Невыносимо

Днём трасса душила солнцем, горячим воздухом и слепящим светом, который отскакивал от стен и асфальта так, будто весь мир вокруг был раскалённым листом металла. Теперь, после финиша, воздух кажется тяжёлым, насыщенным сладковатым привкусом выхлопа, нагретой резины и прогретого асфальта. Белые прожекторы над трассой режут глаза так, будто вечер здесь не наступал вовсе — просто естественный свет сменили другим, более злым, холодным, электрическим. Всё вокруг буквально сияет: лакированные панели паддока, металлические поручни, влажные виски инженеров, бутылки воды в руках механиков, лица пилотов под лампами. Будто сама ночь в Джидде не имеет права быть тёмной. Шарль не любит ночные гонки. Не потому, что они тяжелее остальных — тяжёлой бывает почти каждая. А потому, что именно после таких всё становится слишком обнажённым. На коже высыхает соль, и её дорожки блестят под искусственным светом. Волосы под шлемом прилипают ко лбу сильнее обычного. Горло саднит от сухого воздуха и коротких ответов по радио. Пульс вроде бы успокаивается, но внутри всё ещё живёт то последнее, почти животное напряжение, когда мир сужается до стены, торможения и воя чужой машины. Шарль выбирается из кокпита и на секунду задерживается, держась за край болида, словно телу нужно напомнить, что перегрузок больше не будет. Ноги тяжёлые и ватные. Пальцы до сих пор помнят жёсткий руль и не хотят разжиматься до конца. Ткань под комбинезоном прилипла к спине, шея мокрая, воздух вокруг не освежает, а ложится на кожу очередным раскалённым слоем. Пятьсот сорок девять тысячных. Жалкий разрыв. Почти издевательский. Не тот, который позволяет красиво развести руками и сказать, что сегодня просто не сложилось. Нет. Такой, от которого только сильнее бесит собственная память — потому что она начинает прокручивать последние круги снова и снова. И всё же той ярости, которую следовало бы сейчас чувствовать, Шарль почему-то не находит. Только усталость. Тяжёлую, глухую. И мерзкое чувство, от которого каждый раз не получается просто отмахнуться: всё снова свелось к Ферстаппену. Не к болиду. Не к стратегии. Не к прямой скорости Рэд булл. Только к нему. К тому, как рядом с ним любое сражение перестаёт быть просто «гоночным эпизодом». Иногда Шарлю кажется, что их отношения вообще длятся не годами, а столкновениями. Не временем, а вспышками — слишком яркими, чтобы потом делать вид, будто перед тобой просто очередной соперник. Всё началось слишком давно, ещё в картинге. Слишком рано, чтобы назвать это настоящей враждой, и слишком резко, чтобы потом взять и забыть. Val d’Argenton, мокрый воздух, грязные обочины, злость, которая после клетчатого флага не стихает, а становится только громче. Уже тогда рядом с Максом обострялось всё до предела: они вытаскивали друг из друга всё, пока не упирались в чужой предел. Потом была Австрия. Лето девятнадцатого. Последние круги, почти взятая победа — и Макс, идущий в атаку так, как теперь идёт всегда: до конца, в упор, на грани вылета. Тогда Шарль понял простую вещь: с Ферстаппеном границы никогда не будут такими же, как с остальными. После Рэд булл ринг пришлось не просто злиться — пришлось перестраиваться. Привыкать к тому, что рядом с ним борьба всегда будет жёстче, теснее и личнее. А потом пришёл этот сезон. Бахрейн — всего неделю назад. Новая машина, новый старт, новый шанс, и всё равно опять он. Круг за кругом они менялись местами, играли DRS, торможением, терпением, и тогда Шарль наконец-то выиграл. И уже после финиша говорил совершенно искренне: да, всё было как всегда на пределе, но они оставляли друг другу место. Наверное, именно это и оказалось самым опасным. Потому что старая, накопленная годами злость никуда не делась. Просто к ней добавилось слишком много уважения. Слишком много понимания. Слишком много того, что уже не влезает ни в слово «вражда», ни в слово «соперничество». Но хуже всего было даже не это. Хуже было то, что после самых тяжёлых гонок Макс никогда не оставался просто врагом. Не исчезал. Не холодел. Не становился человеком, которого можно спокойно ненавидеть до следующего уик-энда. Наоборот — он почему-то всегда оказывался рядом в своей раздражающей, непозволительно нормальной собранности: короткая фраза в parc fermé, вода, сухая шутка, пара слов на ходу, почти будничное присутствие. Как будто они вовсе не пытались только что вырвать друг у друга победу зубами. Сначала Шарль списывал это на спортивное поведение. Потом — на привычку. А потом понял, что именно это и цепляет сильнее всего. На трассе Макс выбивает из-под него почву. После — будто невзначай возвращает её обратно. И от этого всё становится только хуже. Вот почему Джидда бесит сильнее. Не потому, что Макс был быстрее. И не потому, что он сам где-то не дотянул. А потому, что рядом с ним Шарль каждый раз расплачивается не только скоростью. Он платит нервами, упрямством, выдержкой, последними силами. Будто Макс выжимает из него не секунды, а что-то куда более личное — и при этом потом ведёт себя так, словно это всё ещё можно назвать просто гонкой. Маршал уже показывает рукой направление, и времени на то, чтобы застрять в собственных мыслях, не остаётся. Шарль идёт туда, куда его ведут, всё ещё полностью экипированный. В шлеме жарко и глухо. Воздух внутри тяжёлый, влажный от собственного дыхания. Под ногами — резина, разметка, горячий бетон. Макс стоит чуть впереди — всё ещё в шлеме, всё ещё с тем самым собранным, нечитаемым видом. Шарль подходит ближе, жмёт руку, а затем коротко хлопает по спине. — Хорошая битва, — произносит он ровно, продолжая ощущать слишком высокую внутреннюю пульсацию, из-за чего и не может сказать что-то менее очевидное. Весы стоят чуть дальше, и на них, как всегда, приходится вставать всё ещё в полном снаряжении — в шлеме, перчатках, с HANS на плечах. Шарль замирает на платформе, чувствуя, как по позвоночнику стекает пот и как мышцы всё не могут остыть после перегрузок. Только когда его отпускают, он наконец снимает шлем, и воздух тут же ударяет по мокрым волосам, а по вискам и лбу проходит короткий, почти болезненный холодок. На долю секунды становится легче. Через ограждение ему уже что-то кричат — громко, ободряюще, слишком живо для его нынешнего состояния. Шарль натягивает кепку, подходит к команде и хлопает всем по ладоням, кивая и даже коротко отвечая. На полноценные