Улица Мёндон

В тот день палата интенсивной терапии психиатрической клиники «Сонхва» освещалась светом двух ярких светодиодных ламп. Палата 486. 4 – са, 8 – ран, 6 – хэ. Саранхэ. «Я люблю тебя». Так мне и удалось запомнить номер твоей палаты. Лёжа на белой, как снег, койке, ты напоминала хрупкую веточку, накрытую светлой простынёй. Мониторы рядом вычерчивали на своих экранах аритмичные, ослабевающие линии сердцебиения. Ты медленно умирала. Врачи, двое мужчин и женщина, двигались вокруг тебя с обречённой, но от того не менее сосредоточенной эффективностью. Все понимали, что ты вряд ли проснёшься. Но не зря же говорят, что надежда всегда умирает последней? Эти трое уже не боролись за твоё выздоровление. Теперь им нужно было, чтобы ты просто проснулась. А у изголовья, сжимая твою ледяную руку, сидела я, Чхве Кёнхва. Я же – твоя мать. Нормальные родители в таких ситуациях льют слёзы, умоляют о спасении и просят Бога о помощи. Я молчала. Молчала не потому, что боялась заплакать или потому, что внутри меня бурлил парализующий коктейль эмоций. Нет, мне просто было всё равно. Ты, Со Ён, за столько лет так и не стала мне родным человеком. Из-за тебя ведь моя жизнь пошла не туда. Вы и Минджуном стали разрушителями моей жизни. Честно, я даже надеялась на то, что твоя жизнь оборвётся в этих стенах. Но, должна сказать, странно осознавать, что существо, которое ты родила, лежит перед тобой при смерти. А ещё страннее – что тебе его абсолютно не жаль. И никогда, в общем-то, не было. Мне некому об этом рассказать. Потому что я бы услышала что-то из разряда: «но ты должна любить её, это твоя кровь!» или «зачем тогда рожала?!». Но, как говорится, сытый голодного не поймёт. Как бы я ни пыталась объясниться, никто даже не пытался меня понять. Помимо меня и врачей, в этом кабинете была декан по имени Ким-ссэн. Так её здесь называли. С ней я познакомилась незадолго до твоей смерти. Костюм у неё был помят, взгляд – переполнен паникой. Если бы сюда вошёл незнакомец, и его спросили, кто из нас двоих мать погибающей, он бы, наверное, указал на неё. Материнского волнения в ней куда больше, чем во мне. Эта женщина сжимала и разжимала кулаки, понимая, что совершенно не в состоянии помочь девочке. Она уже не раз предлагала побыть ассистенткой, утверждая, что у неё, декана, каким-то чудом имеются все необходимые навыки. Мне кажется, она врала. Врала для того, чтобы не стоять в стороне, когда, очевидно, не последний ей человек умирает. Я помню, Со Ён что-то о ней рассказывала. Вроде бы, какая она хорошая и понимающая, что помогает ей с учёбой. И, как раз таки, что должность у неё – декан. Не знаю. Я никогда не вслушивалась в её рассказы. — Давление падает, - заметил главврач. — Адреналин, - скомандовала его помощница. Третий, которого вообще не пойми зачем сюда пригласили, ведь он ни черта не делал, подошёл ко мне с крайне непонимающим взглядом. — Вы не выглядите расстроенной, - начал он, - Кёнхва-сси, что-то не так? — Я просто знала, что она умрёт. Я же всё равно ничего не могу сделать, ведь так? И мне, и ей было бы лучше, если бы она не рождалась вовсе. — Да нельзя так со своим же ребёнком! - в отчаянии вскрикнула Ким-ссэн, - Как у тебя язык вообще поворачивается такое говорить?! Почему ты всегда говоришь такие жестокие вещи?! Вот. О чём я и говорила. — Уважаемая! - попыталась достучаться до неё я, но сразу поняла, что ничего не выйдет, - …Ладно, неважно. — Что неважно?! - начинала рыдать декан, - Что твой ребёнок скоро умрёт?! Зачем ты вообще тогда сюда пришла?! Уже в который раз ты приходишь просто штаны просиживать! Убирайся вон! Она говорит мне это уже не впервые. Прихожу я, потому что должна. Мне положено навещать и проверять больную дочь. Вот только нигде не сказано, что делать это нужно с горящими глазами и ноющим сердцем. Я приходила, проводила положенные два часа