висхолдинг
21 марта 2026 г., 23:57
Холодная вода приводит в чувства, возвращает сознание, затерявшееся в темноте. Чимин понимает, что сидит в ванной, его футболка насквозь мокрая, а с волос падают капли, неприятно скатываясь по лицу, перемешиваются со слезами. Дрожащими руками Чимин пытается протереть глаза, но те, от попадания воды, начинают до боли щипаться.
Понимание о том, как Чимин вообще оказался сидящим в ванной под холодной водой, еще и в одежде, приходит сразу же, стоит Юнги зайти в комнату.
— Пришел в себя или продолжим тропический душ? — Юнги стоит напротив, облокотившись на стену, сжимает в руках полотенце и вглядывается в лицо друга. — Чимин? — его голос спокойный, но серьезный. Наверное, он немного волнуется, но еще больше, Пак чувствует, Юнги злится.
— Пришел, всё хорошо, — слова даются тяжелее ожидаемого, и то, шепотом.
— Нихуя не хорошо, — шипит Юнги, снимая с друга футболку, отчего кожа покрывается мурашками, и Чимин понимает, что дрожит, — то ли от холода, то ли от последствий необдуманных решений. — Давай, кутайся в полотенце, Тэ приготовил сухую одежду в комнате.
Чимин кивает, вылезает из ванной, держится за Юнги, когда ноги немного подкашиваются, и заматывается в махровое желтое полотенце. Мину думается, что он сейчас похож на маленького птенчика — весь взъерошенный, желтый, с потерянными глазами, трясущийся, да еще и с таким же количеством ума в голове.
Словно на автопилоте Чимин одевается в теплую толстовку и спортивки, которые действительно лежали на кровати в спальне. Обретя тепло в одежде, Чимин выходит в коридор, даже не замечая вдруг пришедшего порядка вокруг. Может это он успел убраться, может беспорядка и не было, а может был, но лишь в голове Чимина, как и вся жизнь, как весь он — может это всё один огромный сон, и его, Чимина, вообще не существует.
Пак трясет головой, в надежде разогнать мысли, струящиеся бесконечной петлей в собственной голове. Он не готов сейчас думать, тем более рефлексировать.
— Где Тэхен? — все так же сипло спрашивает он, когда Юнги, услышав шарканье, отрывается от мобильного.
— На кухне, готовит что-то. Мы оба пришли к выводу, что ты, скорее всего, ничего не ел.
Чимин оставляет предположение хёна без комментариев, двигается за ним на кухню, где над плитой действительно пархает Тэхен. Тот выглядит по-домашнему, в своих клетчатых пижамных штанах и толстовке Юнги, без капли макияжа и едва ли расчесанными волосами — как будто только проснулся, но при этом, он все равно выглядит немного уставшим. Тогда Чимин оглядывает внешний вид Юнги, и найдя его в таком же типичном для него домашнем луке, сосредоточивает взгляд на часах. Те показывают половину пятого утра.
В тяжело работающем сознании Чимина складывается пазл. Он очнулся в ванной под холодным душем, куча мусорных пакетов в коридоре, которые он заметил, пока шел из комнаты, близкие друзья практически в пижамах ранним утром, он, ничего не соображающий и, самое главное, отсутствие Чонгука дома.
Юнги смотрит на Пака, у которого прямо сейчас шестеренки в голове складываются в один механизм, это видно по его сжавшимся плечам и внешней ауре, ставит перед ним тарелку с бульоном, переданную Тэхеном.
— Сначала поешь, потом будешь вдаваться в самокопание.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Тэ и гладит Чимина по волосам. Он тоже недоволен поступками пака, но понимает, что двух рычащих друзей Чимин сейчас не вывезет.
— Не знаю, — бормочет Чимин, беря прибор в руку. Еда выглядит вкусно, у Тэхена по-другому не может быть, но аппетита нет совершенно. Правда под пристальными взглядами поесть все-таки приходится.
Чимин жует медленно, почти механически, не разбирая вкуса. Бульон уже не горячий — просто тёплый, неприятно обволакивающий язык. Ложка пару раз тихо бьётся о край тарелки, и этот звук кажется слишком громким для кухни в половину пятого утра.
Тишина липнет к коже. Не та, в которой спокойно, а та, в которой хочется что-то сказать, но нечего.
— Ну и? — Юнги срывается первым, коротко, без интонации. — Расскажешь что произошло?
Чимин не отвечает сразу. Смотрит в тарелку, как будто там можно что-то найти, кроме жирных разводов и своего отражения, расплывающегося в них.
— Чимин, — тихо добавляет Тэхён, подсаживаясь ближе. — Мы же не просто так приехали, — пальцы Тэ осторожно ложатся на его запястье. Тёплые. Чимин на секунду замирает, будто проверяет — реально ли.
Юнги усмехается, но без веселья.
— Чонгук среди ночи вваливается к нам, — говорит он, глядя прямо на Чимина. — Без лица вообще. Стоит, молчит, а потом его просто накрывает, — Чимин едва заметно напрягается.
— Ничего не объяснил, — продолжает Юнги. — Ни слова, только… — он машет рукой, будто это невозможно нормально описать. — В итоге мы его еле успокоили, но информации так и не получили.
— Приехали сюда, — сменяет реплику Тэхён, — А ты на полу без сознания лежишь в окружении бутылок кёнигсберга. Юнги пришлось тащить тебя в ванну, чтобы хоть как-то привести в чувство, — он кивает в сторону уборной.
—Так что давай без «всё нормально», — немного с упреком заканчивает Юнги. Слова ложатся тяжело, но без злобы — скорее как факт.
Чимин опускает взгляд. Пальцы сжимаются на ложке.
—Я… — голос выходит хриплым. Он откашливается, но легче не становится. — Я в последнее время… не очень.
—Заметно, — тихо, но уже без резкости говорит Юнги. Тэхён слегка сжимает его запястье, как будто удерживает.
— На работе вчера… — Чимин делает паузу, подбирая слова, но те всё равно не приходят. — Я накосячил, — он усмехается — коротко и пусто.
— Не так, чтобы пиздец, — добавляет, будто оправдывается. — Просто опять не справился.
В голове снова всплывает тот взгляд, спокойный и рразочарованный, в груди неприятно тянет.
