В погоне за летом

Линь Чжэся ещё не успела опомниться. Чи Яо уже потянулся к ней другой рукой. Влажные от дождя руки юноши чуть потянули её, и поскольку Чи Яо сидел, Линь Чжэся почти сразу упала вниз, прямо к нему на руки. "Шлёп." Зонт упал на землю. Без укрытия дождь полился прямо на них, холодные капли упали на макушку, но эта прохлада быстро была вытеснена теплом, исходившим от другого человека. Одна рука Линь Чжэся упёрлась в край скамейки, и она совершенно растерялась. Кроме шума дождя, рядом слышались чьи-то отчётливые и в то же время едва уловимые удары сердца. Может, её. А может, Чи Яо. Она не знала, что означало это "обнять немного". Если думать нормально, это должно означать, что дома у Чи Яо что-то случилось, он сейчас уязвим и нуждается в поддержке друга. Но момент, когда он это сказал, как раз совпал с загаданным желанием. Словно... Обнять её хотя бы раз и есть его желание ко дню рождения в этом году. Расстояние между ними сейчас было слишком маленьким. Хотя они всегда были очень близки, и объятие само по себе не было чем-то чрезмерно интимным. Обняться по-дружески... это нормально. Линь Чжэся не посмела думать об этом дальше. "Ты..." немного погодя Линь Чжэся спросила: "Как долго ты собираешься обниматься?" Чи Яо опустил голову, острый подбородок зарылся в её шею, и волосы с кончиком носа время от времени касались её шеи. Голос у него звучал немного неразборчиво: "Ещё чуть-чуть." Чуть-чуть, это сколько же. Сердце Линь Чжэся билось очень быстро. От смущения ей хотелось, чтобы объятие поскорее закончилось, но вместе с тем хотелось, чтобы оно длилось ещё немного дольше. Прошло некоторое время. "Уже "чуть-чуть" прошло?" спросила она. "Ещё нет," ответил Чи Яо. "......" Конец этому объятию пришёл в двенадцать часов четырнадцать минут. Линь Чжэся помнила так точно потому, что именно в это время позвонила Линь Хэ. "Ся Ся, который час, день рождения уже отмечали?" "Скорей домой, на улице такой сильный дождь," говорила Линь Хэ, а потом всё же засомневалась: "Почему у тебя так шумит дождь? Ты у Чи Яо дома?" "А, да, я сейчас же возвращаюсь." Линь Чжэся подобрала зонт и в растерянности сказала: "Сейчас же иду." Из-за того что Линь Хэ торопила, проводить его домой и разрезать торт вместе не получалось, поэтому перед расставанием у входа в подъезд она специально подчеркнула: "Когда вернёшься домой, обязательно съешь торт. Этот торт я... я купила за большие деньги." Чи Яо сказал: "Знаю." Затем добавил: "Ты промокла, заходи скорее." Чи Яо стоял под зонтом и смотрел ей вслед, пока она не вошла в подъезд. Потом вернулся домой и первым делом не пошёл переодеться из насквозь промокшей одежды, а включил свет и направился в гостиную. На журнальном столике посреди гостиной стояла коробка с тортом. Он развязал ленту и с первого взгляда понял, что тот "купленный за большие деньги" торт, о котором говорила Линь Чжэся, она испекла сама. Где видано, чтобы надпись "С днём рождения" на торте, купленном "за большие деньги", была написана так криво? Он аккуратно разрезал торт, затем сел на пол и ел, откусывая понемногу. Иногда капли дождя собирались на подбородке и медленно стекали по его линии, уходя за воротник. Ел и читал карточку рядом. Почерк у Линь Чжэся не менялся с самой средней школы. Буквы округлые, изящные, аккуратные. "Желаю тебе, чтобы все желания исполнились, чтобы каждый день был радостным. Надеюсь, что в будущем, чем бы ты ни занимался, у тебя всегда будет неиссякаемая смелость и мужество." Он помнил, как однажды Хэ Ян дразнил её, называя это "детсадовским" почерком, и она в такой обиде заказала прописи с беглым письмом (草书字帖, цаошу цзытэ; буквально "образец написания скорописи"; пособие для тренировки скорописного почерка в китайской каллиграфии; 草书, цаошу - "травяное письмо", наиболее свободный и беглый стиль китайской каллиграфии), сказав, что хочет научиться писать размашисто и вольно, чтобы показать