тут, в палате, а после уходила. Хотя, в общем-то, я могла бы и не посещать эту клинику. Со Ён всё равно ни разу не просыпалась, она так и не узнала, что её драгоценная мама сидела здесь почти всё время её болезни. Я даже не знаю, чем она болеет. Это, полагаю, уже о многом говорит. Но я не отвечала на её крики. Потому что как объяснить человеку то, через что мне пришлось пройти? И в этот самый момент сердце Со Ён на мониторах не остановилось, как я предполагала. Оно забилось. Неравномерно, судорожно, серией коротких и длинных спазмов. Жаль. Похоже, она будет жить. — Вы вкололи адреналин? — Не успела. Все наклонились к экрану, пытаясь понять, что же происходит с пациенткой. — Что это?… - прошептала декан, совсем обо мне позабыв. Толчки длились не больше десяти секунд. Пауза, три длинных удара, короткий, длинный. И что в этом такого… ... А нет, она не будет жить. Её сердце, после этих странных ударов, всё таки перестало стучать. Прямая линия разрезала экран, и сопровождал её протяжный писк от монитора. Ким-ссэн сразу же рызрыдалась, закрывая рот рукой. Её слезы были настолько горькими, что мне самой стало не по себе. Не раз я задавалась вопросом, почему я не могу также. Почему я, будучи кровной матерью Со Ён, не испытываю к ней ни капли сожаления? Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что не могла заставить себя любить эту девочку. С самого её рождения она была мне чужой, и что бы я ни делала, она никогда не становилась мне ближе. Я отпустила её руку. Всем, о чём я думала в тот момент, была она – свобода. То, чего я лишилась девятнадцать лет назад, когда в моей жизни появился Минджун. И я рада, что ни одна живая душа больше не связывает меня с этим прошлым. Мне больше не нужно врать себе. Конечно, придётся какое-то время поиграть в скорбящую, но всё это не вечно. Рано или поздно про Со Ён забудут, и я вдохну полной грудью. В этой палате я была единственной, кто искренне радовался смерти больной. Врачи, пропитавшиеся истерикой декана, прискорбно опустили головы. Все, кроме главврача. Он внимательно изучал распечатку ЭКГ, которую выдал аппарат в последние секунды жизни Со Ён. — Коллеги, это похоже на морзянку, - нарушил поминальную тишину он, - Когда я служил на флоте, мы ею общались. Все взгляды устремились к нему. — Что? - переспросила Ким-ссэн, - В-в смысле – «морзянку»? — Вот, смотрите, - он протянул ей бумагу, - Точка-тире, точка-тире… Это буква «П». Потом подлиннее - «Э». Дальше… «К». Пэк. Потом… «Ю», «Н», «С», «О», «Л», «Ь». Пэк Юнсоль. Похоже на имя… — Белый лунный блеск, - тихо выдала ассистентша, - Если это имя, то оно очень красивое. — Вы знаете, кто это? - обратились ко мне. — Нет. — Я знаю… - тихо призналась декан, пытаясь остановить истерику, - Пэк Юнсоль – ученица архитектурного факультета Хонгика… Она была очень талантливой, но и… очень странной. Такой замкнутой, что к ней словно вообще подхода нет… Но Со Ён-а смогла его найти... Юнсоль умерла месяц назад, 14 февраля… После её смерти Со Ён-а и слегла в эту больницу. Они были очень близки. — Близки, значит… - переглянулись доктора. Для нас с ними это было очередной медицинской странностью, последним всплеском нейронной активности, случайно сложившийся в такой паттерн. Они стали отключать аппараты, на этом их работа была окончена. Просто совпадение. Да даже если нет, я не хочу об этом думать. Меня с этой девочкой больше ничего не связывает. Прости, Со Ён. Я искренне прошу у тебя прощения. Я должна была быть смелее и осмотрительнее. Я должна была сделать всё, чтобы ты не появилась на этот свет. Ведь так… наверно, было бы лучше всем. В пустой палате, наедине с твоим телом, осталась только Ким-ссэн. Ей, очевидно, твоя смерть куда важнее, чем мне. Прощай, палата 486. Я рада, что больше никогда сюда не зайду, и что никогда больше не почую этот противный больничный запах.