— Они ничего особо не сказали, — продолжает Чимин тише. — Но, если честно, лучше бы сказали. Я же все равно знаю, что они все думали.
Тишина на кухне становится плотнее.
— Я пришёл домой, — Чимин делает глоток бульона, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. — А там… — он замирает, ложка остаётся в воздухе. — Чонгук. — имя звучит так, будто он не хотел его произносить. — Он встретил меня, — почти шёпотом. — Как обычно. Обнял, — на секунду Чимин закрывает глаза, будто картинка слишком резкая.
— Цветы принёс, — добавляет он, и голос предательски ломается. — гортензии. — взгляд сам цепляется за стол. В стеклянной банке, явно найденной на скорую руку, стоят те самые — немного поникшие, но всё ещё слишком красивые для этой кухни в половину пятого утра.
Их, наверное, Тэ поставил. Чимин точно не помнит, чтобы вообще к ним прикасался. На секунду в голове всплывает дурацкая мысль — сотни гортензий, и ни одной нормальной причины, почему они всё ещё здесь.
— И меня просто накрыло, — Чимин качает головой, не находя слова. — По полной.
Он ставит ложку обратно в тарелку. Руки начинают дрожать, и держать её становится сложно.
— Я стою и думаю… — говорит он медленно, — Какого хуя он со мной вообще.
Никто не перебивает.
— Я не справляюсь ни с чем, — быстрее, сбиваясь. — На работе — хуйня, в голове — хуйня… я даже сказать нормально не могу, что мне плохо.
Он коротко смеётся, звучит неправильно. — А он стоит с этими цветами, — пауза. — И я подумал, что я его просто тяну вниз, — тишина. — Что ему будет лучше без меня.
Юнги резко выдыхает через нос, но молчит.
— И я, — Чимин сжимает глаза. — Сказал, что нам надо расстаться.
Это «расстаться» будто зависает в воздухе.
Оно не падает, не разбивается, не исчезает — просто остаётся между ними, тяжёлое, чужое, как будто сказанное кем-то другим.
Даже часы на стене, кажется, тикают тише.
Юнги не отвечает сразу. Смотрит на Чимина долго, пристально, как будто пытается понять, шутка это или нет. Но в этом взгляде нет ни раздражения, ни привычной резкости — только что-то более тяжёлое.
— Ты серьёзно сейчас? — голос у него тише обычного, от этого — хуже.
Чимин не поднимает взгляд. Пальцы всё ещё сжимают ложку, хотя есть он давно перестал. Металл неприятно давит в ладонь, но отпустить почему-то не получается.
— Ты за него решил? — добавляет Юнги уже жёстче. — Или просто удобно стало? — слова режут, но Чимин даже не дёргается. Как будто уже ожидал.
— Юнги, — тихо тянет Тэхён.
Он не останавливает — скорее пытается удержать баланс, чтобы это не превратилось во что-то, из чего Чимин уже точно не выберется.
— Что «Юнги»? — юноша коротко усмехается, но без веселья. — Он, блять, сидит и говорит, что “ему будет лучше”, как будто Чонгук его об этом просил.
На секунду в кухне становится слишком тесно.
Чимин сглатывает. В горле сухо, несмотря на бульон, воду, всё, что он уже пытался в себя запихнуть.
— Я не… — он запинается. — Я просто…
Слова не складываются, как будто их и не было никогда. Только обрывки, которые не держатся вместе.
Юнги смотрит на него ещё секунду, потом чуть отводит взгляд в сторону, будто собираясь с мыслями.
— Он не выглядел как человек, которому «стало бы лучше», — тихо говорит он.
Чимин впервые за всё время поднимает взгляд.
— Он… плакал? — вопрос выходит почти шёпотом. Юнги на секунду задерживает дыхание.
— Да. — коротко и без попытки смягчить.
Внутри что-то неприятно сжимается, скручивается, как будто кто-то резко провернул что-то живое. Чимин опускает голову, проводит ладонью по лицу, медленно, будто стирает остатки сна или надеется, что вместе с этим исчезнет и всё остальное.
— Блять… — выдох получается почти беззвучным.
Тэхён кладёт руку ему на плечо — осторожно, но уверенно, давая понять, что он здесь. Чимин на секунду замирает под этим касанием.
— Ты не должен решать за него, что ему лучше, — говорит Тэ мягко. — Ты можешь только сказать, как есть, — слова звучат просто. Даже слишком просто для того, насколько это сложно на самом деле.
Чимин качает головой медленно, почти незаметно.
— Я не умею, — и в этой фразе нет ни защиты, ни попытки оправдаться, только факт.
Юнги шумно выдыхает, откидываясь на спинку стула, будто на секунду сдаётся.
Потом тянется к телефону, лежащему рядом. Экран загорается резким светом, режет глаза. Несколько секунд он просто смотрит на него, не двигаясь. Палец зависает над экраном, будто решение ещё не принято до конца. Потом он всё-таки печатает, быстро, коротко, без лишнего.
Чимин не спрашивает, кому, это и так понятно.
Тишина снова возвращается, но теперь она другая — натянутая, как струна.
Уведомление приходит почти сразу. Короткий звук режет тишину сильнее, чем должен. Чимин едва заметно вздрагивает, пальцы на коленях сжимаются сами по себе.
Юнги не спешит открывать сообщение, несколько секунд просто смотрит на экран, как будто заранее знает — ничего нормального там не будет. Свет от телефона бьёт в глаза, слишком яркий для этой кухни и этого часа. Он всё-таки проводит пальцем по экрану.
Чонгук:
Вы меня заперли? серьёзно?
Юнги тихо хмыкает, почти беззвучно, уголок губ дёргается, но это не похоже на улыбку. Пальцы быстро двигаются по экрану.
Юнги:
А надо было оставить открытым?