Хэ Яну, что значит зрелость. В итоге из-за того, что на промежуточных экзаменах сняли пять баллов за оформление работы, план был отброшен. ... Чи Яо думал об этом и снова и снова перечитывал эти строки. Словно намереваясь с величайшей серьёзностью бережно поместить эти две строки в самую глубину памяти. Съев весь торт, он разблокировал телефон и отправил Чи Ханьшаню одну фразу: "Завтра приеду." Из-за того что ночью произошло слишком много всего, пришлось не спать почти до утра, да ещё промокнуть под дождём. На следующий день Линь Чжэся проспала. Когда она встала и посмотрела на время, уже было половина двенадцатого дня. Она разблокировала телефон и увидела несколько сообщений от некоего Чи. Одно было: "Торт неплохой." Ещё два: "Меня сегодня нет." "Захочешь зайти ко мне домой, открывай сама." Линь Чжэся смотрела на эту фразу "меня сегодня нет" и догадалась, что Чи Яо, по всей видимости, поехал к родителям. "Мама," спросила Линь Чжэся за обедом, "в каком городе находится компания дяди Чи?" Линь Хэ, накладывая рис, ответила: "В... кажется, в Цзинши (京市, Цзин ши, буквально "столичный город"), а что вдруг спрашиваешь?" У Линь Чжэся была слабая география, и когда-то она слышала об этом, но тогда не придала этому значения: "Да просто так спросила." Но как бы слаба ни была её география, она знала, что Цзинши это очень далеко, дальше, чем Хайду. Туда и обратно, уйдёт два дня пути. И там из-за особенностей рельефа было больше ресурсов для освоения, чем здесь, что давало больше возможностей для развития производства. Именно поэтому родители Чи Яо так редко возвращались. Эти несколько дней в памяти Линь Чжэся расплывались, возможно, оттого что Чи Яо не было рядом. Наступил понедельник, нужно было идти в школу, но Чи Яо не успел вернуться и взял ещё два дня отгула. Дни без Чи Яо проходили совершенно незаметно. Когда заканчивались уроки, Хэ Ян специально написал ей. Да Чжуан: "Ся-гэ, я сегодня проеду две остановки и приду встретить тебя после школы." Линь Чжэся: "?" Линь Чжэся спросила: "Тебе нечего делать?" Да Чжуан: "......" Да Чжуан: "Яо-гэ сказал." Да Чжуан: "Мне самому не хотелось." Линь Чжэся на мгновение растерялась. Чи Яо, когда не ведёт себя как пёс, всё-таки бывает очень внимательным. Снова она увидела Чи Яо на следующий день после уроков, когда шла вместе с Хэ Яном. По дороге тот всё болтал о своей школе, изредка упоминая Чи Яо: "Достал меня. На прошлой спортивной олимпиаде затеяли объединённые соревнования, товарищеский матч называется." "Теперь в экспериментальной средней школе я, Хэ Ян, окончательно утратил собственное имя и превратился в 'друга того красивого парня из соседней школы'." Линь Чжэся: "А." Хэ Ян: "Не надо "а", ты так говоришь, и я сразу думаю о Яо-гэ." Сказав это, Хэ Ян ещё добавил: "Ты заметила, что вы иногда неожиданно похожи друг на друга? Не только ты, но и Яо-гэ иногда говорит в твоём стиле, например, когда несёт чушь с каменным лицом." Линь Чжэся не замечала этого раньше: "...Правда?" Пока она разговаривала с Хэ Яном, немного задумавшись, она увидела вдалеке, как из такси, стоявшего у ворот жилого комплекса, вышел Чи Яо. На Чи Яо был чёрный рюкзак, на лице маска, спина прямая, ноги при ходьбе казались ещё длиннее. "Чи Яо," она бросила Хэ Яна и побежала навстречу: "Ты вернулся." Чи Яо отозвался "угу" сквозь маску. Всего лишь одно "угу", но она уловила, что настроение у Чи Яо, кажется, не очень хорошее. Она пошла следом за Чи Яо и хотела войти с ним домой. Когда они дошли до двери, Чи Яо достал ключ и открыл замок, но не толкнул дверь и не вошёл, а обернулся и посмотрел на неё: "Снова зашла воды попить?" Линь Чжэся ответила: "Да, немного хочется пить." Немного погодя она ещё спросила: "Ты... видел дядю и тётю?" Чи Яо редко надевал маску, наверное, воздух в машине только что был слишком спёртым. В маске линия бровей и глаз выделялась ещё ярче, и даже нижняя половина лица, скрытая под