☆・・★・・・・・★・・☆

Лето выдалось жарким. Но, несмотря на зной, моё ателье процветало. Когда, если не летом, большинство пар играют свадьбы? Тепло, можно отпраздновать на улице или у моря. Правда, в нарядах тепловато. Поэтому все и шли ко мне. Всего за пару месяцев я смогла сделать себе репутацию «швеи, которая делает лёгкие свадебные платья и костюмы». Звучит, конечно, глупо, но это оказался отличный пиар-ход. Клиентов было не так уж и много, но доход был приличный. Могла ли я мечтать о таком тогда, когда была жива Со Ён? Пожалуй, нет. Восемнадцатого августа я проснулась в пять утра. Такой редкий подъем мне не свойственен, обычно я просыпалась в девять-десять утра и сразу же садилась за работу. Наверное, это потому, что вчера я много работала над заказом, сильно устала и легла спать задолго до привычного времени отбоя. После смерти дочери мой сон стал куда глубже и спокойнее, меня больше ничего не волновало. Я не просыпалась посреди ночи в панике, что спустила свою жизнь вникуда, что из-за моего безразличия сейчас страдает невинная душа, что я слишком легко пошла на поводу у чудовища. Больше ничего этого нет. Пусть я и чувствую себя последней тварью, мне сейчас как никогда легко и хорошо. В моей собственной, ни с кем не разделяемой комнате пахло новой тканью. На плечиках передо мной висело вчерашнее платье, что я так и не дошила – зелёное, как свежая трава. Не знаю, кто его наденет: заказ, как и необходимые мне мерки, был прислан анонимно. А может быть, никто; может, платье не понравится. И тогда я выставлю его на продажу вместе с остальными «непризнанными» шедеврами моего творчества. Спать больше не хотелось, поэтому я встала и пошла на кухню заваривать чай. Со дня развода я всегда пью только чёрный, ведь его ненавидел Минджун. Потому что, когда я его пью, я мысленно плюю в его надменную и эгоистичную рожу. И тогда, сидя за кухонным столом и смотря на улицу, затянутую сумрачными тучами, я и задумалась, как же много изменилось в моей жизни с апреля, с месяца смерти Со Ён. Мне даже полугода не потребовалось, чтобы вновь почувствовать себя живой. За девятнадцать лет от этого свойственно отвыкать, так что, можно сказать, я познавала это чувство заново. Но даже так, я не могла не вспоминать о прошлом. Ты никогда от него не откажешься, как бы тебе ни хотелось. Максимум, что ты сможешь сделать – поменять своё к нему отношение.

☆・・★・・・・・★・・☆

Мы встретились в Хонгике. Я тогда была лишь первокурсницей, а он почти заканчивал обучение. О нём ходило множество слухов по университету – о том, какой он целеустремлённый, какой амбициозный, и что такого «грех замуж не взять». Меня это мало интересовало. У меня в приоритете всегда была моя собственная карьера, а не семья, несмотря на то, что с детства меня пытались научить обратному. Мама пыталась внушить мне, что я «неправильная», раз не влюбляюсь в мальчиков и не хочу заводить детей. Моя комната, в отличие от привычной девчачьей, была завешана эскизами и планами; со стола не исчезали иголки и ткань, а шкаф всегда был доверху наполнен всем необходимым для создания одежды. В общем, я с детства бесила родителей своим несоответствием общественным стандартам. В Хонгик меня взяли как раз благодаря этому – для шитья у меня была набита рука. Именно из-за этого меня и стали записывать на всякого рода конкурсы, аргументируя это тем, что нужно хорошо представить университет, и что все конкурсные работы пойдут мне в портфолио. На одном из них мы и познакомились с Минджуном. Если бы я только знала, я бы никогда не стала там участвовать. Если бы только знала, что он разрушит мне жизнь. — Да у тебя талант! - сказал он, когда я забрала первое место, - Что будешь делать, когда закончишь образование? — Планирую открыть ателье, а что? — Да так, просто интересуюсь, кому так повезёт. Слу-ушай, если