Чимин смотрит не на экран — на руки Юнги, на свет, отражающийся в стекле, на стол, на край тарелки, куда угодно, лишь бы не наткнуться взглядом на имя. Чонгук: Я не ребёнок Юнги фыркает, проводит большим пальцем по экрану, как будто стирает раздражение вместе с этим движением.Юнги:
Вёл бы себя как взрослый — не закрывали бы
Сообщение прочитано почти мгновенно, экран гаснет, потом снова загорается. Чимин чувствует, как внутри начинает неприятно тянуть — где-то под рёбрами, глухо, как будто что-то зажато и не может разжаться. Юнги уже собирается убрать телефон, отложить его в сторону, как будто разговор на этом закончен, когда экран снова вспыхивает. Чонгук: Он как? В кухне становится слишком тихо, даже звук холодильника где-то сзади кажется лишним. Чимин не двигается, только плечи чуть заметно напрягаются, будто его задело физически. Юнги бросает на него быстрый взгляд, словно проверяя — выдержит или нет, потом возвращается к экрану.Юнги:
Живой
Юнги чуть щурится, наблюдая за этим, но ничего не пишет. Чимин невольно следит за этим тоже. За этим дурацким «печатает…», которое появляется и пропадает, как будто сам Чонгук не может решить, имеет ли он вообще право что-то спрашивать. Чонгук: Он что-нибудь сказал? Вопрос остаётся на экране дольше, чем нужно. Не потому, что его не прочитали — наоборот, слишком быстро. Чимин чувствует его почти физически, как будто тот был адресован не Юнги, а прямо ему, просто передан через чужие руки, через этот холодный свет экрана. Пальцы на коленях сжимаются сами по себе. Юнги не отвечает сразу, переводит взгляд на Чимина, задерживается на нём чуть дольше обычного, будто даёт шанс — сказать самому, взять это на себя, не прятаться за чужими словами. Чимин молчит, а в кухне становится теснее. Тишина давит сильнее, чем до этого, как будто теперь у неё есть конкретная причина. Юнги выдыхает через нос, коротко, почти раздражённо, и снова смотрит в экран.Юнги:
Сказал
Чонгук: Что? Коротко и слишком прямо, так, что Юнги зависает. Палец нависает над экраном, не двигается, будто любое слово сейчас окажется неправильным, недостаточным или, наоборот, слишком лишним. Он снова смотрит на Чимина. Как будто пытается прочитать по лицу то, что тот так и не сказал вслух. — Хочешь сам? — тихо, почти вполголоса. Вопрос звучит спокойно, но внутри отзывается тяжело. Сказать самому — значит признать. Не через Юнги. Не через сообщения. Напрямую. Чимин замирает, на секунду перестаёт даже дышать. В голове — пусто. Ни одной нормальной мысли, только глухой шум, поэтому он медленно качает головой. — Не сейчас, — почти шёпотом, слова едва слышны, но их достаточно. Юнги кивает, возвращаясь к телефону.Юнги:
Хуйню сказал
Чимин всё-таки поднимает взгляд — на экран, и в ту же секунду жалеет. Чонгук: Понял Где-то внутри неприятно холодеет, медленно, как будто это ощущение сначала появляется где-то глубже, а потом постепенно поднимается вверх, цепляясь за рёбра, за дыхание, за мысли, которые и так толком не складываются. Чимин на секунду задерживает дыхание, сам не понимая зачем, и тут же сбивается, делая короткий, неровный вдох. И в этот же момент, в другой квартире Чонгук стоит посреди комнаты, не двигаясь, с телефоном в руке, слишком долго смотрит в потухший экран, будто тот всё ещё может что-то сказать. Пальцы всё ещё сжимают телефон, хватка чуть сильнее, чем нужно, будто если отпустить — что-то окончательно исчезнет. В его голове — пусто, как будто кто-то выдернул всё лишнее, оставив только глухой, ровный фон, от которого начинает давить на виски. «понял». Слово застревает где-то внутри, не раскладывается ни на смысл, ни на эмоцию. Просто висит, как и всё остальное. Чонгук медленно выдыхает, проводит ладонью по лицу, задерживается пальцами у глаз, будто пытается собраться или хотя бы понять, что именно он сейчас чувствует. Не получается. В квартире слишком тихо. Он делает шаг к двери, движение выходит автоматически — без мысли, без решения, как будто тело само выбирает направление, пока голова не работает. Рука ложится на холодную ручку входной двери, поворот и ничего. Металл тихо скрипит под пальцами, но щёлчка всё равно нет. Несколько секунд он просто стоит, глядя на дверь, как будто она должна что-то объяснить, дать какую-то реакцию, которой не происходит. Чонгук коротко усмехается, без звука, больше выдыхая, чем смеясь. — Ахуенно, — почти шёпотом, больше в себя, чем в пространство. Язык скользит по пересохшим губам, оставляя неприятное ощущение. Он проверяет ещё раз — вдруг откроется, если попробовать иначе, но безуспешно. Чонгук делает шаг назад, проводит рукой по затылку, цепляется пальцами за волосы, и тут же отпускает. В груди неприятно давит, что-то между — вязкое, тянущее, не дающее нормально вдохнуть. Он разворачивается, проходит по комнате, не особо замечая, куда идёт — просто двигается, чтобы не стоять на месте. Воздух кажется тяжёлым, будто его недостаточно, хотя окно закрыто всего лишь на защёлку. — Проветриться, — тихо повторяет Чонгук, уже почти без интонации. Он останавливается у окна. На секунду просто стоит, не сразу решаясь поднять взгляд, будто даже это требует какого-то усилия, которого сейчас нет. Стекло отражает его слабо — только силуэт, размытый, не до конца настоящий, и от этого становится ещё страннее, как будто он смотрит на кого-то другого, случайно оказавшегося здесь. Он всё-таки наклоняется вперёд, упирается лбом в холодную поверхность, закрывает глаза. Прохлада чувствуется сразу, резко контрастирует с тем, что творится внутри, и на пару секунд действительно становится легче — достаточно, чтобы хотя бы сделать нормальный вдох. Чонгук выдыхает медленно, почти бесшумно, чувствуя, как дыхание всё равно сбивается, как будто лёгкие работают отдельно от него. В голове всё ещё крутится одно и то же. Без формы, без чёткого смысла — просто обрывки, которые не складываются в нормальную мысль, но не исчезают. Чонгук чуть сильнее прижимается лбом к стеклу, будто пытается удержать себя в этом положении, не дать мыслям разогнаться дальше, но они всё равно идут сами по