Бремя божественного похмелья

Неделя ада. Именно так я могу описать прошедшие семь дней. Она не спала. Совсем. Я видел, как угасает её взгляд, как под глазами залегли тени, как кожа стала восковой. Она ходила как мертвец, шатаясь из угла в угол, но стоило мне предложить ей футон, как она огрызалась и тянулась за очередным свитком. Ситуация с богиней болот, Химемико, лишь подлила масла в огонь. Дзиё отвергла её просьбу жестко, безапелляционно. Я видел, как это её выбило из колеи. Она говорила, что знает, о чём говорит, но не рассказала почему. Никаких подробностей о прошлом, никаких имён. Только холодная уверенность человека, который видел конец слишком многих историй. Еда её особо не интересовала, я даже начал думать, что растерял свои кулинарные способности. Ну не бред же? Мясо она не ела вовсе, птицу и рыбу — с осторожностью. Зато алкоголь лился рекой. Но даже он перестал действовать. Обычно после третьей бутылки она становилась мягче, глаза слипались. Сейчас же она могла выдуть литр элитного сакэ и смотреть на меня ясным, безумным взглядом, требуя ещё знаний. Я начал волноваться. Серьёзно. Я её хранитель, а не нянька для самоубийцы. Но она была упряма. Чёрт возьми, она была упрямее любого бога, которого я знал. В тот вечер она сидела в главной зале. Перед ней стояла бутылка. Не та коллекционная года, что она берегла как сокровище. Другая. Выглядела она мерзко. Жидкость внутри была мутной, осадок на дне подозрительным, а запах... Я поморщился, ещё находясь в дверном проёме. Пахло так, будто кто-то сварил старые носки в серной кислоте и добавил немного мышьяка для аромата. — Что это за отрава? — спросил я, подходя ближе. Дзиё не ответила. Она просто сидела, уставившись на бутылку. Долго. Минуты тянулись как часы. Она не двигалась, даже не моргала. Просто смотрела на эту гадость. Потом она медленно подняла голову и посмотрела на меня. В её серо-голубых глазах не было ничего человеческого. Только пустота и какая-то древняя усталость. Мне стало не по себе. Я привык видеть её дерзкой, пьяной, злой, но не... такой. Она налила жидкость в стопку. Рука дрогнула. Всего на миллиметр, но я заметил. — Дзиё, — начал я, но она меня перебила. — Молчи, Томоэ. Она подняла стопку. Ещё раз посмотрела на меня. В этом взгляде было что-то окончательное. Она опрокинула содержимое в рот. Лицо её не изменилось. Никакой гримасы отвращения, хотя я был уверен, что эта жижа выжигает внутренности. Она просто поставила стопку на стол. И упала. Буквально рухнула лицом вниз. Голова стукнулась о дерево, тело обмякло, став тряпичной куклой. — Дзиё! Я рванулся к ней, подхватывая её прежде, чем она ударилась второй раз. — Госпожа! — Котецу и Оникири материализовались рядом, их огненные маски метались в панике. Я прижал пальцы к её шее. Тишина. Я прижал сильнее. Ничего. Пульса не было. Холод пробрал меня до костей. Нет. Нет, нет, нет. Она не могла просто взять и умереть. Не после всего. Не сейчас. — Дзиё! — я потряс её, уже готовый разрывать её душу, чтобы вернуть обратно. — Слышишь меня?! Паника душила. Я, Томоэ, великий лис, служивший богам столетиями, сидел на полу и трясся как лист, не в состоянии найти пульс у своей Госпожи. Я не знал, что это за пойло, какой эффект оно даёт. Вдруг это яд? Внутренний враг, который она носила в себе? И тут... слабый толчок. Ещё один. Пульс был. Редкий, глубокий, тяжёлый. Как у медведя в спячке. Я выдохнул, осознав, что задержал дыхание. Меня бросило в пот. — Она... жива? — пискнул Оникири. — Спит, — просипел я, убирая руку. — Наконец-то спит. Я посмотрел на бутылку. Вонь стояла невыносимая. — Что это за зелье? — спросил Котецу, осторожно касаясь стекла. — Не знаю, — я поднял Дзиё на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой для того, сколько силы в ней было. — Но это сработало. Я нёс её в спальню. Она не шевелилась. Дыхание