у тебя однажды появятся ресурсы, набери мне, хорошо? У меня есть связи, с помощью которых ты раскрутишь бизнес. Он дал мне визитку. Я сожгла её после развода. — Зачем? — Мне просто не хочется, чтобы твоё дело загнулось. У тебя, как я уже сказал, талант, и мне не хочется, чтобы его не оценили по достоинству. В общем, увидимся! Я так ему и не позвонила. Он не внушал мне доверия, смотрел на меня так, словно видел не товар, а отличную инвестицию в собственное, а не моё, будущее. Но, безусловно, такое внимание было мне крайне лестно. Когда я закончила образование, я, как и хотела, открыла ателье по госпрограмме для малых бизнесов. Радовалась я ровно пару месяцев, пока меня вновь не нашёл Минджун. — О, Кёнхва-сси! Ты таки открыла ателье! А чего мне не позвонила? Я же ждал! — Прости… Потеряла твою визитку. — Ладно, ничего страшного. Можешь мне кое-что подшить? У меня скоро праздник, ну… ты поняла, короче. — Да, хорошо. Что нужно? Он стал приходить всё чаще и чаще, сначала по поводу, потом – без. Иногда приносил с собой что-нибудь сладкое, чтобы «не дать мне с голоду умереть». Он казался искренним в своей заботе, и я, дура, наивно верила, что он просто в меня влюбился, и что ему от меня нужно только внимание. Да и он сам начинал мне симпатизировать – мужчина постарше так трепетно обо мне волнуется… — А тебе, может, с бумагами помочь? - однажды предложил он, когда я сидела за документами, - Твоё дело – творить, а не ручкой черкать. Давай, у меня есть в этом опыт. Я позволила. У меня просто не было выбора – в бюрократии я полный ноль. Мало ли, вдруг я что-нибудь не так подпишу и всё пойдёт крахом? Легче доверить это дело тому, у кого «есть опыт». К тому же, я была молода и не очень думала головой. Мне хотелось шить, мне хотелось показать себя миру, а не заниматься всей этой нудной бумажной работой. Через месяц моё ателье перестало существовать. Я всё ещё не знаю, что именно тогда пошло не так. Но я точно знаю, что это Минджун что-то сделал с документами. В какой-то момент я просто поняла, что мне нечем покрывать содержание своей студии, и что единственный выход – это закрыть её. Конечно, я могла бы взять кредит, но мне всегда была важна свобода. Я не хотела чувствовать себя в под чьим-то контролем. Откуда же мне было знать, что враг окажется ближе, чем я думала? — Кёнхва, ты… выйдешь за меня? Ты прекрасна. Я полюбил тебя с тех пор, как ты забрала победу на том конкурсе… Ха-ха, я даже забыл его название. Но я не забыл то, насколько ослепительной ты была там, на сцене. Как широко ты улыбалась, когда тебе отдали первое место… Позволь мне видеть эту твою улыбку каждый день… У меня не было денег, у меня не осталось вообще ничего – дома не ждали, мол я плохая; за квартиру стало нечем платить. Было всего два варианта – либо выйти за Минджуна, у которого было всё то, чего не было у меня, либо умереть голодной смертью. Я выбрала первое. Ему ведь это и нужно было – зачем ещё ему было ломать мой бизнес? Я стала Чон Кёнхвой. Мою девичью фамилию, – Чхвэ, – пришлось забыть. Фонарики, зажённые нами на свадьбе, должны были гореть до рассвета. Они сгорели в полночь. Плохо помню свою жизнь до тех пор, пока не родилась Со Ён. Помню только, что сбылся мой главный страх – я стала зависимой, моя автономия была раздавлена. Сейчас даже смешно – всю жизнь я стремилась к независимости, чтобы однажды оказаться отрезанной от всего, что имела. Минджун запер меня дома, повесив роль домохозяйки на меня, а сам стал «заниматься своей карьерой». Но я ведь тоже хотела этого! Почему для того, чтобы взять меня в жёны, ты выбрал такой жестокий путь?! Неужели ты не мог по-другому?! Полагаю, нет. Я никогда не знала его прошлого, он мне его не рассказывал. Может быть, он просто псих, и его следовало бы запереть на пару лет в психушке. Я помню, что от