поздравления здесь всё равно ещё нет ни времени, ни права: его уже уводят. Начинается интервью на трассе. Сначала вопросы Максу — про борьбу, про то, как они снова играли в DRS почти как в отдельную шахматную партию. Потом очередь доходит до Шарля — про последний поворот, про то, как он дважды отдавал позицию, чтобы самому взять DRS на прямой, и про то, насколько это было умно. Шарль отвечает почти без паузы, потому что тут хотя бы не надо врать самому себе. Да, этого не хватило. Да, он очень хотел выиграть. Да, это была жёсткая борьба, но честная. Да, именно такой и должна быть Формула-1. Он говорит и сам слышит, насколько спокойно это всё звучит. Будто он не проиграл победу в одной из самых нервных гонок сезона. Но спокойствия в словах нет. Только опустошение. А ещё то странное, почти болезненное оживление, которое остаётся после слишком хорошей драки. Карлосу задают вопрос про старт и линию машины безопасности. Макс, пока говорит Карлос, молчит и смотрит куда-то в сторону, чуть ниже уровня камер. И Шарль невольно обращает на это внимание. Потом — комната перед подиумом, чтобы быстро надеть часы перед выходом на сцену. На ней всё искрится какой-то уже слишком искусственной красотой. Ровные логотипы. Вспышки камер. Бело-синие лампы, под которыми лица сразу кажутся чуть бледнее, пот — ярче, усталость — заметнее. И Шарлю на секунду кажется, что вся эта глянцевая конструкция выглядит почти издёвкой на фоне того, как они втроём на самом деле себя чувствуют. Он стоит на ступени, чувствуя, как по лбу всё ещё ползёт тонкая дорожка пота, и слегка улыбается вспышкам. Не потому что его так интересует толпа, гудящая снизу. Просто уже хочется наконец отключиться и не замечать мокрые беспорядочные волосы, лицо с остаточным жаром, слишком жёстко собранную челюсть и неподвижные, но от этого нисколько не расслабленные плечи слева. Даже стоя спокойно, Макс кажется человеком, в котором что-то продолжает работать на износ. Потом кубки. Шампанское. Смех Карлоса, который на секунду возвращает нормальную радость от гонки. Брызги летят по лицу, по шее, по вороту комбинезона. И только когда их уводят со сцены, тело Шарля начинает понемногу вспоминать раздражение. За подиумом всё сразу становится уже не красивым, а просто служебным. Яркие лампы. Узкий проход. Холод кондиционера. Пара торопливых минут на то, чтобы стянуть тяжёлый мокрый комбинезон и влезть в командную форму. Никакого душа, никакой настоящей передышки — только полотенце, вода, липкое от пота термобельё, которое всё ещё неприятно тянет кожу, и сверху сухое поло Феррари. Кепку ему дают уже на ходу. Дальше — телевизионные интервью. Потом пресс-центр. В нём всё белое, слишком ровное и вновь слишком яркое. Макс отвечает первым. Говорит, что последние круги были почти квалификационными, что на «харде» машина ожила, что обогнать было непросто, потому что Шарль очень умно играл последним поворотом. Шарль повторяет то, что уже сказал на трассе, но теперь спокойнее и суше: да, борьба ему понравилась; да, проигрывать победу так поздно очень неприятно; да, машины были очень разными по сильным сторонам; да, жёлтый флаг в конце немного испортил ему последнюю попытку. Всё это звучит собранно, чётко, почти без запинок, но внутри у него нет этой ясности. Только гул на длинных прямых, быстрые переставки, перегрев шин, щелчки переключений и то безумие последних кругов, когда гонка снова и снова сводится к абсолютно отдельному разговору только с одним человеком. Карлос после очередного вопроса коротко усмехается, снимает с запястья часы и надевает их обратно, как будто занимает руки чем угодно, лишь бы не выдать, что он всё это время внимательно следит за Шарлем. За годы рядом он и без слов научился замечать такие вещи, как чересчур ровный тон напарника и выражение лица, очевидно маскирующее что-то другое, чем просто физическое напряжение. Когда вопросы наконец заканчиваются и им позволяют встать из-за стола, Карлос не уходит сразу. Вместо этого чуть замедляется, дожидается, пока рядом не окажется Шарль, и негромко спрашивает, уже без всякой усмешки: — Ты в порядке? Шарль поворачивает голову слишком быстро, будто сам не ожидал, что этот вопрос прозвучит именно сейчас. На лице тут же появляется привычное, почти автоматическое выражение — то самое, за которым обычно прячется всё, что не хочется объяснять. — Да, — коротко отвечает он и добавляет чуть тише: — Просто заебался. Карлос смотрит на него ещё секунду. Не потому, что не верит совсем — просто слишком хорошо знает разницу между обычной усталостью и тем состоянием, когда Шарль уже держится только из-за упрямства. — Да-да, — так же тихо отзывается он. Шарль фыркает себе под нос, но спорить не начинает. И в этом, пожалуй, и скрывается честность. Карлос легко хлопает его по плечу — по-своему просто и по-дружески. — Только не натвори с ним херни, окей? Шарль смотрит почти возмущённо: — Это ты сейчас серьёзно? — К сожалению, слишком хорошо тебя знаю. — Отличная поддержка. — Стараюсь, — пожимает плечами Карлос. Уголок рта у Шарля дёргается в чём-то похожем на усталую улыбку, но удержать её до конца не получается. И именно в этот момент пиар-менеджер перехватывает Карлоса — куда-то для испанского телевидения. Он успевает только бросить быстрый взгляд сначала на Шарля, потом на Макса и уже с привычной, чуть сухой интонацией фыркает: — Вы оба просто больные. Шарль, сам того не желая, коротко усмехается. — Вот теперь точно «спасибо», — он протягивает последнее слово. — Да серьёзно, — Карлос поправляет кепку и уже пятится вслед за своим пресс-офицером. — Я в какой-то момент думал просто держаться подальше от вас. На всякий случай. — На случай чего? — устало спрашивает Шарль, потирая виски. — На случай, если вы опять забудете, что в гонке участвуете не только вы. Шарль качает головой. — Да иди ты уже. Карлос смеётся и исчезает за поворотом, а вместе с ним уходит и последний шум. Резкая тишина оказывается хуже любой ссоры. Макс стоит рядом, в тёмно-синем командном поло, всё ещё влажном у воротника. Волосы после спешной смены одежды лежат неровно. На скуле — почти стёртая соль. Кожа на костяшке сбита, и Шарль с раздражением это замечает. Замечает плечи, шею, сухую линию рта, усталость под глазами — всё то, чего замечать совершенно не хочет. Слишком живой. Слишком знакомый. Слишком давно сидящий под