себе. Если это правда, если это не просто очередной срыв, не слова, сказанные на эмоциях, а что-то, что Чимин действительно решил… В груди неприятно сжимается. Чонгук сжимает пальцы свободной руки в кулак, почти не замечая этого, только по ощущению давления в ладони понимая, что держит слишком сильно. Он столько раз уже это проходил — не буквально это, но что-то рядом, похожее, с тем же оттенком, тем же страхом под кожей. Когда Чимин замыкается, когда делает вид, что всё нормально, когда начинает отталкивать, потому что так проще, чем объяснять. И каждый раз Чонгук оставался. Потому что слишком хорошо знал, что за этим стоит, и как быстро всё может стать хуже, если отпустить. Он медленно открывает глаза, смотрит в стекло, в размытое отражение, и на секунду задерживается, будто пытается там что-то найти — ответ, объяснение, хоть какую-то точку, за которую можно зацепиться. Но находит только себя — уставшего, с потухшим взглядом, с тем самым выражением, которое он сам не любит и старается не замечать. Чонгук выдыхает, проводит ладонью по лицу, задерживаясь на секунду дольше у глаз. Он ведь правда старался. Это не мысль, не оправдание — скорее факт, который просто есть. Он не лез, когда видел, что не надо, не давил, когда Чимин закрывался. Оставался рядом, даже когда тот делал шаг назад. И всё равно, судя по всему, этого оказалось недостаточно. Чонгук на секунду прикрывает глаза снова, чуть сжимает челюсть. Может, нужно было говорить больше, или, наоборот, раньше остановиться. Сделать что-то по-другому, заметить раньше, не дать дойти до этого. Мысль скользит и уходит, не давая зацепиться — слишком много «если», но ни одного ответа. Остаётся единственное, — если Чимин правда этого хочет, он не будет держать. Чонгук медленно отстраняется от стекла, оставаясь стоять рядом, не отходя далеко, как будто это единственное место, где сейчас можно хотя бы дышать чуть легче. И всё равно, где-то глубже, под этим решением, под этой попыткой быть «правильным», остаётся другое, более простое и честное: он бы сделал что угодно, вообще что угодно, лишь бы Чимин не уходил. Мысль остаётся где-то внутри, не оформляясь до конца, но и не исчезая, как будто за неё можно было бы зацепиться, если бы было за что. Чонгук медленно проводит большим пальцем по краю телефона, не включая экран, просто чувствуя под пальцами холодное стекло, как будто это может хоть как-то вернуть его в реальность. И почему-то именно сейчас, совершенно не к месту, всплывает другое, произошедшее гораздо раньше. Чимин тогда уже почти пришёл в себя, достаточно, чтобы снова смеяться, чтобы говорить громче и иногда забываться. Чонгук помнит, как это выглядело до. Помнит, как Чимин сидел напротив, слушая очередное сообщение, и пытался сделать вид, что всё нормально, хотя пальцы уже начинали дрожать. Помнит, как тот оправдывался за чужие слова, как будто это имело хоть какой-то смысл. Как возвращался к тому человеку снова и снова, каждый раз чуть более разбитым, и как однажды просто перестал говорить об этом вообще. Вот это было самым страшным. Чонгук тогда не лез, молча сидел рядом, иногда слишком близко, иногда чуть дальше, когда видел, что нужно пространство, но никогда не уходил. Через время стало легче. Не сразу, конечно, постепенно, почти незаметно. Чимин начал снова поднимать взгляд, начал первым писать, смеяться так, как раньше — не вымученно, а по-настоящему. И в какой-то из этих моментов Чонгук поймал себя на том, что просто смотрит. Это было странное чувство — тихое, почти незаметное, но от него невозможно было избавиться. Как будто что-то сдвинулось внутри, и назад уже не вернётся. Если бы его тогда спросили, что такое красота, он бы, наверное, не смог ответить нормально, не нашёл бы слов, отшутился бы или перевёл тему, как обычно. Но сейчас ответ приходит просто и несомненно: если бы у Чонгука спросили, что для него красота, он бы ответил, что это глаза Чимина. Особенно в те моменты, когда он забывается, смотрит прямо, без защиты, без попытки спрятаться, без этого вечного «всё нормально». Чонгук сглатывает, переводит взгляд в сторону, как будто даже сейчас не может удержать это воспоминание до конца. Потому что слишком хорошо знает, как легко это исчезает и как быстро всё может снова скатиться обратно. И, думает, ужасаясь, что видимо, в этот раз он не удержал. Эта мысль остаётся висеть, не находя продолжения, как будто дальше её просто нет смысла разворачивать. Чонгук снова опирается лбом о стекло, закрывает глаза, позволяя тишине накрыть его полностью, без сопротивления. Телефон в руке больше не загорается, а за окном начинает светать.…
Следующие несколько дней проходят странно — как-то мимо, одним сплошным куском времени, у которого нет ни формы, ни вкуса, ни нормальных границ. Чимин сначала даже пытается различать утро и вечер, рабочие часы и то время, когда он уже дома, но очень скоро всё смешивается в один длинный, мутный коридор, по которому он просто идёт, почти не оглядываясь и не особенно понимая, куда именно. Кажется, если остановиться хоть ненадолго, всё то, что он так старательно отталкивает от себя, навалится разом и уже не даст сделать ни шага. Поэтому он не останавливается. Он встаёт по утрам — если это вообще можно назвать утром, учитывая, что сон в последние дни больше похож на короткие провалы в темноту, чем на что-то настоящее, — умывается холодной водой, долго смотрит на своё отражение и почти сразу отводит взгляд, потому что оно раздражает. В нём слишком хорошо видно всё то, что хотелось бы не замечать: осунувшееся лицо, потускневшие глаза, вечно поджатые губы, будто он всё это время сдерживает что-то, что уже давно просится наружу. На работу он собирается на автомате, будто тело давно выучило этот маршрут лучше него самого: одежда, ключи, телефон, пачка сигарет, наспех открытая банка энергетика, который он выпивает слишком быстро, почти не чувствуя вкуса, только лёгкое жжение на языке и холод металла о пальцы. Ему не нравится этот вкус. Не нравился с самого начала. Слишком химозный, слишком сладкий, слишком