгих костюмах, с одинаково вежливыми, ничего не значащими улыбками. Германия сел напротив, сложил руки на столе и приготовился слушать. Разговор шёл о второстепенных вещах: о торговых соглашениях, о квотах, об экспортных пошлинах. Всё это можно было бы решить за десять минут по электронной почте, но они собрали очную встречу, потому что так положено, потому что люди любят чувствовать свою значимость, даже когда занимаются ерундой. Он отвечал коротко, по делу, не позволяя себе ни лишних эмоций, ни пауз, которые могли бы истолковать как неуверенность. Женщина пару раз пыталась свернуть на тему его «исторического наследия», но он жёстко обрубил, вернув разговор в экономическое русло. Он знал, что они хотят. Им было любопытно: как он? Как живётся стране, чей отец - исчадие ада, чьё имя до сих пор выплёвывают с ненавистью в новостях и учебниках. Они ждали, что он сорвётся, начнёт оправдываться, или, наоборот, проявит агрессию. Но Германия ничего не чувствовал. Вернее, чувствовал, но давно научился не показывать. Пусть смотрят. Пусть ищут в нём черты того, кого он сам презирал больше всех на свете. Когда встреча закончилась, он вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный воздух и замер на секунду. Пошёл мелкий, противный дождь, который моросил не переставая. Он не взял зонт, никогда не любил их, предпочитая просто идти сквозь воду, не ускоряя шаг, словно назло погоде. Машина осталась на парковке; он решил пройтись пешком, хотя так идти до его дома было достаточно долго. Иногда одиночество на улице помогало лучше, чем одиночество в пустой квартире. Он шёл по набережной, мимо серых волн, которые лениво лизали бетонные парапеты, ветер трепал полы пальто, забирался под шарф, но Германия не обращал внимания, в голове роились мысли о работе, о бумагах, которые ждали его в офисе, о встречах, которые нельзя перенести, о письмах, на которые нужно ответить. Всё это было привычным, накатанным, почти автоматическим, как у машины. Он завернул в переулок, сокращая путь, и тут заметил на скамейке у стены старого дома мужчину, который сидел в поношенном пальто и читал газету. Лица не разглядеть, только седые волосы выбиваются из-под шапки. Германия прошёл мимо, не замедляясь, но краем уха услышал, как тот прошептал себе под нос: - Опять эти немцы... Он не обернулся. Привык уже. За годы, прошедшие после падения той стены, после того как мир перестал делить Берлин на куски, Германия успел привыкнуть ко многому. К таким шёпотам, например. К случайным взглядам, которые задерживались на нём чуть дольше, чем следовало. К тому, как порой собеседники начинали вдруг смотреть сквозь него, словно видели за его спиной другую фигуру. В кителе, с острым силуэтом и алыми глазами. Он знал это лицо, хоть и старался не вспоминать. Знал каждую его чёрточку, не потому что хранил в памяти, а потому что миллион раз рассматривал на фотографиях, в документальных хрониках, в учебных пособиях, которые писали другие. Там, на чёрно-белых снимках, всегда было одно и то же: резкие скулы, тяжёлый взгляд и губы, сложенный в жёсткую линию, не обещавшую ничего, кроме приказов. Он ненавидел это лицо. Ненавидел так глубоко, что ненависть стала частью его самого, въелась в кости, смешалась с кровью. Рейх - вот кого Германия презирал больше любой другой страны, любого человека, любого существа на этой земле. И дело было не только в том, что тот развязал войну, уничтожил миллионы, опозорил немецкую нацию на десятилетия вперёд. Дело было в том, что он сделал это, не спросив ни у кого разрешения. Не подумав о том, кому потом расхлёбывать. Герман остался один с тяжёлым наследием, с провинностью, которой не совершал, с виной, которую не должен был испытывать, с клеймом, которое не смыть никакими репарациями. И его, как и тогда на скамейке, до сих пор иногда презрительно называли «этот немец» - как будто время замерло, как