кожей. Макс, будто чувствуя взгляд, поворачивает голову. — Что? И вот именно эта обычность его голоса — без нажима, без иронии, будто ничего особенного не происходит, — окончательно срывает Шарля со всех тормозов. Он выдыхает через нос и говорит тихо, почти ровно: — Ты можешь хотя бы сейчас не делать вид, что всё нормально? Макс смотрит прямо в лицо. — А что именно сейчас, по-твоему, не нормально? Шарль вскидывает взгляд. Усталость, которая до этого только давила, постепенно начинает превращаться в злость. — То, что для тебя это опять просто гонка. У Макса чуть дёргается челюсть. — А ты решил разобраться с этим прямо здесь? — А когда? Завтра между вылетами? — Блять, действительно. — Да, блять, действительно! — резко бросает Шарль. — Ты до сих пор нихрена нормально мне не сказал, а сейчас стоишь тут так, будто всё это вообще ничего не значит. Макс замолкает на секунду, потом говорит уже без привычной сухости: — Тогда договаривай. Шарль проводит ладонью по лицу. Кожа всё ещё липкая после жары и шампанского. Слова цепляются одно за другое, отчего раздражение доходит почти до предела. — Бесишь, — выдыхает он наконец. — Просто невыносимо бесишь. — Я сегодня ещё даже не пытался. — Вот этим и бесишь! — Шарль делает шаг ближе. — Этим своим видом. Тем, как ты, сука, опять просто стоишь рядом после всего, что было на трассе. Как будто можно разойтись и жить дальше. Макс не отводит глаз. — А разве нельзя? Шарль смотрит на него секунду, две и сухо усмехается. — Нет. Уже давно, блять, нельзя. Пауза после этих слов выходит слишком короткой и слишком настоящей. Кто-то проходит в дальнем конце коридора. Слышится хлопок двери. Макс делает полшага ближе — не резко, всего лишь сокращая расстояние почти до неприличия. — Тогда в чём проблема? — спрашивает он тише. И именно это добивает сильнее всего. Шарль качает головой. — В том, что с тобой вообще нихрена никогда не бывает просто, — Шарль качает головой. — Ты мне то как самый родной человек из всей грёбаной жизни. То как соперник, которого я готов придушить прямо на трассе. То ведёшь себя так, будто мы с тобой, блять, уже десять лет как какая-то ненормальная семейная пара, которая опять посралась на публике и теперь делает вид, что ничего не случилось. Макс молчит, и это только больше выводит. — И я заебался от того, что каждый раз должен угадывать, кто ты мне сегодня, — тише добавляет Шарль. — Соперник. Друг. Человек, которого я ненавижу. Или тот, без которого у меня, кажется, уже ни одна ебаная гонка нормально не складывается. Макс долго смотрит, замечая, как после этих слов меняется выражение глаз Шарля. — Думаешь, я сам этого не понимаю? — в ответ на что получает взгляд, полный непонимания и даже некоторой растерянности. Макс выдыхает через нос — коротко, жёстко, как будто злится не на него, а на сам факт этого разговора. — Ты говоришь так, будто один здесь заебался. Будто это только ты каждый раз выходишь из машины и не можешь просто оставить всё на трассе, — он делает короткую паузу. — Если бы ты был для меня просто соперником, всё было бы в разы проще. После этого в коридоре будто становится теснее. Шарль чуть хмурится. — Тогда почему ты всё время ведёшь себя так, будто тебе похуй? Макс отвечает не сразу. Проводит ладонью по затылку, цепляет пальцами короткие влажные волосы, затем опускает руку. — Потому что, если я начну вести себя так, как чувствую, назад мы никогда не вернёмся. Это сказано тихо, почти ровно. И именно поэтому режет по Шарлю сильнее любой грубости. — Ты издеваешься сейчас? — спрашивает Шарль после нескольких секунд молчания, но в голосе уже ощутимо меньше злости и всё больше растерянности. — Нет, — отрезает Макс и продолжает жёстче. — Я, блять, как раз впервые не издеваюсь. Шарль резко выдыхает. — Прекрасно. Очень вовремя. — А ты бы предпочёл, чтобы я и дальше делал вид, что ничего нет? — Не знаю! Я уже нихрена не знаю с тобой. Макс кивает, будто именно этого и ждал. — Вот. Наконец-то честно и без попытки выставить себя жертвой. Шарль смотрит зло. — Не начинай. — Я и не начинаю, — отвечает Макс. — Я тебе прямо говорю: ты не один, кто в этом дерьме застрял. Он делает шаг ближе. — Думаешь, мне легко каждый раз стоять рядом с тобой и делать вид, что у меня всё в порядке? Думаешь, мне нравится, что я тебя, сука, слишком хорошо знаю даже в моменты после гонок? То, как ты молчишь и то, как потом твой голос звучит слишком спокойно, хотя на самом деле внутри уже всё улетело к чертям. Шарль моргает, и будто на секунду вообще перестаёт понимать, куда сейчас девать взгляд. Макс продолжает уже тише: — Ты бесишь меня не только на трассе. И не только потому, что сам лезешь под мои колёса. А потому что я тоже не знаю, кто ты для меня на самом деле. В дальнем конце коридора снова громко хлопает дверь. Слышатся приближающиеся шаги и чьи-то голоса. Шарль дёргает головой в сторону звуков, потом снова смотрит на Макса. И понимает сразу две вещи. Первая: если кто-то сейчас завернёт за угол, у них на лицах уже всё будет написано. Вторая: остановиться они всё равно не смогут. Макс, кажется, понимает то же самое, потому что тоже на секунду оглядывается, а потом снова смотрит на него — слишком прямо, слишком близко, слишком беззащитно для самого себя. — Шарль, — начинает он, но тот уже качает головой. — Ещё минуты две у нас есть. Слева, как по насмешке, приоткрыта служебная дверь — небольшая техническая комната, забитая кейсами, кабелями и стойками. Шарль дёргает её на себя, быстрым взглядом убеждается, что внутри никого нет, и резко хватает Макса за локоть. В комнате тесно, жёлто и некрасиво. Низкий потолок. Металлический стеллаж. Ящики. Пластик. Сухой холод вентиляции. Шарль захлопывает дверь и тут же разворачивается к Максу: — Так что теперь? — хрипло бросает Шарль. — Ты же, блять, всё понял. — Да, — ровно говорит Макс. — И? Макс медленно выдыхает. — И я молчал не потому, что мне похуй. Шарль застывает. — А потому что если бы мы начали всё это раньше, то сейчас были бы совсем по горло в дерьме. Шарль смотрит на него зло и слишком внимательно одновременно. — Очень благородно. — Нет, — сухо отвечает Макс. — Очень трусливо. Шарль почти раскрывает от удивления рот, а Макс делает шаг ближе. — Я всё это время верил, что ты сам в какой-то момент от меня отстанешь. Что тебе хватит ума не лезть в это дальше и что всё это просто надоест. Шарль