липкий, как будто кто-то специально придумал жидкость, после которой во рту остаётся привкус усталости. Но энергетики быстро становятся привычкой — такой, которую просто в какой-то момент перестают замечать. Сначала одна банка, потому что ночь опять не дала нормально уснуть. Потом ещё одна, ближе к обеду, когда веки начинают тяжело опускаться, а мысли — растекаться, как вода по столу. Потом третья, потому что домой возвращаться страшнее уставшим, чем бодрым. Чимин сам себе не признаётся, что боится спать. Точнее, почти не признаётся. Формально он каждый раз находит более удобное объяснение: нужно закончить дела, не хочется просыпаться разбитым, от сна всё равно толку ноль. Но правда лежит глубже и зудит где-то под кожей, мешая даже тогда, когда он делает вид, что не чувствует её. Спать страшно, потому что во сне не получается контролировать мысли. Потому что именно ночью они становятся громче, тяжелее и настойчивее. Потому что кошмары в такие периоды всегда приходят слишком быстро, а уходят далеко не сразу. И ещё потому, что где-то в нём, несмотря на всю нелепость этой идеи, продолжает жить глупая надежда: вдруг Чонгук вернётся именно тогда, когда Чимин будет спать, а он этого даже не увидит, не услышит, не успеет открыть дверь, не успеет сказать хоть что-нибудь правильное. Это настолько бессмысленно, что хочется рассмеяться. Но даже улыбнуться не выходит. Квартира без Чонгука очень быстро начинает ощущаться не просто пустой, а как будто вывернутой наизнанку. Всё на своих местах и в то же время не там. Кружки в шкафу стоят ровно так же, как стояли раньше, футболки лежат в шкафу, плед всё ещё свисает с подлокотника дивана, а на кухне по утрам всё так же бьёт в окно сероватый свет — но в этом больше нет ничего домашнего. Будто кто-то вынул из квартиры звук, температуру, привычный ритм, и осталась только оболочка, в которой Чимин зачем-то продолжает жить. Иногда он, вернувшись с работы, по привычке поднимает взгляд на дверь, будто всерьёз ожидает, что с кухни сейчас донесётся голос Чонгука, или тот выйдет в коридор в домашней футболке, с растрёпанными волосами, сонный, тёплый, настоящий. Каждый раз ничего не происходит. И это «ничего» с каждым днём бьёт всё точнее. На работе легче не становится. Там, по крайней мере, приходится делать вид, что ты включён в жизнь, что способен слушать, отвечать, соображать, вовремя кивать и не выпадать из реальности прямо посреди разговора. Но именно это и выматывает сильнее всего. Чимин ловит себя на том, что по нескольку раз перечитывает одни и те же строчки, смотрит на экран и не понимает, что именно видит, приносит кофе, забывает про него, вспоминает через час, когда тот уже давно остыл. Голоса коллег иногда долетают как будто издалека, через воду, и от этого становится почти физически неприятно — слишком много шума, слишком много людей, слишком много необходимости быть собранным, когда внутри всё продолжает расползаться. Ему кажется, все замечают. Все видят, как он тормозит, как дольше обычного подбирает слова, как взгляд иногда просто замирает в одной точке. Возможно, никто ничего не думает. Возможно, всем плевать. Но Чимин уже давно научился додумывать за других худшее, и эта привычка оказывается куда живучее здравого смысла. Дома он курит чаще, чем раньше. Выходит на балкон или просто открывает окно на кухне, стряхивает пепел в старую банку и смотрит в темноту так, будто там может найтись что-то, что объяснит ему самого себя. Сигаретный дым сначала неприятно дерёт горло, потом просто становится ещё одной частью вечера, как шипение энергетика при открытии банки, как скрип стула, когда он садится за стол, как ночная тишина, которую уже невозможно назвать спокойной. Иногда он даже не замечает, когда именно закуривает очередную — просто в какой-то момент обнаруживает между пальцев сигарету почти у фильтра, догорающую быстрее, чем он успевает сделать пару затяжек. С руками становится хуже. Не катастрофически, но достаточно, чтобы самому замечать слишком часто. Чимин цепляется за всё подряд: за острый край банки, за дверную ручку, за молнию на куртке, за угол стола, будто тело нарочно ищет любой способ ощутить себя хоть как-то внятнее. Пару раз слишком сильно проводит ногтями по коже, сам не замечая, пока не выступают тонкие красные полосы. Иногда сдирает заусенцы почти до крови, иногда слишком резко дёргает кольцо на банке, и металл режет палец. Боли в этом почти нет, или она такая мелкая, что не заслуживает отдельного внимания. Скорее короткое, острое подтверждение, что он всё ещё здесь, всё ещё чувствует хоть что-то, кроме бесконечной усталости и пустого гула в голове. Пластыри постепенно скапливаются на кухонном столе, на тумбочке, в карманах куртки. Чимин замечает это только на третий или четвёртый день и почему-то думает, что это смешно. Улыбнуться все еще не выходит. В какой-то момент он понимает, что всё это время думает об одном и том же, просто под разными углами. Сначала ему действительно казалось, что он поступил правильно. Именно правильно, в том искажённом смысле, который часто появляется у него в самые тёмные периоды. Ему казалось, что если он сам скажет это первым, если сам разорвёт, сам оттолкнёт, сам решит за двоих, то так будет легче. Чонгуку. Себе он в этих мыслях вообще не оставлял никакого места. Только Чонгуку, которого нужно было как будто бы спасти от самого Чимина. От его срывов, недосказанности, постоянного внутреннего шума, от тех дней, когда даже простое «как ты?» звучит как что-то слишком большое и невыносимое. Тогда это казалось логичным, почти благородным, если быть совсем нечестным с самим собой. Потом эта уверенность начинает крошиться. Медленно, очень по-Чиминовски, когда одна-единственная мысль сначала только царапает изнутри, а потом уже не даёт нормально сидеть, курить, работать, открывать очередную банку и делать вид, что всё под контролем. Без Чонгука хуже. И дело даже не в том, что квартира опустела или никто больше не встречает его вечером у двери. Хуже в каком-то более глубоком, более тихом смысле — как будто вместе