меня все стали требовать ребёнка. Родители упрекали, мол когда у нас уже появятся внуки, ты же вышла замуж; Минджун подгонял, говоря, что ему нужен образ успешного семьянина для роста по работе. Эта чёртова карьера всегда была для него важнее любого человека. Уверена, он бы и мать свою продал, если бы это гарантировало ему успех. Но важнее всего для него было продолжение своего дела. Он не хотел, чтобы его архитектурный талант пропал зря, он хотел, чтобы его ребёнок пошёл следом за ним. Конечно, а на меня какое дело? Я же так, всего лишь инкубатор для его мечты, не больше. И в целом, взрослая женщина без детей в нашем обществе – неполноценная и подозрительная. Мне ещё и говорили, что я эгоистка, раз предпочитаю мечту семье. Но Минджуну такого не говорили никогда, он ведь мужчина. В его социальной природе быть успешным работником. А суть женщины – сидеть дома с детьми. Как же я это ненавижу. Всегда я бежала от этого ради того, чтобы быть втянутой в это без всякой возможности побега. У меня были попытки сопротивления. Я предлагала чуть подождать; говорила, что не готова, что хочу восстановить ателье. Но Минджун всегда слушал только себя, а на других ему было всё равно. Он пригрозил, что если я не рожу ему наследника, он уйдёт, и я останусь ни с чем. Меня даже грозились убить. Как же у тебя смелости хватало так нагло мне врать, что ты любишь меня и всё такое?! Тебе же только ребёнок нужен был и ничего больше! В итоге я сдалась. Родилась Со Ён. Когда я впервые взяла её на руки, я ничего не почувствовала. Не было обещанного «окрыления», свойственного только что родившим матерям. Мои руки держали тёплый, живой комочек, но внутри ничего не дрожало. Я смотрела на её маленькое, сморщенное лицо, и думала, что это – не моя дочь. Она – дочь Минджуна, ведь я никогда её не хотела. А потом я заплакала. Не от счастья, а от леденящего душу ужаса. Потому что в этом крошечном тельце не было моей души, хотя она должна была быть. В ней вообще, как будто, не было ничего моего. И меня пугало, что я ничего к ней не чувствовала. Я ведь должна, все матери уливаются слезами восторга, когда из них выходит ребёнок. Почему я не входила в это большинство? А это уже никого не волновало. Главное, что я родила, а не что я чувствовала после этого. У Минджуна теперь был наследник его архитектурного дела, я выполнила свой долг. Мы дали ей первое попавшееся имя – Со Ён. Чон Со Ён. Самое популярное в Корее имя первым пришло нам в головы, потому ни мне, ни Минджуну не была нужна была юная личность. Ему нужно было вложить свои знания в собственную кровь, нужно было кем-то гордиться. А я просто вынашивала его чадо. И я ненавидела себя за то, что ничего не испытываю к этому существу. Поэтому я и пыталась быть «хорошей матерью» – пыталась заглушить пустоту по отношению к Со Ён внутри. Я носила её на руках, потому что так надо было. Потому что кормить надо, переодевать надо, укачивать надо. И всё детство дочери я делала эти ритуалы механически, как это делают, когда включают музыку, чтобы заглушить мысли. Но они не умолкали ни на секунду. Я знала, что ребёнок не виноват в том, что его не хотели, поэтому и пыталась откупиться заботой и каким-никаким вниманием. Но я не могла быть с ней нежной, ненависть просачивалась даже в самые обычные слова. У меня стали появляться «дела», из-за которых я не могла общаться с дочкой. На самом деле, попросту не хотела. А потом Минджун начал её дрессировать, и мне стало страшно. Страшно, ведь ненависть внутри меня разгоралась только сильнее. Теперь Со Ён становилась ещё больше похожей на своего отца. Видимо, внешности оказалось мало. С возрастом я стала видеть в ней его – как она рисует, как смотрит на людей сквозь, а не на. И это было для меня личным оскорблением. Почему я, так долго мучавшаяся с этой девчонкой, должна