будто он лично стоял за пулемётом или подписывал приказы о депортации. Он не просил об этом. Он просто родился тогда. В офисе было пусто. Германия поднялся к себе, снял пальто, повесил на вешалку, прошёл к столу. Стопка документов, как всегда, выше головы. Он включил настольную лампу, потёр переносицу и начал перебирать бумаги. Отчёты, заявления, выписки, финансовые сводки. Всё серое, всё одинаковое. Работа отвлекала, позволяла не думать о постороннем, не вспоминать, не чувствовать. Где-то в середине папки, которую он раскрыл почти машинально, Герман наткнулся на старый документ. Пожелтевший, с выцветшими чернилами, явно не из текущего делопроизводства, его, видимо, подсунули по ошибке или в качестве справочного материала. Он хотел отложить, но взгляд зацепился за даты. Верхний лист сообщал о расформировании государственных структур Третьего Рейха. Официальная процедура, которая заняла несколько месяцев после окончания войны. Дата стояла чёткая, знакомая: май 1945-го, роспуск правительства, арест остатков руководства. Всё правильно, всё по учебникам. Но чуть ниже, мелким примечанием, было указано нечто другое. Дата смерти. Не исчезновения или взятия в плен, а именно смерти. И она стояла на несколько дней раньше, чем та, официальная. Неделя, даже немного меньше. Германия нахмурился, перечитал строку. Опечатка? Ошибка архивариуса? Служащие часто путали числа, особенно в документах, перепечатанных десятки раз. Он хотел было отложить бумагу и забыть, как вдруг почувствовал под ложечкой неприятный холодок. С чего бы? Ведь ничего не изменилось. Мёртвый есть мёртвый. Неважно, когда именно он перестал дышать. Исход один. Германия отложил лист в сторону, на самый край стола, под стопку ненужных черновиков. Потом переберёт, выбросит. Или нет. Какая разница? Рабочих проблем хватает и без того, чтобы забивать голову архивной пылью. Он потёр глаза, откинулся на спинку кресла и прикрыл веки. На несколько секунд позволил себе просто не думать ни о чём. Тишина в кабинете была почти полной, лишь где-то на улице сигналила машина, да вентиляция гудела ровно, убаюкивающе. Но покой длился недолго. В дверь постучали. - Войдите, - сказал Германия, выпрямляясь и возвращая на лицо привычную маску бесстрастия. Вошёл помощник с новой папкой в руках. Ещё одна встреча, ещё одна подпись. - Извините, что отвлекаю, - начал тот, - но там пришёл запрос от… ну, в общем, из-за границы. Просят уточнить кое-какие детали по поводу... А дальше привычный шум, сложные слова, экономические термины, замечания о чужом правительстве и лесть своему. Германия кивнул, принимая бумаги. Ничего нового. - Оставьте на столе, - сказал он ровно. - Я посмотрю. Помощник вышел. Германия проводил его взглядом, затем перевёл глаза на ту самую папку с ошибкой. Она лежала там же, неприметная, почти невидимая. Он знал, что надо бы открыть, проверить, перезвонить в архив, уточнить - вдруг там реальное расхождение, вдруг документ важен для какого-нибудь юридического процесса. Но рука не поднималась. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, и он просто подвинул папку ещё дальше, почти на край стола, где её не было видно. Потом. Завтра. Когда-нибудь. Он снова взял ручку и углубился в текущие бумаги, позволяя работе поглотить его целиком. Сейчас единственным спасением было состояние полной абстракции от всего. Не вспоминать. Не искать несостыковок, которые, скорее всего, ничего не значат. Потому что если они на самом деле что-то значат… Нет. Он оборвал мысль на полуслове. Не сейчас. Не сегодня. За окном темнело. Дождь усилился, забарабанил по стеклу, и кабинет наполнился мерным, усыпляющим шумом. Германия сидел, склонившись над бумагами, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Только пальцы, сжимавшие ручку, чуть побелели на суставах - единственная уступка тому, что внутри кипело и никак не хотело успокаиваться.