с Чонгуком из его жизни ушла последняя точка, в которой всё ещё было хоть немного тепла, устойчивости, что-то похожее на дом. Чимин ловит себя на том, что автоматически тянется к телефону, чтобы написать ему какую-нибудь мелочь, вообще неважную, вроде «ты видел, что сегодня снег опять с дождём?» или «у нас закончился рис», и только потом вспоминает, что писать вроде как некуда. Точнее, есть куда, просто нельзя. Или страшно. Или стыдно настолько, что оба этих слова уже давно перепутались. Он не знает, в какой именно момент мысль «так будет лучше» окончательно проигрывает мысли «я сделал только хуже». Возможно, это растягивается на всё это время — от сигареты к сигарете, от чашки холодного кофе к новой банке энергетика, от бессонной ночи к ещё одной. Но однажды вечером, сидя на кухне в том же месте, где недавно сидели Юнги и Тэхён, Чимин вдруг очень ясно понимает одну простую, почти обидную вещь: он не хотел уходить. Не хотел терять Чонгука, не хотел заканчивать их, не хотел никакого развода. Он хотел только, чтобы боль внутри на секунду стала тише, и выбрал для этого самое неправильное из возможного. От этого понимания не становится легче. Наоборот, внутри всё неприятно стягивает, как будто правда, до которой он наконец дотронулся, оказывается острее, чем любые его прежние догадки. Чимин опускает взгляд в пустую кружку, которую уже минут десять крутит в руках, и чувствует, как горло медленно сжимается. Без Чонгука плохо. Тупо, глухо, по-настоящему. И, что хуже всего, этой правдой уже не получится прикрыться чем-то умным вроде «я сделал это ради него». Он ставит кружку на стол чуть аккуратнее, чем нужно, будто боится услышать слишком резкий звук, и долго смотрит в одну точку, собирая мысли, которые всё равно расползаются. Поговорить кажется чем-то одновременно невозможным и единственно правильным. Страшно настолько, что проще было бы снова спрятаться, снова сделать вид, что уже поздно, что нечего исправлять, что он сам всё решил ещё тогда, с гортензиями, с чужими руками на своих плечах и словами, сказанными от отчаяния. Но где-то глубже, под страхом, под стыдом, под всем этим бесконечным самокопанием, впервые за последние дни появляется что-то другое — не уверенность даже, а очень хрупкое, почти болезненное желание хотя бы попробовать. Чимин сидит, уставившись в кружку, медленно проводит пальцем по краю, снова и снова, будто проверяет, не изменится ли что-то, если повторить это движение ещё раз. В квартире тихо. Не так, как было в первые дни — там тишина была глухая, давящая, почти физическая. Сейчас тишина скорее пустая, и в этой пустоте любой звук слышится слишком отчётливо. Где-то в коридоре щёлкает замок, и Чимин резко поднимает голову. На секунду внутри всё сжимается, так резко и неожиданно, что он даже не успевает это осознать до конца. Глупая, слишком быстрая мысль проскальзывает сама собой: Чонгук. И тут же рушится. Шаги — спокойные, знакомые, без той паузы, без нерешительности, с которой тот обычно заходил домой. Чимин медленно выдыхает, опуская взгляд. Через несколько секунд в проёме появляется Тэхён. Так, будто он уже привык заходить не спрашивая, потому что по-другому сейчас нельзя. Признаться, он выглядит уставшим. Это не бросается в глаза сразу, но заметно, если смотреть чуть дольше: в том, как он держит плечи, как проводит рукой по волосам, как на секунду прикрывает глаза, прежде чем полностью войти в кухню. Чимин знает, что это не первый раз за эти дни, и, скорее всего, не последний. Тэхён останавливается в дверях, на секунду оглядывает кухню, затем переводит взгляд на Чимина. — Опять не спал? — Голос спокойный, без упрёка, но в нём слышится усталое понимание. — Ты как будто спрашиваешь, — Чимин слабо усмехается, не поднимая глаз. — Я как будто надеюсь, что однажды ответ будет другим, — тихо отвечает Тэ, проходя внутрь и опираясь рукой о стол. Чимин снова проводит пальцем по кружке, потом резко останавливается, как будто это движение начинает раздражать даже его самого. — Тэ, — тихо. — М? — Наверное… — он на секунду жмурится, собирая мысль, — Наверное, правда надо поговорить. — Слова выходят неровно, будто их вытаскивают из него по частям. Тэхен только чуть меняется в лице, его взгляд становится внимательнее. — Я, кажется, забыл, — продолжает он тише, — что без него ещё хуже. — Он говорит это спокойно, без надрыва, и от этого внутри неприятно тянет сильнее. Тэ медленно кивает, не перебивая. — Но я не понимаю… — Чимин хмурится, поднимая взгляд, — Если это правда так… — он запинается, проводит ладонью по лицу. — Тогда почему он согласился? Чимин поднимает взгляд, будто сам не ожидал, что сформулирует это вслух, и какое-то время просто смотрит на Тэ, пытаясь понять, как это вообще звучит со стороны. — Я понимаю, что это я сказал, — продолжает он уже тише, но гораздо ровнее, — Я правда понимаю, как это выглядело, и что он не обязан был меня останавливать или переубеждать, но… — он делает паузу, проводит ладонью по лицу, будто собирается с мыслями, и в этот раз не останавливается на полуслове. — Но мне всё равно странно, — добавляет он, — потому что это же Чонгук. Фраза звучит просто, но за ней явно больше, чем он пока сказал. Чимин на секунду отворачивается, смотрит в сторону окна, будто легче говорить не в лицо. — Мы с ним слишком давно знакомы, чтобы он просто принял это как есть, — он запинается, подбирая формулировку. — Он всегда был рядом, — добавляет Чимин уже спокойнее, медленно выстраивая мысль. — Не только сейчас. Чимин на секунду задерживает дыхание, как будто решает, стоит ли продолжать, и всё-таки говорит дальше: — Ты же помнишь, каким я был тогда. Он не уточняет, но этого и не нужно. — После тех отношений, — произносит он чуть тише, но уже без попытки обойти это стороной. — Когда я вообще не понимал, что со мной происходит и почему я каждый раз возвращаюсь туда, где мне было плохо. Слова звучат ровно, но под ними чувствуется напряжение. — Он это всё видел, — продолжает Чимин, не отрывая взгляда от стола. — Не один раз, не со стороны, а рядом, постоянно, когда я