Симулянт

Тишина давила на уши. Тихое шуршание в голове, схоже с состоянием при потери сознания, заставляло открыть глаза. Серая, нечеловечски-светлая радужка, обрамление сузившийся от света из окна зрачки. Сознание пришло сразу. Он очень давно не мог глубоко уснуть, чтобы не подрываться среди ночи и не подскакивать с утра. Медленно он сел на кровати, острые плечи чуть сгорбились от морозца, доходившего из приоткрытого окна. До уха донесся неприятный скрежет. Взгляд инстинктивно начал искать источник шума. Черные сучья барабанили тонкими коготками по гладкому стеклу, будто пытались пробраться внутрь. Ноги коснулись холодного пола и понесли его, несмотря на послесонную тяжесть. Рука с выступающими венами крепко взялась за ручку и захлопнула форточку. Мужчина замирает на секунду. Смотрит на собственное отражение в холодном стекле. Острые скулы от природы стали еще четче за время его пребывания здесь. Глаза впали глубже. Состояние оставляло желать лучшего. Он почти насильно заставил себя оторвать глаза и отойти. Он шёл по дому, не включая свет. Умылся на ощупь. Включил плиту, и синий огонёк слабо озарил зашторенную кухню. Темнота была приятнее, в ней не видно изъянов, и легче спрятаться. Свет всегда обличает первым твои головные изъяны, неважно какой ты внутри, свет покажет только первое впечатление. А тень не такая. Она даёт узнать тебя ближе, не смотря на внешнюю оболочку. Ты можешь показать себя таким, каким хочешь, не боясь осуждения людей, что смотрят только на обложку. Руки летали над столешницей, выучив каждую трещину в стенах и расположение приборов, что никогда не менялось. Открылся шкаф, оттуда вылетела беззвучно обыкновенная овсянка. Закипели вода. Крупа посыпалась в кастрюлю. Щепотка соли. Крышка. Всё, ждёт. Мужчина повернулся к окну завещанному плотной портьерой. За ним мир в котором продолжает кипеть жизнь, жители. А он по другую сторону, тихий, забытый, мёртвый. Медленно переставляет ноги, подходя ближе и ближе к такому страшному для него свету. Рука хватается за шторы и быстро дёргает в сторону, чтобы не перепутать. В комнату врывается яркий поток света, выхватывая лучами застоявшуюся пыль. Глаза не успели привыкнуть и до конца раскрыться, как в стекло вдруг что-то с громким хлопком влетело. Огромное темное пятно ударилось в раму, забарахталось и свалилось куда-то вниз. Мужчина дернулся, отскачив от подоконника, а потом сразу бросился к нему, заглядывая на улицу. Спустя пару секунд до него дошло, что в окно влетела птица. На такой скорости с ней что-то и произойти могло. Он тут же быстро направляется к коридору, быстро заскакивает в ботинки и сбегает по лестнице на улицу. Холод обдает мерзляка, но он не смотрит на ветер, доходит до стороны дома в который влетело бедное животное. Там, рядом с домом, действительно лежало нечто огромное и пернатое. Пташка не двигалась, и в голове проскочила мысль, что она ненароком убилась. Мужчина подсел к ней на корточках. По виду птица напоминала ворона, большого, чёрного. Он аккуратно взял пернатую в руки, поддерживая за шею и брюхо, всё больше разгоралась мысль о кончине животного, тело не двигалась вообще. Ноги дрогнули, начали разгибаться, но снова напряглись. Пальцы судорожно сжали груз. Перья взъерошились, на хохолке встали дыбом, крылья, висевшие тряпками обрели силу. Птица поднялась, прямо на руках мужчины, крепко уепляясь коготками за его запястье. Встала ровно расправляясь, и громко гаркнула, прямо в чужое лицо. Пришлось уклониться, чтобы клюв не ударил в глаз или разорвал кожу на щеке. Птица взметнулась вверх, с рывком, видно, что ей было трудно двигаться после удара. Полёт был кривым, слегка качало из стороны в сторону. Неуклюже, но ворона летела. И каркала. Зло и отрывисто. Звук резал густой воздух, разрывая тишину. Ветер пробрал до костей. Осенний, колючий. Мужчина смотрел вверх, не шевелясь. На руке останутся полосы, когти были острыми, и наверняка грязными. А птица всё отдалялась, становясь маленькой черной точкой. Он стоял так ещё долго. Птица давно скрылась за верхушками деревьев, её злой голос растаял в сером небе, а он всё смотрел куда-то вверх, туда, где ветер гнал рваные облака, цепляя их за макушки сосен. Пальцы ещё помнили тяжесть живого тела, растопыренные перья, этот внезапный толчок, когда крылья расправились прямо на ладонях. Он не должен был встать. Где-то глубоко в груди заворочалось что-то липкое, неприятное, но он привычно задавил чувство усилием воли, даже не осознавав, что сделал. Гораздо позже он заметил, что пальцы онемели, а ноги промёрзли до костей сквозь тонкие домашние штаны. Он стоял на холодной земле в домашней одежде, даже без пальто. Его тело давно уже перестало посылать сигналы о холоде, только глухая, равномерная дрожь, которую он принимал за собственную внутреннюю вибрацию, часть фонового гула, что не прекращался в голове который год подряд. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты, десять, тридцать. Совсем давно перестал следить за ним. Когда он наконец заставил себя двинуться, ноги не слушались. Одеревенелые, чужие, словно принадлежали не ему. Он ступал медленно, волоча подошвы по мёрзлой траве, и каждый шаг отдавался в позвоночнике глухим, ноющим толчком. Ветер задувал под тонкую рубашку, пробираясь под рёбра, выстуживая изнутри. Но разницы почти не чувствовалось между собой и этим холодом. Они успели стать здесь одним целым. Дверь поддалась с тихим скрипом. В коридоре пахло пылью и ветхостью, тем особым запахом, который появляется в домах, где редко открывают окна и почти никогда не ждут гостей. Он нашарил рукой стену, двинулся вперёд, даже не сняв обувь, оставляя за собой на полу мокрые следы. Запах гари ударил в лицо, когда он свернул на кухню. Каша. Он забыл про кашу. Резкость сразу возросла в его движениях, мужчина быстро метнулся к плите, сдёрнул крышку, и навстречу повалил густой, горький пар. Вода выкипела, крупа начала пригорать ко дну, превращаясь в коричневую корку, от которой тянуло гарью. Он выключил конфорку, замер на секунду, глядя на то, что должно было стать завтраком. Потом всё же наскрёб со дна то, что ещё можно было съесть, и вывалил в тарелку. На вкус было всё равно. Он сел за стол, поджав под себя озябшие ноги, и принялся медленно, механически отправлять ложку за ложкой в рот. Каша была безвкусной, комковатой, но он жевал, глотал, двигал челюстями, как заводная кукла, у которой кончился завод, а шестерёнки всё ещё скрежетали по инерции. Тепло не приходило. Изнутри не грело ничего, ни еда, ни тёплая ввоза, заместо чая, что он забыл, а может просто поленился, заварить, ни глоток тёплой воды, который он сделал, чтобы продавить застрявший в горле комок. Снаружи тоже. Он сидел, обхватив себя руками, и чувствовал, как по спине бегают мурашки, как сводит пальцы на ногах, как где-то глубоко в груди медленно, лениво ворочается тот самый холод, что поселился там много лет назад и, кажется, чувствовал себя здесь вполне комфортно, чтобы захотеть ходить. Шторы он обратно не задёрнул. За стеклом начинало всё светлеть, серые тучи плыли по небу и средь них появлялось больше и больше просветов синего неба. Мужчина расфокцсировал взгляд и заметил на гладкой поверхности своё отражение. Бледное, острое, с провалами вместо глаз и рваным силуэтом, который почти не походил на человека, оно смотрела в ответ. Было сложно разглядеть на нем черты лица, хотя бы приблизительно. Но он знал, какие глаза на него сейчас смотрят, хотя видна была только тень. Только очертание того, кто когда-то был чем-то большим, чем просто мясо и кости, а теперь превратился в… в это. Холод пробирал все более отчётливо, не надо было начинать думать о прошлой жизни, в которой каждый третий знал о его нелюбви к морозу. Короткие волоски на шее встали дыбом от мурашек, пробежавших с ног до макушки. Он зажмурился, как от зевания, а когда открыл глаза, отражение стало ещё мутнее. Мужчина отвернулся от него и уткнулся в холодную воду уже кашу, размазанную по стенками тарелки. Есть перехотелось напрочь, может запах отбил желание, а может всё это утро не хотели, чтобы он нормально поел. Он отодвинул тарелку. Движение вышло резче, чем он хотел. Ложка дернулась и звякнула о край, отозвавшись в тишине неожиданно громко. Звук прокатился по пустой кухне, ударился в стены и рассыпался, оставаясь в голове тупым звоном, что теперь не хотел уходить. Спать. Надо просто лечь спать. Он поднялся из-за стола, медленно, осторожно, будто каждое движение могло разломить его пополам. Ноги всё ещё не слушались, пальцы на руках плохо сгибались, когда он опёрся о столешницу. В голове было пусто и тяжело одновременно, как после долгой болезни, когда температура уже спала, а слабость осталась, и ты не понимаешь, то ли выздоравливаешь, то ли снова начинаешь болеть. Он побрёл в спальню, даже не касаясь выключателей, а может специально обходятся их стороной. Шторы там были плотными, вообще света не пускали. И во мраке комната казалась чужой, незнакомой, хотя он провёл в этих стенах уже не сосчитать сколько. Кровать встретила холодом простыней, удивительно, как в этом доме все легко остывало. Он лёг на спину и уставился в потолок, которого не видел. Где-то за стеной продолжал шуметь ветер, каркать ворон, там, снаружи, наступал новый день. Мужчина закрыл глаза и попытался не думать о том, как тяжело будет снова их открывать.