коротко усмехается. — Сработало? — Хуёво, как видишь. Повисает тяжёлая, почти вязкая пауза. Макс продолжает что-то внимательно высматривать в глазах Шарля и параллельно говорит: — Я тебя слишком давно знаю, чтобы не замечать твоё поведение. И слишком давно пытаюсь ничего с этим не делать. — Тогда почему сейчас? — спрашивает Шарль почти шёпотом, пытаясь выровнить резко сбившееся дыхание. Макс дёргает уголком рта. — Потому что ты сам посмотрел на меня в коридоре так, будто или врежешь, или… Он не договаривает, а Шарль делает полшага ближе. — Или, мать твою, что? Макс выдерживает взгляд ещё секунду. — Или уже перестанешь врать нам обоим. После этого в комнате становится очень тихо. Шарль подходит вплотную, хватает его за локоть. — Пошли меня нахер, — тихо говорит он. Макс опускает взгляд на его пальцы, потом снова поднимает глаза. — Не хочу. У Шарля внутри что-то коротко, почти больно сжимается. Он не убирает руку сразу. Продолжает держать её на локте, будто проверяет, не ослышался ли. Но нет. Тот стоит слишком близко, слишком прямо и слишком честно для человека, который ещё недавно выглядел так, будто может прожить весь вечер, не выдав ни одной лишней эмоции. Воздух в комнате вдруг кажется ещё суше. Шарль чувствует собственный пульс в висках, в горле, в пальцах, которыми всё ещё не может отпустить Макса. И от осознания, насколько это уже не похоже ни на злость, ни на спор, ни на обычную усталую перепалку, становится почти страшно. Он отпускает локоть только затем, чтобы опереться ладонью о металлический край стеллажа рядом, словно телу вдруг требуется дополнительная точка опоры. Голова всё ещё немного гудит после жары, ламп и слишком долгого напряжения. В комнате пахнет пластиком, прохладным воздухом вентиляции и чем-то резиновым, техническим, безликим. И на этом фоне присутствие Макса рядом ощущается почти неправильно. — Отлично, — говорит Шарль, хотя в голосе нет ни раздражения, ни победы: только нерв, натянутый слишком сильно, чтобы звучать сейчас ровно. — Просто охуенно. Макс почти закатывает глаза. — Ты сейчас опять начнёшь? — А ты сейчас опять будешь делать вид, что всё нормально? — Я уже, кажется, достаточно ясно сказал, что нет. — Через сколько? Через десять лет? — Возможно, — сухо отвечает Макс, и эта почти привычная интонация почему-то действует на Шарля хуже новой откровенности. Потому что она родная. Потому что именно так он и умеет — бросить что-то короткое, колючее, а потом стоять с таким видом, будто дальше всё как-нибудь само рассосётся. Только не в этот раз. Шарль делает вдох, но вместо слов выходит только воздух — резкий, тёплый, бесполезный. Он качает головой, злится уже не на Макса, а на самого себя, на то, что всё это вообще случилось именно сегодня, именно после Джидды, именно в ночь, когда тело и без того держится на последних силах. — Я реально не понимаю, как ты умудряешься быть одновременно самым честным и самым невыносимым человеком, которого я знаю. Макс смотрит ему в лицо. — Удобное сочетание. — Для кого? — Точно не для меня. И вот это — сказанное без шутки, без нажима, почти с усталой прямотой — вдруг окончательно добивает последние остатки внутренней защиты. Шарль молчит. Макс тоже. И в этой паузе нет уже ни спора, ни попытки выиграть, ни желания уколоть сильнее. Только два человека, которые слишком долго ходили вокруг одного и того же, делая вид, будто ничего между ними не существует. Шарль опускает взгляд на тёмный ворот его поло — всё ещё влажный у шеи, чуть смятый, небрежно поправленный на ходу после конференции. Видит линию ключицы, зацепившийся на коже след от жары, едва заметную пульсацию под челюстью. — Нам правда надо идти. Карлос вряд ли там ещё продержится, — тише говорит Макс. Шарль поднимает глаза. — Да знаю я. Но оба не двигаются, а стоят так ещё несколько секунд. Потом где-то снаружи уже совсем рядом снова хлопает дверь, и этого оказывается достаточно, чтобы вернуть их обоих в реальность. Макс первым берётся за ручку. — Выходи через минуту. Шарль только криво усмехается и вскидывает брови. — Спасибо, что продумал логистику. — Всё для тебя, Шарли. — Ненавижу тебя. — Да хорош уже врать. Это сказано тихо, без нажима, без самодовольства — просто как факт, из-за чего Шарль замирает. Макс открывает дверь ровно настолько, чтобы оценить пространство коридора, потом оглядывается на него через плечо и добавляет ещё тише: — Теперь мы уж знаем о желаниях друг друга. После этого он уходит. Дверь закрывается почти без звука. И вот только теперь, когда в комнате больше никого нет, его вдруг пробивает масштабом того, что только что произошло. Не истерикой. Не вспышкой. А каким-то медленным, вязким осознанием, от которого вдруг слабеют колени. Он запрокидывает голову к низкому потолку и тихо, сквозь зубы, выдыхает: — Блядство. Слово повисает в технической пустоте комнаты и не даёт вообще никакого облегчения. Теперь нельзя будет сделать вид, будто это всё снова померещилось, натянулось на адреналине, придумалось на фоне усталости и злости. Теперь всё существует отдельно от гонки. И, кажется, отдельно от здравого смысла. Шарль проводит ладонью по лицу, считает до трёх и выходит следом. Где-то далеко говорят по-английски, смеются, катят кейс по полу. Свет всё такой же белый и беспощадный. Макса поблизости нет — или он просто успел свернуть за угол, что, наверное, правильно. Сейчас даже воздух между ними требует дистанции, иначе их реально можно будет читать только по лицам. Шарль идёт вперёд, почти не замечая поворотов. За вечер его столько раз куда-то вели, направляли, останавливали и переставляли, что тело уже движется на одном автоматизме. Но внутри никакого автоматизма больше нет. Его догоняет сотрудник, что-то говорит про машину, про выезд, про ещё один короткий обязательный контакт с командой перед отъездом. Когда они доходят до моторхоумa, Шарль даже вроде бы улыбается кому-то из механиков, но всё это проходит мимо, как шум в соседней комнате. До машины его провожают быстро. Джидда снаружи по-прежнему сияет так, будто ночь здесь просто ради декорации. Воздух чуть прохладнее, а асфальт всё ещё отдаёт накопленным за день жаром. Шарль садится в машину, откидывается головой на подголовник и только теперь позволяет себе закрыть глаза. Секунда. Две. Три. И тут же перед внутренним взглядом — не старт, не последний круг, не зеркало на прямой. А Макс