было ровным, глубоким. Впервые за неделю её лицо было расслабленным. — Она проснётся? — спросил Котецу. — Проснётся, — я посмотрел на бутылку, которую притащила Оникири. — Но завтра ей будет очень плохо. Это пойло не внушает доверия. Я уложил её на футон, укрыл одеялом. Она даже не повернулась. — Котецу, Оникири, — позвал я тихо. — Да, Томоэ-сама? — Никто не входит. Никакие боги, никакие ёкаи. Если кто-то попробует её разбудить — убивайте на месте. — Есть! — хором ответили огненные дети. Я вышел из комнаты, тихо закрывая дверь. *** Но она не проснулась ни завтра, ни послезавтра. Дзиё дрыхла без задних ног трое суток. Беспробудным сном. Я дежурил рядом, меняя компрессы, проверяя дыхание. Пульс был стабильным, но слабым. Это не был обычный сон. Это было отключение системы. На третье утро она зашевелилась. Я сидел рядом, дремал урывками. Услышав шорох, сразу открыл глаза. Дзиё сидела на футоне. Её трясло. Мелкая дрожь пробегала по телу, как у наркомана без дозы. Лицо было серым, глаза расширены от боли. Она осмотрелась, взгляд остановился на пустом горшке, который я предусмотрительно поставил рядом. Рывок. Её вырвало. Жестко, до спазмов. Она схватилась за край горшка, пальцы побелели. Я хотел подойти, помочь, но замер. Это было слишком интимно, слишком уязвимо. Она отстранилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. Голова её раскалывалась — я видел, как она морщится от каждого звука, даже от моего дыхания. Мозг, казалось, пытался вытечь через уши. Она медленно подняла глаза на меня. В них не было злости. Только боль и понимание ситуации. *«Вот Томоэ...»* — прочитал я в её взгляде. Первая мысль, которая пронеслась в её голове. Она понимала, что я видел её слабой. Что я видел, как её рвёт. Что я был здесь всё это время. — Воды, — прохрипела она. Голос сорвался. Я молча протянул ей чашку. Она выпила жадно, часть пролилась на подбородок. — Сколько? — спросила она, откидываясь на подушку. — Три дня, — ответил я. — Двое спала, сегодня проснулась. — Три дня... — она поморщилась, потирая виски. — Потеряла три дня. — Ты могла потерять жизнь, — резко сказал я. — Что это было? — Средство, — ответила она уклончиво. — От бессонницы. — Оно ужасно воняет. — Зато работает. Я вздохнул. Спорить было бесполезно. Следующие два дня я выхаживал её. Она не могла встать. Голова кружилась, тело ломало, будто её пропустили через жернова. Это было не просто похмелье. Это была плата за три дня без сна, которую организм потребовал сразу. Я приносил ей бульон. Она ела мало, но ела. Я менял компрессы на лбу. Она не сопротивлялась. Я следил, чтобы она пила воду. Она послушно глотала. В эти дни не было ни дерзости, ни сарказма. Была только уставшая женщина, которая заплатила слишком высокую цену за свою силу. На четвертый день она смогла встать. Опираясь на меня, она дошла до веранды. Села, подставив лицо солнцу. — Ну, спасибо, что ли? — сказала она тихо, не глядя на меня. — Не привыкай, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы скрыть облегчение. — Я не нянька. — Знаю, — она усмехнулась, и в этой усмешке была та самая Дзиё, которую я знал. — Но всё же. Я посмотрел на неё. Она всё ещё была бледной, руки дрожали, но глаза... глаза снова были ясными. — В следующий раз, — сказал я серьёзно, — просто скажи мне. Я найду способ усыпить тебя без этой отравы. — В следующий раз, — согласилась она, закрывая глаза, — я постараюсь не доводить до этого. Мы сидели в тишине. Огненные дети кружили рядом, радуясь, что их Госпожа снова с ними. Я всё ещё не знал, что было в той бутылке. Я всё ещё не знал, почему она так боится связи бога и человека. Но я знал одно: пока она здесь, пока она дышит — я буду рядом. Да Глава 5 Неделя ада. Именно так я могу описать прошедшие семь дней. Она не спала. Совсем. Я видел, как угасает её взгляд, как под глазами залегли тени, как