молча терпеть, что она становится похожа на человека, которого я ненавижу?! Я пыталась сказать Со Ён, что она не обязана быть архитектором, но всё без толку – она свой выбор сделала. И я возненавидела её ещё больше. Я больше не могла считать её непричастной. Мне словно был необходим виновный в моём несчастье, и выбор пал на собственную дочь. Она, мол, виновата в том, что моя жизнь превратилась в жизнь рабыни. Мои страдания частично окончились, когда я развелась с Минджуном. Меня больше не удерживали, а значит, я смогла бы жить чуть свободнее. Может, даже вновь открыла бы своё ателье. Я даже вернула себе девичью фамилию. Но осталась последняя проблема – Со Ён. Когда она сказала, что, как и отец, поступает в Хонгик, меня прорвало. Я орала на неё, как ненормальная, а всё из-за того, что моё собственное чадо не видело в этом никакой проблемы. Она с детства была такой – как ей скажут, так она и будет делать, словно у неё вообще воли нет. Она убегала от всякого контакта или ответственности, предпочитая сидеть дома в одиночестве и рисовать домики и пейзажи. Но знаешь, Со Ён, я всегда хотела тебе сказать, что если всё, что ты делаешь – бежишь от чего только можно, то никто за тобой не побежит. Никто, кроме тебя, не решит сложности твоей жизни. Так устроен мира – кроме себя ты тут никому не нужна. Но ты свой выбор сделала, ты выбрала бояться и бежать. Я помню, как ты сказала, что «я всё равно никому не нужна, зачем мне что-то делать». Тогда никто не стал тебя утешать. Но ты, Со Ён, просто пользовалась своим призрачным положением в обществе, чтобы закрыться в себе и никогда не сталкиваться со своими собственными демонами. У тебя не было друзей, которые могли бы оценить твои старания, поэтому ты даже не пыталась. Хотя, скорее всего, это Минджун во всём виноват. Это он загасил в тебе всякий импульс, привив тебе свойство быть послушной и исполнять чужие желания. Но, может, я тоже наколотила дров. Уже, впрочем, неважно. Надолго моей злобы не хватило. Как никак, Минджун оставил все деньги, что откладывал на поступление Со Ён, так что пусть идёт, раз так хочет. Там ведь самое лучшее образование, как считал мой бывший муж. Я бы, конечно, хотела, чтобы она стала, как и я, модельером, но нет во мне того, что было в Минджуне. Я не стала её заставлять соответствовать моим ожиданиям. Мои мечты – это только мои мечты, а девочка пусть живёт, как хочет. Ты, Со Ён, не должна была оправдывать ожидания Минджуна, не должна была становиться «идеальной» ради него. Даже если бы ты стала лучшим в мире архитектором, он бы не смог тебя полюбить. Потому что ему не ты была нужна. День, когда Со Ён поступила, стал для двойным триумфом – съехала дочь и, как оказалось, супруженька мой после развода совершил суицид, спрыгнув со спроектированного им же моста. Видно, не смог исполнить своего призвания – стать идеальным творцом и продолжить собственный род. Но я не виновата, что он сам заставил своё дело загнуться от собственной же гордыни. Так что пусть пожинает посеянное на том свете. Со Ён же об этом никто не сказал. Она, наверно, до самой смерти думала, что «папа просто исчез навсегда». Но мне кажется, она тоже была бы рада его смерти. Он ей насолил так же, как и мне, если не больше. Гореть тебе в аду, Минджун. На Со Ён оформили программу по потере кормильца – нам с ней скидывали определённую сумму в месяц на проживание. Когда дочке не хватало, я докидывала ей немного. Потому что так поступают матери, а не потому что мне её жаль. Я думала, что вырастила ребёнка, что может жить самостоятельно, но она постоянно звонила мне и спрашивала, как что делать и как ей вообще быть дальше. Когда меня это достало, я сказала: — Хватит звонить мне, Со Ён-а. Я больше ничего не могу тебе дать. И сбросила трубку. С тех пор она никогда мне не звонила. А потом