в той технической комнате, слишком близкий, слишком спокойный. Его тихое: «если бы начали это раньше, то сейчас были бы совсем по горло в дерьме». Шарль открывает глаза резко, будто от удара. — Всё нормально? — спрашивает водитель с переднего сиденья. — Да, — автоматически отвечает он. — Просто устал. И почти смеётся про себя от того, как легко эта ложь просто «просто усталость» сегодня выходит. В отеле его встречает спокойный свет, тихое лобби, люди в форме, мягкий ковёр и кондиционированный воздух с каким-то слишком дорогим нейтральным запахом. Он поднимается в номер, сначала снимает кепку и бросает её на кресло, следом оставляет на комоде часы. И только потом замечает, что всё ещё стоит посреди комнаты, не включив нигде света, и смотрит в никуда. Номер обычный для таких уик-эндов: слишком правильный, слишком чистый, слишком временный, чтобы чувствовать себя в нём как дома. Бежевые стены. Тёмное изголовье кровати. Полупустая бутылка воды на столе. Вид на огни города, которые из окна кажутся почти ненастоящими. Шарль медленно расстёгивает верхние пуговицы поло, стягивает его через голову и замирает на секунду, когда прохладный воздух касается кожи. Уходит в ванную, включает воду в раковине и умывается долго, почти со злостью — как будто вместе с остатками пота и паддочного света можно смыть и весь этот вечер. Не выходит. Вода стекает по лицу, шее, ключицам, но внутри всё остаётся как прежде — тёплое, тяжёлое, слишком живое ощущение. Он поднимает голову и смотрит на себя в зеркало: усталое лицо, красные от ламп и недосыпа глаза. Пожалуй, самое паршивое сегодня было даже не в том, что он впервые сорвался. А в том, что они с Максом действительно никогда не были друг другу чужими людьми. Не было той привычной дистанции, которую обычно приходится пробивать месяцами, неловкими разговорами, осторожными жестами, попытками понять, где у кого начинается личное. Они не проходили через этот этап. Всё как будто бы сразу было слишком знакомым: интонации, паузы, манера смотреть. Даже когда они сражались на треке, между ними всё равно оставалось что-то почти раздражающе точное, как будто они с самого начала говорили на одном языке, используя его против друг друга в гонке. И, может быть, именно поэтому теперь так трудно понять и хоть как-то назвать всё происходящее: между ними банально не было никакого резкого перехода из «никого» в кого-то очень важного. Скорее наоборот — они слишком долго существовали так, будто уже давно знают друг о друге всё необходимое. Кто как злится, кто как выдыхает после финиша, кто что скажет первым, а кто промолчит, но всё равно будет понят. И вот на этом фоне любые попытки Шарля построить себе наконец-то «нормальные» отношения хоть с кем-то другим всегда оказывались паршивыми. Он правда пробовал. Не из отчаяния, не с драматичной надеждой всё забыть — просто как человек, который слишком долго ходит с чем-то изнуряющим в груди и в какой-то момент решает проверить, а можно ли вообще жить как-то иначе. Были и девушки, и парни. Были короткие встречи, нормальные разговоры, даже почти хорошие вечера. Люди, с которыми всё должно было быть проще, честнее, спокойнее. Но в какой-то момент Шарль каждый раз ловил себя на одном и том же: он не сравнивает — он просто неизбежно возвращается к тому, что у него уже и так есть в голове. К тому, как кто-то говорит. Как молчит. Как смотрит, когда хочет чего-то, но не решается сказать об этом прямо. И рядом с этим чувством всё остальное вдруг становилось слишком гладким, слишком правильным и слишком пустым. Не потому, что с другими было что-то не так — просто с Максом у него всегда было нечто другое. Что-то настолько естественное, что это даже не ощущалось как выбор, скорее как заводская настройка, от которой он всё время пытался избавиться и которая всё равно возвращала его обратно. Он столько раз делал вид, что это можно переждать. Что это просто привычка к сопернику. Просто особенность их вечного столкновения. Просто химия паддока, усталости, адреналина, чего угодно, что звучит достаточно безопасно, «нормально». Шарль медленно выпрямляется и снова смотрит на себя в зеркало. И окончательно признаёт, что дороги назад уже не то чтобы не будет, её попросту не существует. — Блять, — говорит он тихо своему отражению. Потом достаёт телефон. Смотрит на экран секунд десять. Открывает чат. Закрывает. Открывает снова. Печатает: ты где Стирает. Слишком просто. Печатает: это плохая идея Стирает и это тоже. Некоторое время просто держит телефон в руке, будто ждёт, что тот всё решит за него. Но естественно ничего не решается. Зато через ещё несколько секунд экран вспыхивает входящим. Всего два слова. Я приехал У Шарля внутри всё обрывается так резко, что он почти чувствует это физически — как будто кто-то коротко и точно ударил под рёбра. Несколько секунд он просто смотрит на сообщение. Без движения. Без вдоха. Без единой мысли. И где-то глубоко, под усталостью, злостью и страхом, проскальзывает ещё одна вещь — тихая, но почти болезненно ясная. Облегчение. Потому что Макс тоже не отступил. Потому что это, чёрт бы его побрал, было не только в нём. Потом отвечает: поднимайся И только после того, как сообщение уходит, до него наконец доходит, что он действительно сейчас это сделал. Через почти десять минут Макс стоит, не проходя в номер, как будто дольше, чем нужно. Не потому, что ждёт приглашения, а потому что сам ещё не до конца уверен, что правда решился. За его спиной — коридор с холодным светом, тихим гулом кондиционеров и чьими-то далёкими шагами. Впереди — тёмная комната, где всё слишком тихо, тесно и честно. Шарль не отходит. Он стоит почти напротив, у самого прохода, и смотрит на него так, будто за последние часы успел выгореть до пустоты. Ресницы у него ещё влажные, а во взгляде уже нет прежнего желания спорить и нет никаких сил удерживать всё в себе. Макс первым нарушает тишину: — Ты правда собираешься оставить меня здесь в коридоре? Шарль коротко, без радости выдыхает. — Ты же сам сюда пришёл, — и это звучит не как упрёк, а как последняя доля иронии у человека, который уже действительно находится в шаге от нервного срыва. Макс чуть криво усмехается, но в этой усмешке нет обычной уверенности. Он выглядит напряжённым, даже немного растерянным — слишком искренне, не как обычно на камерах. — Ладно, — тихо говорит он и всё-таки