маской, всё равно давала возможность угадать контур переносицы и подбородка. Он поднял руку, зацепив пальцем край чёрной маски, и сказал: "Видел." Чи Яо не помнил, как давно не видел Чи Ханьшаня и Бай Цинь. Один был его отцом, другая матерью, и всё же встреча с ними была словно встреча с незнакомыми людьми, или даже хуже. Два дня назад, когда он приехал в Цзинши, Чи Ханьшань встретил его и спросил: "Почему ты вдруг приехал?" Чи Яо был в маске и стоял на многолюдном железнодорожном вокзале. Только увидев его лично, образ Чи Ханьшаня снова прояснился в памяти: они были чем-то похожи, но морщины уже залегли в уголках глаз мужчины. На Чи Ханьшане была серовато-белая рубашка, в руке он держал портфель, а под глазами скрывалась неприкрытая усталость. Чи Яо смотрел на него и говорил очень медленно: "Как вы с мамой. В последнее время." Как и следовало ожидать, Чи Ханьшань сухо усмехнулся и ответил: "Всё хорошо." "Всё хорошо." Чи Яо опустил взгляд и повторил его слова. Снова подняв глаза, он сказал: "Значит, решили и дальше скрывать от меня." Чи Ханьшань растерялся. Потом быстро сообразил, каким образом Чи Яо мог узнать: "Они тебя нашли?" Чи Яо не подтвердил и не опроверг. Чи Ханьшань растерялся: "Они же обещали мне, что не будут..." Чи Яо снова спросил: "А мама где?" Чи Ханьшань замялся, поколебался, но в конце концов всё же ответил: "В больнице." Сердце Чи Яо медленно ушло вниз. В тот момент, когда Бай Цинь не появилась на вокзале, он смутно почувствовал, что их проблема, возможно, серьёзнее, чем он думал. А затем он увидел Бай Цинь в больничной койке в Первой народной больнице Цзинду. Женщина лежала в больничной одежде, лицо было очень бледным. Она тихо лежала там, и это было не похоже на прежний её строгий облик. Эта сильная женщина, для которой работа была всем на свете, впервые слегла от болезни. Затяжной нервный стресс повлёк за собой целую цепочку проблем. Болезнь обрушилась как гора. После стольких лет неустанной работы она вдруг рухнула. "Только что ввели инъекцию седативного препарата" говорил врач, делая записи. "Психическое состояние очень плохое. Постарайтесь, чтобы она больше не контактировала с рабочими делами. И ещё: пациентка сейчас находится в прогрессирующей стадии рака желудка, но риски хирургического лечения всё ещё существуют. К этому нужно быть морально готовыми." Врач перелистнул карту и не удержался: "Что же вы все такие. Здоровье главное, разве можно так работать, не думая о теле. Есть нерегулярно, то поешь, то нет." В тот день в больнице было очень шумно. Кроме звуков людского потока, звучали голоса врача и Чи Ханьшаня. "Дело обстоит вот как. На заводе недавно закупили партию новых деталей в кредит. Мы собирались запустить новую производственную линию, но всё пошло не по плану. Рынок охладел, дела идут плохо, возникли проблемы с цепочкой финансирования..." Хотя Чи Ханьшань говорил расплывчато, Чи Яо прекрасно понимал, что стоит за "проблемами с цепочкой финансирования". Это означало, что была затронута жизненная артерия. Те, кто его нашёл, явно были не из банка, а из организаций, дающих займы в частном порядке. Чи Ханьшань не мог выплатить долг, и, чтобы выиграть время, брал новые займы, чтобы погасить старые. В итоге это, как снежный ком, разрослось в незакрываемую пропасть. ... "Это и моя жадность виновата." Чи Ханьшань медленно закрыл глаза: "Но говорить тебе...