мне сообщили, что она слегла с каким-то непонятным заболеванием, и я стала с ней сидеть, потому что так поступают хорошие матери. Мне всё равно, чем она там болела. В глубине души я даже надеялась, что та умрёт. Ведь тогда меня ничего не будет сдерживать, и я смогу открыть собственное ателье. Почему я не сделала этого сразу после смерти мужа? Мне не хватало денег на первоначальный взнос. За то время, что я провела, отрезанная от мира, цены на открытие бизнеса достаточно сильно поднялись. Мне пришлось копить на первую плату. И мне хотелось смерти Со Ён, ведь тогда мне бы выплатили компенсацию, благодаря которой я бы и вернула свою мечту. Но батрачить на нескольких работах сразу мне не хотелось – я уже не в том возрасте, да и желание моя значительно потускнело. Работа швеёй теперь была для меня больше символом того, что я отреклась от всего связанного с Минджуном, а не целью жизни. — Вы не хотите к ней подойти? - однажды спросила меня женщина в белом. Это была пятница. В этот день недели я всегда после работы забегала в больницу отсидеть положенное время с Со Ён. Почти всегда я встречалась с этой женщиной, но долго не знала её имени. В этих стенах её, как узнала позже, называли Ким-ссэн. Она – декан факультета, на котором училась Со Ён. Я так и не поняла, зачем эта дамочка всё время к ней приходила. У неё явно есть дела поважнее, какая ей разница, что случится с чужой для неё студенткой? В тот день у Со Ён был то ли осмотр, то ли операция. Короче, нас с этой Ким-ссэн выставили в коридор и сказали ждать. Я присела на стул для ожидания, а декан прислонилась к стеклу и стала внимательно наблюдать за происходящим в палате 468. — Я? - отвечала ей, - Нет, не очень. Она не увидит меня и не услышит. Даже если я подойду посмотреть, мало что поменяется. — Кёнхва, она умирает. Ваша дочь там, возможно, доживает свои последние дни. А вы сидите тут, как будто автобус ждёте! — Я уже давно похоронила Со Ён. То, что лежит на койке в палате – просто тело. Моей дочери больше нет. — Как вы можете так говорить?! Она ваш ребёнок! Вы носили её под сердцем, вы растили её! И теперь говорите, что «давно её похоронили»?! — Я носила её под сердцем, уважаемая, потому что не могла сделать аборт. Потому что меня заставили её родить. Моё тело, моя жизнь или воля никого не волновали. Им нужна была та, кто лежит сейчас в коме, а не я. И растила я её, потому что раз родила – изволь ухаживать. Делала всё, что полагается, дала ей еду, крышу, одежду. Не била и не оскорбляла. Я дала ей столько, сколько могла дать. Но я, знаете ли, никогда не хотела быть матерью! И Со Ён это знала. — Вы… Вы – чудовище! Бессердечная сука! Эгоистка! Вы хоть знаете, как она желала вашей любви? Она всю жизнь ждала, что вы скажете ей, как сильно любите её. А вы даже не соизволили подойти к ней, когда она умирает! — Дамочка, я не могу дать человеку то, чего у меня нет. Я бы любила, если бы только могла. Но я, увы, не могу. И никогда не могла. Слишком поздно поняла, что я, может быть, просто не создана для этого. И вы можете ненавидеть меня за это сколько захотите, от этого ничего не поменяется. — Да ты… ты даже не плачешь! — Я не могу плакать по той, кого никогда не видела настоящей. Со Ён не знала меня, а я не знала её. Я жалею, что она родилась, но не потому что она плохая, а потому что я никогда не могла дать ей то, в чем нуждается каждый ребёнок. И я, сказать по правде, не жалею, что она уходит. Не люблю лгать, Ким-ссэн. И я устала притворяться, девятнадцать лет играла в мать. Она была хорошей девочкой, просто я никогда не могла стать достойным родителем. — Уйдите… - хрипела она, отворачиваясь, - Просто… уйдите отсюда. И я ушла. На следующей неделе Со Ён умерла. От того, что слишком долго пробыла в коме. Так сказали врачи. От такого, оказывается, тоже можно умереть.

