Бремя божественного похмелья

Прошла неделя с момента моего становления богом. Неделя, которая превратилась в непрерывный поток знаний, тренировок и... молитв. На почве нескончаемого потока информации и загруженности у меня обострилась бессонница. Моя давняя подруга, та самая, что мучила меня уже который год. Я не спала сутками. Сила земли оказалась невероятно интересной. Лей-линии, потоки энергии, связь с территорией — всё это требовало изучения. Знания — это сила. А к силе я всегда неровно дышала. Поначалу я и не заметила, как она подкралась. Несколько дней я и не задумывалась о сне. Но когда это случилось, я поняла, что опять. В планах было, как обычно, терпеть до победного. Поэтому я решила провести время с пользой: я искала новые формулы, училась и выполняла просьбы. Алкоголь заменял сон. Столь необходимый сон. Томоэ метался между кухней и моей комнатой. Его раздражение росло с каждым часом. — Ты вообще спишь? — спросил он, ставя передо мной поднос с едой. — Ты ходишь как мертвец. Скоро изведёшь себя. — Сплю, — соврала я, не отрываясь от текста. — Не ври. Тебя шатает. Я отодвинула миску с рисом и свининой. — Это слишком. Томоэ вздохнул, потерев переносицу. — К бухлу ты не так придираешься. Пьёшь всё, что горит. — Дешёвки я не пью, — возразила я, наконец отложив свиток. — Есть разница между сакэ и пойлом. На самом деле, после нескольких бутылок за последние дни сознание немного плыло, это была некая отсрочка неизбежного, дававшая хоть ненадолго, но отдохнуть. Я держалась. Днём я тренировалась в святилище, отрабатывая контроль над силой земли. Ночью — изучала молитвы. Их оказалось много, но выполнимых было не так много, основной задачей было их отсортировать и утилизировать неактуальные. Я оставила лишь те, что могла выполнить: молитвы о хорошем урожае для ближайших полей, о защите от наводнений, о здоровье для тех, кто действительно верил. И занялась ими. — Ты слишком ответственная для бога, — заметил Томоэ однажды ночью. — Просто делаю свою работу, — отмахнулась я. В тот день я была в городе. По божественным делам. Нужно было проверить состояние лей-линий в районе, уладить пару конфликтов между мелкими духами. Но по пути я зашла в один старый бар. Там я нашла её. Коллекционная бутылка 1786 года выдержки. Владелец не знал её ценности, а я знала. Сделка состоялась. Это было приятное дополнение под конец рабочего дня. Я вернулась в святилище под вечер. Пять бутылок за день — это для меня почти трезвость, но сознание всё же работало чуть заторможеннее, от недостатка сна. Зайдя в храм, я направилась к залу. Распахнула створчатые двери с ноги. Мозг ещё не успел обработать ситуацию. — Томоэ, где ключ от погреба?! — выпалила я. И увидела Томоэ, который разговаривал с... маленькой богиней в зелёном кимоно. — ...богиня приболела, — говорил Томоэ, а я его так бестактно прервала. — Не может принять вас сегодня. — Но мне очень нужно! — маленькая богиня (я узнала её — Нумано Химемико, богиня болот) выглядела отчаявшейся. — Я должна... Оба повернулись ко мне. Химемико смотрела с удивлением. Томоэ — с укором. Блин, нужно было сначала думать, а после делать и научиться наконец держать язык за зубами. Он пытался меня прикрыть. Сказал, что я больна. Я должна была просто уйти в свою комнату и сидеть тихо. Но нет, мне нужно было спросить про ключ. Как полной дуре. — Вы... Богиня Земли? — Химемико моргнула. — Я, — сказала я, пытаясь сфокусироваться и убрать бутылку из виду. — И я не больна, — и перевела взгляд на Томоэ. Ну а что? Не мне же одной отгребать. Томоэ ничего не сказал, лишь бросил на меня убийственный взгляд. — Что тебе нужно? — спросила я Химемико, игнорируя свой промах и тупые нормы приличия. Химемико не обратила внимание и рассказала мне всё как на духу. Про Котаро — человека, в которого она влюбилась десять лет назад. Про то, какой он прекрасный и вообще это любовь с первого взгляда. — Я хочу связать себя с ним узами! — её глаза горели. — Навсегда! Я молчала. Томоэ смотрел на меня, ожидая реакции. — Нет, — сказала я наконец. — Что? — Химемико моргнула. — Я сказала: нет. — Я скрестила руки. — Ты не свяжешь себя с ним узами. — Но почему?! — её голос дрогнул. — Я люблю его! — Именно поэтому ты этого не сделаешь, — я говорила спокойно, но в голосе звенела сталь. — Ты бессмертна. Он — человек. Через пятьдесят лет его не станет. А ты останешься. С памятью о нём. С болью. На всю вечность. — Я готова к этому! — Готова? — я усмехнулась. — Ты не понимаешь, что говоришь. Томоэ смотрел на меня с удивлением. Такой категоричности он не ожидал. — Я знаю, о чём говорю, — продолжила я. — Это не любовь. Это эгоизм. Ты обременяешь его всей своей вечностью. Он умрёт, а ты будешь помнить. Это не подарок. Это проклятие. Я сделала паузу, глядя в пустоту. — И для него тоже, — добавила тише. — Он мог бы прожить счастливую человеческую жизнь. С человеком. С той, кто состарится вместе с ним. Умрёт вместе с ним. А он свяжется с богиней. И всю жизнь будет чувствовать вину за то, что оставит тебя одну. Химемико молчала. Слёзы текли по её щекам. — Но... я люблю его... — Люби, — сказала я мягче. — Но не обременяй его. Наслаждайся моментом. И не обрекай себя на вечные страдания. Я не стала рассказывать всё. Но её история напомнила мне мою семейку. Мать, ёкайка... ей быстро наскучил мой отец. Человек, который любил её больше жизни. Он не вынес разлуки. Повесился с горя. А мамаша, узнав об этом... не вынесла мук совести, повторив его судьбу. Я видела конец этой истории. Она всегда одинаково разрушительна. Боль и смерть. — Проводи её, — сказала я Томоэ. *** Томоэ вернулся вскоре. — Ты была... жестока, — сказал он. — Я была честна, — поправила я. — Жестокость — это дать надежду там, где её быть не должно. Он смотрел на меня. — Ты говоришь так, будто сама прошла через это. — Я знаю, о чём говорю, — отрезала я. — Это всё, что тебе нужно знать. — Но всё же... осуждать её чувства... — А ты сам так не думаешь? — я повернулась к нему, глаза в глаза. — Ты же понимаешь, чем это кончится. Так почему осуждаешь меня за то, что озвучила прописную истину. Мне казалось, что ты и сам так считаешь? Томоэ замер. Он не ожидал такого удара. — Я... — Вот именно, — я взяла бутылку сакэ (ту самую, 1786 года). — Мы оба знаем правду. Просто я не боюсь её озвучить. Он молчал. — Ты слишком категорична, — сказал он наконец. — Я реалистка, — поправила я. — И я не позволю повторить чужие ошибки. Я отпила из горлышка. — Снисходительность убивает, Томоэ. Особенно в любви. А он смотрел на меня и понимал: за категоричностью этой богини скрывается боль, которая живёт уже очень давно. И не думает уходить. Боль того, кто сам, видимо, прошёл через нечто подобное. — Ложись спать, — сказал он тихо, разворачиваясь. — Завтра снова рано вставать. — Не командуешь, — буркнула я, но свиток отложила. Он ушёл. А я осталась одна, с бутылкой и памятью о прошлом, что не хотела отпускать, спустя столетия.