осторожно проходит внутрь. Шарль закрывает дверь за его спиной. Щелчок замка отрезает коридор, и вместе с ним будто исчезает возможность притворяться, что это всё ещё можно отменить. На секунду они просто стоят друг напротив друга. Шарль, почти не разжимая губ, бросает: — Ну, сам пришёл — сам теперь и говори. Макс смотрит на него прямо, и Шарль впервые за весь этот день видит в его глазах странный блеск неуверенности: ему тоже не по себе. Он проводит ладонью по шее, потом по затылку, как будто пытается сбросить с себя напряжение, но это нисколько не помогает. И когда он наконец начинает говорить, в голосе нет ни актёрства, ни выверенных интонаций — только то, что реально чувствует. — Ты знаешь, что я плох в таких разговорах, — тихо признаётся он. — И, если честно, я где-то глубоко внутри до последнего надеялся, что мы оба как-нибудь переждём и станет проще. Что после этой ебаной ночи, после всех эмоций… мы разойдёмся и больше не будем копать глубже. Он делает короткую паузу, будто сам не рад тому, как честно звучит. — Не вышло. И, да, это, наверное, звучит хреново, потому что сейчас это я пришёл к тебе в номер и стою тут как идиот, который наконец решил нормально поговорить. Но я правда не хотел оставлять тебя одного. И точно не хотел в который раз делать вид, что мне всё равно. Шарль не перебивает. Даже не шевелится. Только слушает, и по нему видно: сил спорить уже у него нет точно, зато есть жадная, тяжёлая необходимость услышать наконец-то о настоящих чувствах и эмоциях. Макс на секунду опускает взгляд, потом снова поднимает его на Шарля, сглатывает и продолжает почти через усилие: — Я не знаю, как ты это называешь у себя в голове и ощущаешь ли вообще это, но... я правда постоянно думаю о тебе. Каждую чёртову ночь и уже даже не пытаюсь найти себе оправдание. Шарль опускает голову на секунду, а по всему тело проходит такой сильный холод, что он передёргивается. Макс видит это и говорит шёпотом: — И мне совсем невыносимо притворяться, что я ничего не чувствую, — он выдыхает, коротко, жёстко, как человек, который сам себя пытается подтолкнуть на большее. Шарль наконец поднимает на него глаза, и в них Макс видит только болезненное ожидание, из-за чего собственный пульс начинает сильнее ударять по вискам. Проходит несколько секунд молчания, он делает короткий вдох и говорит практически беззвучно, одними губами: — Ты мне правда нравишься. А Шарль, почти без сил, шёпотом отвечает: — А ты мне. Макс шагает вперёд и замирает буквально в нескольких сантиметрах. Не целует — только аккуратно кладёт ладонь на щёку, затем проводит ниже, по линии шеи, большим пальцем скользит под челюстью, будто ему ещё нужно убедиться, что Шарль действительно здесь. От этого прикосновения по коже Шарля проходит короткая дрожь. Не сильная, но вновь абсолютно заметная. Он выдыхает, потом коротко, как будто спохватившись, прячет лицо в левом плече, на что Макс тут же опускает правую руку на его затылок, а левую на спину, прижимая сильнее. В его движениях чувствуется неловкость, скованность — как будто руки ещё не успели придумать, а что сейчас можно делать. Затем ладонь немного увереннее скользит по спине вверх, между лопаток. Ткань командного поло шуршит под пальцами, когда Шарль цепляется сильнее, сминая её в кулаке. Макс отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на Шарля, и в полутёмной комнате его лицо кажется одновременно всё таким же уставшим, но теперь почти странно мягким, и видит как резко двигается его горло, как часто он сглатывает. — Ты дрожишь, — тихо говорит Макс. Шарль коротко улыбается. — Да ты вообще-то тоже. Макс не спорит. Только проводит ладонью по его щеке ещё раз, медленно, внимательно, словно запоминает каждую деталь. Его пальцы тёплые, сухие, с едва заметной шероховатостью у костяшек. Шарль ловит себя на том, что невольно льнёт к этой ладони. И тут Макс наконец целует его. Чуть глубже, чем можно было ожидать для первого раза, но всё ещё без капли резкости — осторожно, почти бережно. От этого у Шарля перехватывает дыхание, и он невольно делает маленький шаг вперёд, прижимаясь ближе. Теперь уже не только губами — всем телом, всем накопленным за ночь напряжением, всеми эмоциями, которые наконец-то начинают искать выход не через злость, а через прикосновения. Слышно, как где-то над потолком что-то падает с очень гулким металлическим звоном, но Шарль нисколько не обращает на это внимание. Главное сейчас — то, как Макс придерживает его за талию, не давая пошатнуться, и то, как Шарль, наконец перестав думать, просто кладёт ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами слишком быстрый ритм сердца. Макс и правда нервничает. Это ощущается почти физически — в том, как он выдыхает рвано, как на секунду замирает, прежде чем снова коснуться Шарля, как его большой палец медленно проводит по выступу скулы. Для Макса это непривычно. Не слабость, нет — просто откровенность, которую он обычно не выпускает наружу. Шарль поднимает руку к его затылку, осторожно зарывается пальцами в короткие волосы и чувствует, как Макс тут же отвечает на это коротким, едва слышным вдохом. От этого звука внутри Шарля что-то мягко сжимается — почти больно, почти облегчённо. Он тянет Макса ближе, и на этот раз поцелуй выходит совсем другим: более медленным, более глубоким, с той тихой неизбежностью, когда уже не нужно ничего доказывать. Макс целует так, что ноги становятся ещё более ватными. Шарль пятится назад, натыкается спиной на стену, а Макс лишь прижимается совсем вплотную, из-за чего дыхание Шарля окончательно сбивается с ровного ритма. Из его груди вырывается звук — почти высокий, срывающийся, и он сам не понимает, стон это или просто нехватка воздуха. — Блять, — выдыхает Шарль почти беззвучно. Губы Макса спускаются на скулу, на уголок губ, вновь прижимаются к влажным губам Шарля. Он целует жадно, их языки постоянно сталкиваются, но всё происходит без какой-либо спешки, и Шарль снова стонет — на этот раз длиннее, с выдохом, не сдерживаясь, потому что сил притворяться больше нет. Макс замирает на секунду, утыкается лбом в его плечо. — Шарль, — говорит он глухо. — Я… если ты не хочешь… — Хочу, — мгновенно перебивает Шарль севшим голосом. — Не надо останавливаться. Пожалуйста. Макс поднимает голову, всматривается поочерёдно в глаза, а в собственных нет никакой уверенности, как действовать