кожа стала восковой. Она ходила как мертвец, шатаясь из угла в угол, но стоило мне предложить ей футон, как она огрызалась и тянулась за очередным свитком. Ситуация с богиней болот, Химемико, лишь подлила масла в огонь. Дзиё отвергла её просьбу жестко, безапелляционно. Я видел, как это её выбило из колеи. Она говорила, что знает, о чём говорит, но не рассказала почему. Никаких подробностей о прошлом, никаких имён. Только холодная уверенность человека, который видел конец слишком многих историй. Еда её особо не интересовала, я даже начал думать, что растерял свои кулинарные способности. Ну не бред же? Мясо она не ела вовсе, птицу и рыбу — с осторожностью. Зато алкоголь лился рекой. Но даже он перестал действовать. Обычно после третьей бутылки она становилась мягче, глаза слипались. Сейчас же она могла выдуть литр элитного сакэ и смотреть на меня ясным, безумным взглядом, требуя ещё знаний. Я начал волноваться. Серьёзно. Я её хранитель, а не нянька для самоубийцы. Но она была упряма. Чёрт возьми, она была упрямее любого бога, которого я знал. В тот вечер она сидела в главной зале. Перед ней стояла бутылка. Не та коллекционная года, что она берегла как сокровище. Другая. Выглядела она мерзко. Жидкость внутри была мутной, осадок на дне подозрительным, а запах... Я поморщился, ещё находясь в дверном проёме. Пахло так, будто кто-то сварил старые носки в серной кислоте и добавил немного мышьяка для аромата. — Что это за отрава? — спросил я, подходя ближе. Дзиё не ответила. Она просто сидела, уставившись на бутылку. Долго. Минуты тянулись как часы. Она не двигалась, даже не моргала. Просто смотрела на эту гадость. Потом она медленно подняла голову и посмотрела на меня. В её серо-голубых глазах не было ничего человеческого. Только пустота и какая-то древняя усталость. Мне стало не по себе. Я привык видеть её дерзкой, пьяной, злой, но не... такой. Она налила жидкость в стопку. Рука дрогнула. Всего на миллиметр, но я заметил. — Дзиё, — начал я, но она меня перебила. — Молчи, Томоэ. Она подняла стопку. Ещё раз посмотрела на меня. В этом взгляде было что-то окончательное. Она опрокинула содержимое в рот. Лицо её не изменилось. Никакой гримасы отвращения, хотя я был уверен, что эта жижа выжигает внутренности. Она просто поставила стопку на стол. И упала. Буквально рухнула лицом вниз. Голова стукнулась о дерево, тело обмякло, став тряпичной куклой. — Дзиё! Я рванулся к ней, подхватывая её прежде, чем она ударилась второй раз. — Госпожа! — Котецу и Оникири материализовались рядом, их огненные маски метались в панике. Я прижал пальцы к её шее. Тишина. Я прижал сильнее. Ничего. Пульса не было. Холод пробрал меня до костей. Нет. Нет, нет, нет. Она не могла просто взять и умереть. Не после всего. Не сейчас. — Дзиё! — я потряс её, уже готовый разрывать её душу, чтобы вернуть обратно. — Слышишь меня?! Паника душила. Я, Томоэ, великий лис, служивший богам столетиями, сидел на полу и трясся как лист, не в состоянии найти пульс у своей Госпожи. Я не знал, что это за пойло, какой эффект оно даёт. Вдруг это яд? Внутренний враг, который она носила в себе? И тут... слабый толчок. Ещё один. Пульс был. Редкий, глубокий, тяжёлый. Как у медведя в спячке. Я выдохнул, осознав, что задержал дыхание. Меня бросило в пот. — Она... жива? — пискнул Оникири. — Спит, — просипел я, убирая руку. — Наконец-то спит. Я посмотрел на бутылку. Вонь стояла невыносимая. — Что это за зелье? — спросил Котецу, осторожно касаясь стекла. — Не знаю, — я поднял Дзиё на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой для того, сколько силы в ней было. — Но это сработало. Я нёс её в спальню. Она не шевелилась. Дыхание было ровным, глубоким. Впервые за неделю её лицо было расслабленным. — Она проснётся? — спросил Котецу. — Проснётся, — я посмотрел на бутылку, которую притащила Оникири. — Но завтра