☆・・★・・・・・★・・☆

Пока вспоминала своё прошлое, чай в чашке совсем остыл, но я всё равно его выпила. Потому что разница между горячо и холодно только в ощущениях на языке. На самом деле, я даже рада, что всё сложилось именно так. Как бы ужасно это ни звучало. Я рада, что смогла вернуться к настоящей себе, что смогла исполнить свою мечту, и что с прошлым меня больше ничего не связывает. И я узнала, что, оказывается, смерть – это не что-то страшное. В возрасте Со Ён я боялась смерти близких. В моей голове это всегда представало концом света. Оказалось, что она похожа просто на конец – сезона, дня или разговора. Ничего, толком, и не поменялось, я просто перестала оглядываться назад и жить с мыслями, что «мать должна делать то, мать должна делать это». И как бы ни было больно, нужно продолжать идти дальше. У меня есть то, ради чего я буду просыпаться по утрам, и я не намерена от этого отказываться. Осталось дошить то зелёное свадебное платье, а потом возьму новый заказ. И вечером, может, схожу на Мёндон за покупками. Кстати, Со Ён ведь, вроде бы, любила туда ходить… Иногда я задаюсь вопросом, каким бы человек она стала, если бы родилась не у меня? На следующее утро я снова проснулась в пять утра.

☆・・★・・・・・★・・☆

В ту ночь я много думала о своей собственной дочери. О той, что ушла к отцу. О той, что не хотела меня видеть. О той, чьё лицо я не видела так давно, что стала забывать его. Забывать лицо собственного ребёнка. Я закрывала глаза, пытаясь вспомнить, как пахли её волосы, как утренний свет мягко освещал её детские, похожие на мои, черты. Но вместо этого в голову шёл только запах больничной палаты, в которой на моих глазах умерла Со Ён-а. Я не смогла удержать свою кровную дочь. Я не удержала её, потому что выбрала работу. Потому что думала, что ещё успею. И я же не смогла удержать ту, что стала мне вторым ребёнком. Я сдала её в больницу, ведь хотела лучшего для неё же. Я искала для неё лучших врачей, советовалась с ними по поводу её лечения, но ничего не помогло – она попросту умерла. Что было бы с ней, если бы не я со своей странной моралью? Может, она всё ещё была бы жива. Может, она всё ещё заходила бы ко мне на чай между парами. Я помню тот день, когда мы познакомились. Со Ён-а пришла подавать документы на отчисление. Она была таким же напуганным, сжатым комком, каким я сама была когда-то. Я посоветовала ей не торопиться с решением, потому что увидела в ней свою собственную дочь. Потому что не могла оставить её одну, когда сама так облажалась. Я надеялась, что искуплю вину за ошибки прошлого, а не преумножу её. Мы с тобой правда были похожи. И похожие люди должны держаться рядом. Я не смогла удержать тебя. Прости. Надеюсь, я уйду вслед за тобой. Ни работа, ни что-либо ещё больше не спасёт меня от этих мыслей. Я уйду с поста декана, завяжу петлю на шее и откину табуретку. А потом приду к тебе, Со Ён-а. Мне понадобилось слишком много времени на то, чтобы понять, что от меня всем только хуже. И я очень надеюсь, что ты… не слишком по мне скучаешь. Не скучаешь по миру так же, как я по тебе. Без тебя в Хонгик ходить совсем расхотелось. Ты смогла найти свой покой, но я, спустя столько лет скитаний, не приблизилась к нему ни на йоту. В белых птицах, летящих в небе, я всю оставшуюся жизнь буду видеть тебя. Хочется верить, что ты переродишься одной из них – свободной, элегантной и ничем не обременённой. А как бы мне хотелось стать такой же… Будь счастлива там, на небе, Со Ён-а. Хочу верить, что я смогла сделать твою тяжёлую жизнь чуть ярче и легче. Прощай.

☆・・★・・・・・★・・☆

Мир, никогда не знавший ни Персиковых пространств, ни значения Мёндона для одной одинокой души, ни Бога по имени Чон Со Ён, ни кукол по имени Тульсоль, начал свой очередной апрельский день. 05.04.2024. 19 лет назад родилась Пэк Юнсоль. Кто-то, родившийся 21 сентября и некогда живший на Земле, при жизни называл её Кремнем.