дальше. Шарль тянет его за поло, и Макс помогает стянуть его через голову, затем сам тянет Шарля за край рубашки. Они снова целуются. Шарль чувствует горячую кожу под пальцами, рёбра, мышцы спины. Из него вырывается тихий, прерывистый вздох, когда Макс ведёт ладонями по его груди, по животу, останавливается на ремне. Спрашивает взглядом. Шарль кивает. И выдыхает — длинно, дрожаще, как будто только что отпустил что-то, что держал слишком долго. Дальше всё происходит как-то рывками: ремень, пуговица, молния. Шарль помогает стянуть джинсы, затем снимает свои, запутываясь в штанинах, на что Макс коротко смеётся. Шарль улыбается в ответ, и в этой улыбке — что-то совсем уязвимое, искреннее. А потом, когда они остаются в белье, Шарль вдруг замирает на секунду, и из него вырывается полувздох-полустон — слишком всё сейчас близко. Они наконец заходят в саму комнату, и Макс почти нежно толкает его на кровать. Шарль падает спиной на матрас, тянет Макса за собой. Тот нависает сверху, опираясь на локти, и смотрит. Просто смотрит. Шарль проводит пальцами по его лицу — по скуле, по губе, по подбородку. — Иди сюда, — шепчет он, срываясь на выдохе. И Макс снова целует его — медленно, глубоко, уже ни о чём не спрашивая. И теперь всё длится настолько долго, что Шарль теряет счёт времени. Макс ведёт губами по его шее, кусает ключицу, несильно, но оставляя небольшой след. Шарль выгибается, пальцы вжимаются в плечи Макса, и он издаёт звук — низкий, почти пугая этим самого себя. Макс спускается ниже. Проводит языком по соску, чуть прикусывая, и Шарль тихо вскрикивает — слишком чувствительно. Макс замирает. — Больно? — Наоборот, — Шарль почти смеётся, но голос дрожит, и следом вырывается сбитый выдох. Макс продолжает. Медленно. Языком, губами, пальцами скользит по животу, по рёбрам, ниже. Останавливается на резинке боксеров. — Можно? Шарль смотрит на него сверху вниз. Глаза влажные. Кивает. И снова этот звук — короткий, сильно приглушённый, когда Макс стягивает с него бельё и почти сразу проводит правой ладонью бедру, а другой рукой берёт его член — осторожно, будто пробуя. Шарль выдыхает сквозь зубы — резко, со свистом. — Можно? — снова спрашивает Макс, но уже тише. — Да, только… Макс не даёт договорить. Двигает пару раз рукой, затем оставляет короткий поцелуй на бедре и медленно проводит языком по всей длине члена, а затем несколько раз обводит губами головку. Шарль вцепляется в простыню, пытаясь заткнуть рот ладонью, так как не желает кричать посреди глубокой ночи. Звук, который вырывается из него, — это даже не стон, а какой-то полувсхлип, слишком громкий, слишком честный. Он чувствует язык, тепло, влагу, и у него темнеет перед глазами. Каждый выдох теперь сопровождается звуком — тихим, прерывистым, почти жалобным. — Блять, Макс… — выдыхает он, и голос ломается где-то посередине. Макс берёт в рот, двигается неторопливо, правой рукой продолжает аккуратно гладить бедро, а взгляд не отрывает от Шарля, который, кажется, больше вообще ничего не соображает. Он слышит себя — эти постоянные, сбитые, влажные выдохи, мат, вырывающийся без какого-либо контроля, — и не может остановиться. — Макс, — выдавливает ломающимся голосом. — Хватит, я сейчас… Я хочу… Макс останавливается, отрываясь от члена. Губы блестят, а глаза вдруг выглядят растерянными. — У меня с собой ничего нет. Я не думал… — Зато я подготовился, — Шарль кивает в сторону тумбочки хриплым, прерывистым голосом. – Во всех смыслах. Макс тянется к флакончику и пачке презервативов, и пока он возится с крышкой, Шарль успевает снять с него боксеры. Макс тяжело выдыхает, когда член касается бедра Шарля — горячий, уже мокрый. И Шарль снова издаёт звук — низкий, с закрытым ртом, чувствуя это прикосновение. Макс смотрит на него, сжимая флакон. — Я не хочу сделать тебе больно. — Не сделаешь, ты, к сожалению, не первый. Шарль тянет его за шею, притягивает к себе. Целует его — медленно, чтобы Макс наконец-то расслабился. Чувствует, как тот выдыхает ему в рот, как напряжение понемногу уходит. И сам выдыхает — длинно, почти беззвучно. Макс отстраняется, смазывает пальцы. Опускается ниже, и Шарль чувствует прикосновение к входу. Задерживает дыхание, а Макс смотрит только на его лицо. — Дыши давай. Первый палец входит медленно. Шарль выдыхает — резко, с шумом — больно, но терпимо. Макс двигает им, ищет, и когда утыкается в простату, Шарль непроизвольно дёргается, и из него вырывается короткий, сдавленный стон. — Здесь? — Да… — Шарль закрывает глаза. — Ещё. Блять, ещё. Макс добавляет второй. Растягивает. Шарль уже не чувствует боли, только давление и то, как внутри всё сжимается. Его дыхание становится чаще, он слышит себя — эти короткие, прерывистые выдохи, которые срываются с каждым новым движением Макса. Третий палец — и он ловит себя на том, что сам толкается навстречу, и стонет уже в голос, не пытаясь сдерживаться. — Хватит, — шепчет он почти чужим голосом. — Давай, я готов. Макс убирает пальцы. На секунду замирает, будто пытается решить что-то в голове, а затем наконец натягивает презерватив, обильно смазывает, и Шарль замечает, как дрожат его руки. Макс нависает, приставляя член ко входу. — Если что — скажи. Шарль кивает. И задерживает дыхание. Макс входит медленно. Так медленно, что Шарль чувствует каждое движение, давление. Жжёт, и он закусывает губу, но не отводит взгляда. Выдох вырывается сквозь зубы — длинный, с горловым подзвоном. — Блять, — выдыхает он одними губами. Макс останавливается на середине, смотрит. — Всё нормально? — Да, — голос снова ломается. — Продолжай. Макс толкается дальше — до конца. Шарль выдыхает — громко, со стоном, который он не пытается больше подавить. Всё внутри сжимается так, что перехватывает дыхание, и он просто дышит ртом, быстро, поверхностно, и каждый выдох теперь выходит особенно звучным. Макс замирает, не двигается. Смотрит на него сверху, и в его глазах — смесь вопроса и чего-то такого, отчего у Шарля сжимается ещё и горло. — Можно двигаться? — Да, Макс, да, — вырывается у Шарля как-то особенно резко, но не со злостью, а скорее напряжением. Макс усмехается — коротко, выдохом — и начинает двигаться. Медленно. Каждый его толчок отдаётся в позвоночнике. Шарль чувствует, как головка через раз задевает простату, и каждый раз он непроизвольно стонет — тихо, с выдохом, в губы Максу, потому что тот снова наклоняется и