ей будет очень плохо. Это пойло не внушает доверия. Я уложил её на футон, укрыл одеялом. Она даже не повернулась. — Котецу, Оникири, — позвал я тихо. — Да, Томоэ-сама? — Никто не входит. Никакие боги, никакие ёкаи. Если кто-то попробует её разбудить — убивайте на месте. — Есть! — хором ответили огненные дети. Я вышел из комнаты, тихо закрывая дверь. *** Но она не проснулась ни завтра, ни послезавтра. Дзиё дрыхла без задних ног трое суток. Беспробудным сном. Я дежурил рядом, меняя компрессы, проверяя дыхание. Пульс был стабильным, но слабым. Это не был обычный сон. Это было отключение системы. На третье утро она зашевелилась. Я сидел рядом, дремал урывками. Услышав шорох, сразу открыл глаза. Дзиё сидела на футоне. Её трясло. Мелкая дрожь пробегала по телу, как у наркомана без дозы. Лицо было серым, глаза расширены от боли. Она осмотрелась, взгляд остановился на пустом горшке, который я предусмотрительно поставил рядом. Рывок. Её вырвало. Жестко, до спазмов. Она схватилась за край горшка, пальцы побелели. Я хотел подойти, помочь, но замер. Это было слишком интимно, слишком уязвимо. Она отстранилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. Голова её раскалывалась — я видел, как она морщится от каждого звука, даже от моего дыхания. Мозг, казалось, пытался вытечь через уши. Она медленно подняла глаза на меня. В них не было злости. Только боль и понимание ситуации. *«Вот Томоэ...»* — прочитал я в её взгляде. Первая мысль, которая пронеслась в её голове. Она понимала, что я видел её слабой. Что я видел, как её рвёт. Что я был здесь всё это время. — Воды, — прохрипела она. Голос сорвался. Я молча протянул ей чашку. Она выпила жадно, часть пролилась на подбородок. — Сколько? — спросила она, откидываясь на подушку. — Три дня, — ответил я. — Двое спала, сегодня проснулась. — Три дня... — она поморщилась, потирая виски. — Потеряла три дня. — Ты могла потерять жизнь, — резко сказал я. — Что это было? — Средство, — ответила она уклончиво. — От бессонницы. — Оно ужасно воняет. — Зато работает. Я вздохнул. Спорить было бесполезно. Следующие два дня я выхаживал её. Она не могла встать. Голова кружилась, тело ломало, будто её пропустили через жернова. Это было не просто похмелье. Это была плата за три дня без сна, которую организм потребовал сразу. Я приносил ей бульон. Она ела мало, но ела. Я менял компрессы на лбу. Она не сопротивлялась. Я следил, чтобы она пила воду. Она послушно глотала. В эти дни не было ни дерзости, ни сарказма. Была только уставшая женщина, которая заплатила слишком высокую цену за свою силу. На четвертый день она смогла встать. Опираясь на меня, она дошла до веранды. Села, подставив лицо солнцу. — Ну, спасибо, что ли? — сказала она тихо, не глядя на меня. — Не привыкай, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы скрыть облегчение. — Я не нянька. — Знаю, — она усмехнулась, и в этой усмешке была та самая Дзиё, которую я знал. — Но всё же. Я посмотрел на неё. Она всё ещё была бледной, руки дрожали, но глаза... глаза снова были ясными. — В следующий раз, — сказал я серьёзно, — просто скажи мне. Я найду способ усыпить тебя без этой отравы. — В следующий раз, — согласилась она, закрывая глаза, — я постараюсь не доводить до этого. Мы сидели в тишине. Огненные дети кружили рядом, радуясь, что их Госпожа снова с ними. Я всё ещё не знал, что было в той бутылке. Я всё ещё не знал, почему она так боится связи бога и человека. Но я знал одно: пока она здесь, пока она дышит — я буду рядом. Даже если придётся вытирать её рот после рвоты. Даже если придётся охранять её сон от всего мира. Потому что она — мой Бог. А я — её хранитель. И это сильнее любой отравы.же если придётся вытирать её рот после рвоты. Даже если придётся охранять её сон от всего мира. Потому что она — мой Бог. А я — её хранитель. И это сильнее любой отравы.