оправдывал чужие слова, когда делал вид, что всё нормально, когда сам себя убеждал, что это не так уж и важно. Он делает короткую паузу, проводит пальцами по краю кружки, но на этот раз не прячется за этим движением. — И он не уходил, — добавляет он. — Не потому, что не мог, а потому что не хотел. Чимин медленно поднимает взгляд. — Он просто оставался рядом, даже когда я сам отталкивал, даже когда срывался, даже когда это выглядело так, будто мне вообще никто не нужен. — Слова теперь идут легче, как будто, начав, он уже не может остановиться. — И когда мне стало лучше, — продолжает он, — он всё равно никуда не делся. Чимин на секунду усмехается, но в этом нет ни капли веселья. — И я тогда даже не думал о нём так, — добавляет он. — Потому что не считал себя человеком, с которым вообще можно строить что-то нормальное. — Слова звучат спокойно, но от этого только тяжелее. — Тем более с ним. А потом в какой-то момент всё просто… стало очевидным, — добавляет Чимин, уже тише. — Что я без него не могу. Он на секунду закрывает глаза, будто эта мысль до сих пор даётся с трудом. — И сейчас я сижу и говорю, что ему будет лучше без меня, — он коротко выдыхает, — Хотя я сам знаю, что это не так, — пауза. — Я просто… — он снова проводит рукой по лицу, — Я запутался в том, где правда, а где то, что мне кажется. — Он не соглашался, — спокойно говорит Тэхён. Чимин поднимает голову чуть резче, чем хотел. — В смысле? — В том, что ты сказал — он услышал, — Тэхён пожимает плечами, опираясь рукой о стол. — Это не одно и то же. Слова ложатся ровно и без нажима, от того доходят быстрее. Чимин смотрит на него дольше, чем обычно, как будто пытается развернуть эту мысль у себя в голове и проверить, сходится ли она с тем, что он чувствовал. — Он не из тех, кто будет держать, если думает, что его не хотят, — добавляет Тэхён тише. — Особенно если это говоришь ты. Внутри неприятно тянет, складываясь воедино. Чимин опускает взгляд, медленно кивает, будто признаёт это не только словами, но и чем-то внутри. — Я не хотел, чтобы он… — он замолкает, потому что понимает, что именно он сделал, и как это выглядело. — Я просто думал, что делаю правильно, — тише. — Ты думал, что делаешь лучше для него, — спокойно уточняет Тэхён. — Да. — И решил это за него, — Тэхен говорит не с обвинением, просто констатируя факт. — Да, — Чимин слабо выдыхает, опуская плечи. Он медленно выпрямляется, будто только сейчас позволяет себе это сделать, и поднимает взгляд. — Если я правда делаю ему хуже… — начинает он осторожно, подбирая слова, как будто идёт по тонкому льду, — Тогда, наверное, мы не должны… Он не договаривает, но смысл и так понятен. — Но, если нет, — добавляет спустя секунду, — Я не хочу больше делать вид, что всё нормально, — он делает короткий вдох. — Я не умею, — честно. — Но я попробую. Тэхён смотрит на него ещё секунду, затем кивает. — Тогда начни с этого. — С чего? — С разговора, — и слова друга сейчас кажутся Чимину единственным выходом.…
У Юнги и Тэхёна в квартире всегда было спокойно, так, как бывает в местах, где всё давно выстроено и не требует лишних движений, где никто не повышает голос без причины, не хлопает дверями и не оставляет за собой хаос просто потому, что так получилось. Чонгук это замечает почти сразу, в первую же ночь, когда оказывается здесь, и в какой-то момент понимает, что именно это спокойствие сейчас единственное, что не даёт ему окончательно рассыпаться. Он остаётся у них сначала на одну ночь, потом ещё на одну, и где именно проходит граница, после которой это перестаёт быть «временно», он уже не отслеживает, потому что дни начинают перетекать друг в друга слишком плавно, без чётких переходов, без ощущения, что что-то действительно меняется. Юнги лишних вопросов не задает. Он в целом вообще почти ничего не спрашивает, только иногда коротко уточняет, ел ли Чонгук, или молча ставит перед ним тарелку, если видит, что тот снова завис где-то между мыслью и её отсутствием, и этого оказывается достаточно, потому что сейчас любые разговоры, которые требуют больше, чем одно-два слова, ощущаются слишком тяжёлыми. Тэхён ведёт себя по-другому, но не противоречит этому — он тоже не лезет, не пытается вытянуть из него что-то силой, просто находится рядом, иногда садится напротив, иногда бросает что-то нейтральное, не обязывающее к ответу, иногда просто проходит мимо, легко касаясь плеча, будто проверяет, здесь он или нет. Между ними двоими всё происходит так естественно, что Чонгук сначала даже не обращает внимания, а потом вдруг ловит себя на мысли, что именно за счёт этого ему чуть легче дышать, потому что на него не давят, не требуют, не пытаются срочно «починить». И всё равно он понимает, что это не просто так. Как Юнги и Тэхён не оставляют его одного, так же где-то параллельно они следят за Чимином, и от этой мысли внутри появляется странное ощущение — как будто они оба сейчас живут в разных местах, но всё равно остаются связаны через этих двоих, через эти тихие визиты, через короткие взгляды, через невысказанное «как он там». Чонгук не спрашивает напрямую, и ему не говорят. Но он всё равно знает, что Чимин, скорее всего, так же не спит, так же застревает в своих мыслях, так же делает вид, что всё под контролем, когда это уже давно не так. Дни проходят тихо и ровно, но внутри не становится легче — скорее наоборот, потому что теперь у него есть время думать, а думать он не перестаёт ни на минуту, просто мысли становятся более вязкими, тянущимися, как будто он прокручивает одно и то же снова и снова, пытаясь найти в этом хоть какую-то точку, за которую можно зацепиться. Он вспоминает последние недели, разговоры, интонации, паузы, которые тогда не казались чем-то значимым, а теперь вдруг начинают складываться в слишком понятную картину, от которой становится неприятно. То, как Чимин чаще замолкал на полуслове, как говорил «всё нормально» быстрее, чем нужно, как отводил взгляд, будто боялся, что его прочитают слишком легко, и Чонгук понимает, что видел это, знал это, но всё равно оставил так, как есть, потому что