целует. Поцелуи теперь сбитые, мокрые, они дышат друг другу в рот, и Шарль ловит себя на том, больше совершенно не может сдерживать какие-либо звуки — они вырываются сами, короткие, прерывистые, в такт каждому толчку. — Блять, — вновь стонет Шарль. Макс ускоряется — чуть-чуть, осторожно. — Ты как? — шепчет он, издавая особенно хриплый и глубокий вдох. — Охуенно, — Шарль выдыхает и следом — снова протяжный стон. Шарль обхватывает его ногами, тянет ближе, и Макс двигается быстрее. Кровать скрипит. Шарль слышит их дыхание, влажные шлепки, и это всё — слишком даже для того, чтобы быть чьей-то фантазией. Он снова стонет громче, голос ломается сильнее, переходит на всхлипы, а между вырываются короткие ругательства и протяжное «Макс». Макс начинает одной рукой гладить его член — в такт ритму, и Шарль чувствует, как внутри всё натягивается сильнее. Его дыхание становится совсем частым, звуки — выше, он почти не дышит, только выдыхает с каждым движением. — Макс, я… блять… Шарль кончает первым — резко, выгибаясь, с сорванным голосом. Макс тут же отстраняется, помогает себе рукой, делает несколько движений, замирает со сдавленным, низким стоном и почти падает, оказываясь рядом. Они лежат так несколько секунд. Макс тяжело дышит ему в шею. Шарль дышит так же громко, сбито, и из него всё ещё вырываются короткие, затухающие выдохи. — Ебануться просто, — тихо говорит Макс, не отрываясь от шеи. Шарль лишь усмехается. — Красноречиво. Макс отрывается от него и смотрит на лицо. Взгляд задерживается на губах, потом на бровях, ресницах, широких зрачках. Затем протягивает руку и тыльной стороной ладони проводит по влажному лбу Шарля, откидывает волосы. Жест случается так обыденно, будто они делали это тысячу раз. Пальцы останавливаются на виске. Шарль чувствует, как тот чуть надавливает — проверяет пульс или просто трогает. — Сколько лет мы… — Макс не договаривает, машет рукой в воздухе, как бы обозначая всё сразу. Шарль понимает. — Если с момента знакомства — около двенадцати. А так, не знаю, лет шесть? Ну или по крайней мере четыре, если уж от моего перехода сюда считать. — Какие же мы идиоты. Шарль смотрит на него. В полумраке глаза Макса кажутся почти чёрными. — Не, идиот только ты, — поправляет Шарль. — Я просто терпеливый. Макс фыркает. — Терпеливый, ага. Ты когда после Спа в мою дверь ломился, это была терпеливость? — Это была справедливая злость. — Ты хотел меня ударить. — Хотел, — признаёт Шарль без тени смущения. — Но не ударил же. — Испугался? — Испугался, что тебе понравится. Макс замирает. Потом смеётся — громко, открыто, уткнувшись лицом в подушку. Шарль смотрит на него и сам начинает улыбаться. — Я серьёзно. — Ты не серьёзно. — Макс. Макс поднимает голову, смотрит на него, и улыбка постепенно сползает с лица. Он проводит пальцами по щеке Шарля — от скулы к подбородку, очень медленно. — Может, и понравилось бы, — говорит он тихо. У Шарля внутри что-то дёргается. Он не знает, что ответить, поэтому просто молчит, а Макс продолжает водить пальцами — по подбородку, по нижней губе. Шарль в ответ проводит ладонью по его плечу, по ключице, останавливается на груди, там, где бьётся сердце. — Слушай, — говорит он. — А когда ты понял? Ну, что всё уже точно не просто так? Макс смотрит на его руку, потом переводит взгляд на лицо. — В Бахрейне три года назад. Ты вышел тогда после квалификации, снял шлем, и у тебя были такие глаза, ты был настолько счастлив... — он запинается. — Тогда я совсем уже понял, что мне пиздец. А так симпатия явно ещё со второй формулы, следил периодами за твоими гонками. Шарль слушает, не перебивая. — Я тогда ещё подумал, что как же хорошо, что никто не умеет читать мысли. Какие-то они особенно пошлые были, даже для меня. А ты когда? Шарль выдерживает паузу. — В Сильверстоуне. Когда ты поливал шампанским подиум, я смотрел на твои руки. И думал, что видимо уже никогда их на себе не почувствую. А вообще с подросткового возраста уже что-то было. Макс тут же тянется к нему и целует — быстро, но глубоко, и кладёт ладонь ему на талию, крепко сжимая. Шарль чувствует, как большой палец водит по коже — медленно, расслабленно. — Спасибо, — тихо говорит Шарль и утягивает их в новый поцелуй. Спустя какое-то время Макс всё же отстраняется. — Я же могу остаться? — его голосе нет неуверенности, скорее игривая вежливость. Шарль смотрит на него в полумраке. — Ты ещё спрашиваешь? Макс усмехается, притягивает его ближе, утыкается носом в макушку. — Понял. Они лежат так несколько минут. Макс водит ладонью по спине Шарля — медленно, от лопаток до поясницы и обратно. Шарль чувствует, как тело становится тяжёлым, почти невесомым. — Надо бы встать, вытереться, — говорит Шарль в его ключицу. — Надо. Никто не двигается. Потом Макс всё же отклеивается, встаёт, идёт в ванную, задерживается там на какое-то время и возвращается с влажным полотенцем. Вытирает Шарля — быстро, деловито, без лишних нежностей, но весьма аккуратно. В ответ Шарль спокойно подчиняется, чувствуя, как ткань скользит по животу, по бёдрам, между ног. — Готово, — говорит Макс, кидает полотенце в сторону, и падает обратно на кровать. Шарль находит сбившееся одеяло, накрывает их обоих, подбирается ближе, спиной к Максу. Макс обнимает его сзади, утыкаясь носом в затылок. — Тёплый, — бормочет Макс. — Это ты горячий. — Я знаю. Шарль тычет его локтем в бок, Макс смеётся — тихо, одними выдохами в волосы. Затем тишина. Шарль закрывает глаза. Чувствует дыхание Макса у себя на шее, его пальцы, которые перестали двигаться и теперь просто лежат на его животе. — Не думал, что так всё потом будет, — говорит Макс почти шёпотом. — Как? — Нормально. Почти привычно. Шарль открывает глаза, смотрит в стену. Темно. Только полоска света из-за штор. — А я думал, — говорит он. — Но всё равно до конца не угадал. Макс чуть крепче сжимает руку. — А как ты себе представлял? — Что будет ещё страшно. Или неловко. Или что ты после этого встанешь и уйдёшь, и мы сделаем вид, что ничего не было. Макс молчит. Потом говорит: — Тоже так думал. Но сейчас я хочу быть рядом с тобой. И больше ничего. Шарль смотрит на него. В полумраке лица размытые, но он видит, что Макс не шутит. Макс перехватывает его руку, переплетает пальцы. — Спокойной ночи, — говорит он спустя какое-то время, не открывая глаз и не отпуская ладони. — И тебе, — Шарль сжимает его руку в ответ.