мы боялись, что ты будешь беспокоиться." В конце Чи Яо услышал собственный голос. "Боялись, что буду беспокоиться." Он едва усмехнулся уголком рта, с самоиронией произнёс эти слова. "Может быть. Но скорее считали, что незачем." Он высказал всё, что накопилось за столько лет: "Незачем мне говорить." Это было то, что причиняло ему наибольшее бессилие и казалось наиболее нелепым. "Тогда что же считается нужным?" К концу он едва сохранял самообладание: "Мы же семья. Но часто я чувствую, что я как будто лишний человек. Незачем существовать, незачем появляться, значит, и незачем говорить мне." Восемнадцать лет. Что же это за возраст такой. В конце Чи Яо сидел на скамейке в коридоре больницы. Дышать сквозь маску было тяжело и душно. Он поднял руку, зацепив маску пальцем, и чуть стянул её вниз. И почувствовал резкий запах дезинфицирующего средства. Бай Цинь лежала от него через стену. И он сам находился на пороге перехода из семнадцати лет в то, что было по ту сторону этой черты. Словно шагнул в неведомый новый мир, в котором весь привычный порядок может рухнуть в одно мгновение. Когда он встал, то снова выглядел как на вокзале, и спросил: "Сколько не хватает?" Чи Ханьшань не сразу понял: "Чего?" "Денег." Чи Ханьшань ещё не ответил, а Чи Яо уже сказал: "Если продать квартиру в Ляньюне, это может немного помочь. За меня не беспокойтесь." "А здесь..." он говорил, глядя на Бай Цинь на больничной кровати, и в краткое мгновение ему показалось, будто прошло очень долгое время. Потом он сказал: "Я останусь." Чи Ханьшань спросил: "Ты хочешь остаться? А школа..." Чи Яо посмотрел на него: "Столько всего навалилось, ты один справишься?" Чи Ханьшань молчал. Чи Яо ответил: "Я останусь ухаживать за ней. Всё равно программу третьего года я успел пройти заранее, выпускные экзамены не пострадают. Когда дела с квартирой уладятся, через некоторое время оформлю перевод в другую школу." Чи Ханьшань долго не мог ничего сказать. На самом деле, ещё до внезапного приезда Чи Яо, они с Бай Цинь уже долгое время держались в этой тяжёлой ситуации. Бай Цинь подломила не болезнь. А то, что дело, которое она выстраивала годами, вдруг оказалось на грани краха, и она не могла с этим смириться. "Ханьшань, ты помнишь," как-то ночью Бай Цинь сидела в гостиной, глядя на балкон, "когда мы только открывали завод, был у тебя друг по фамилии Лю. Мы все звали его Лао Лю. Потом его дела пошли плохо, и он спрыгнул с крыши. Раньше я не понимала, как такое возможно. Но сейчас, если бы прыгнуть отсюда могло помочь, я бы ни секунды не колебалась..." Они отдавали этой работе самих себя. И работники завода заботили их больше, чем тот далёкий сын в Ляньюне. Они не были достаточно хорошими родителями. Но и совмещать семью и работу было действительно невозможно. Работа, столько рабочих на руках, слишком много неподвластного делали расстояние между ними всё больше и больше. С тех пор как Чи Яо впервые заболел и они не смогли вернуться, пошли одни пропуски. Пропущенные родительские собрания, пропущенные дни рождения. Даже на Новый год возвращались всё реже и реже. Прошло больше десяти лет, и тот вечно болевший хилый ребёнок вырос там, где они не видели. Решимость Чи Яо была твёрже, чем у него. Он прямо не сказал, но дал понять одно: что бы ни случилось, он будет с ними. Это осознание долго не укладывалось в голове. А когда наконец уложилось, у Чи Ханьшаня защипало в глазах. Он один ухаживал за Бай Цинь и занимался финансовыми вопросами, держался через силу, и сам не знал, когда и он сломается, как Бай Цинь. В тот день хотел было рассказать Чи Яо о делах дома, но в следующую секунду сразу же отозвал сообщение. Но вот именно в такой момент сын, которого он много лет не замечал, незримо поддержал его. "Впрочем, дай мне немного времени," сказал Чи Яо напоследок. "Мне нужно... подождать до июня, а потом уеду." "Потому что в июне есть важный для меня день." ... Думая обо всём этом, Чи Яо опустил взгляд на стоявшую перед ним девушку. Линь Чжэся была в школьной форме, с портфелем за спиной. Кажется, она немного нервничала, боясь, что в этот раз с ним случилось что-то плохое, и слова у неё были осторожными и пробными. Чи Яо снял маску: "Эй, та одноклассница по фамилии Линь." Линь Чжэся откликнулась, словно её вызвали по имени: "Здесь." "Двенадцатое июня, день рождения, оставь для меня," он говорил и чуть придвинулся к ней ближе, поднял руку и мягко положил ладонь ей на макушку. "Отведу тебя кое-куда."