привык не давить, не лезть, не заставлять говорить, если тот не готов. И сейчас это «не лезть» ощущается двояко — как правильное решение тогда и как возможная ошибка сейчас, потому что, может быть, нужно было не отступать, а наоборот, сказать что-то раньше, остановить, не дать дойти до той точки, в которой всё это оказалось. Он не думает о том, что Чимин хотел сделать ему больно — это даже не приходит в голову, потому что слишком очевидно, что всё было наоборот, и именно это усложняет всё ещё сильнее, потому что с чужой злостью или равнодушием справляться проще, чем с попыткой «сделать лучше», которая оборачивается вот этим. Чонгук сидит на диване, опирается локтями на колени, какое-то время просто смотрит в одну точку, не двигаясь, и в этой неподвижности мысли продолжают идти сами по себе, без его участия, постепенно приходя к тому, от чего он всё это время пытался уйти. Он понимает, что придётся вернуться. В какой-то момент — точно, потому что так нельзя оставить, потому что у них есть дом, вещи, жизнь, которая не исчезает из-за одного разговора, даже если этот разговор был слишком сильным, чтобы его игнорировать. И потому что, если быть честным до конца, он уже почти готов к тому, что этот разговор будет последним. Эта мысль ложится внутри тихо, ровно, как что-то, к чему он постепенно привыкал все эти дни, и от этого становится только тяжелее, потому что спокойствие в таких вещах ощущается хуже любой паники. Если Чимин правда этого хочет, он не будет держать, не будет уговаривать или заставлять остаться, потому что слишком хорошо знает, каково это, когда тебя удерживают там, где тебе плохо. Чонгук медленно выдыхает, откидывается назад, закрывает глаза, чувствуя, как усталость накрывает сильнее, чем раньше, и где-то под этим всем остаётся простая, почти детская мысль, от которой он так и не может избавиться — он бы сделал что угодно, чтобы это не заканчивалось так. Телефон лежит рядом, и он долго не трогает его, как будто заранее знает, что там ничего не будет, но в какой-то момент всё равно переворачивает, почти автоматически, не ожидая ничего конкретного. Экран загорается чуть ярче, чем нужно, и Чонгук на секунду щурится, но не столько из-за света, сколько из-за того, как резко это происходит — как будто его выдёргивают из состояния, в котором он уже почти привык находиться последние дни. Имя появляется слишком просто, и за этим именем сейчас стоит гораздо больше, чем просто сообщение. Чимин. Чонгук не открывает его сразу, хотя понимает, что всё равно это сделает; пальцы замирают над экраном, кажется, ему нужно несколько лишних секунд, чтобы собраться, чтобы хотя бы примерно представить, что он может там увидеть, и что это будет значить. (Чонгук на самом деле знает, что никакой подготовки ему не хватит). Чимин: Ты можешь со мной поговорить? Пожалуйста. Сообщение короткое, и Чонгук ловит себя на том, что перечитывает его ещё раз, медленно, словно там может появиться что-то ещё, какое-то уточнение или продолжение, которое расставит всё по местам. Но ничего не меняется — только те же слова, та же просьба, сказанная без лишних деталей, без попытки объяснить или оправдаться. В груди неприятно сжимается; это ощущение глубже, тише, как будто оно стало частью общего фона, который просто немного меняет форму. Чонгук выдыхает, опуская взгляд на экран, и машинально проводит большим пальцем по краю телефона, пытаясь занять руки, чтобы не дать мыслям разогнаться слишком быстро. Слово «поговорить» цепляется сильнее всего, потому что за ним сейчас может быть всё что угодно — и точка, и попытка, и что-то между, к чему он не знает, как готовиться. Ещё совсем недавно, какие-то жалкие минуты назад он почти смирился с тем, что вернётся и просто закончит всё так, как, вероятно, хотел Чимин — спокойно и без лишних слов. И теперь эта мысль снова сдвигается, потому что одно короткое сообщение вдруг делает всё менее определённым. Чонгук открывает глаза и снова смотрит в экран. Это Чимин, его Чимин, ради которого он что угодно сделает, и, если он просит поговорить, значит, этот разговор всё равно состоится, независимо от того, чем он может закончится. Пальцы наконец двигаются, печатая односложный ответ.Чонгук:
Могу
Он не отправляет сразу следующую мысль, задерживает взгляд на экране, словно проверяя, достаточно ли этого, или стоит добавить что-то ещё, но слова не приходят мгновенно, и это промедление само по себе многое говорит о его состоянии. Спустя пару секунд он всё-таки пишет снова: Чонгук: Где?…
Это место он узнаёт сразу, ещё до того, как поднимается выше, туда, где деревья редеют и открывается вид на город, ибо даже дорога к нему слишком знакомая, слишком выученная телом за всё то время, когда они приходили сюда лишь потому что не хотелось оставаться среди людей. Парк внизу живёт своей обычной жизнью — где-то проходят люди, слышатся голоса, редкий смех, скрип гравия под ногами, но чем выше, тем тише становится, как будто этот подъём отрезает всё лишнее, оставляя только ветер, редкие звуки листвы и далёкий шум города, который здесь уже не кажется таким громким. Беседка стоит почти на самом верху, чуть в стороне от основной дорожки, так, что её можно не заметить, если не знать, куда идти, и именно поэтому она когда-то стала «их» — как-то сама собой, после пары случайных раз, когда они поднялись сюда и поняли, что здесь можно просто сидеть и молчать, и это молчание не будет давить. Чонгук останавливается на секунду, не заходя внутрь, задерживается чуть ниже, там, где открывается первый кусок вида на город, и огни уже начинают загораться один за другим, медленно, как будто кто-то включает их вручную. Он помнит, как они были здесь впервые. Один из тех вечеров, когда Чимин был слишком тихим, и Чонгук не стал спрашивать, а просто предложил пройтись, увести его куда-то, где можно не отвечать. Они тогда тоже поднимались медленно, без особых разговоров, и Чимин всё время шёл чуть впереди, как будто не хотел, чтобы на него смотрели слишком долго, и только когда они дошли до верха и сели на скамейку, он наконец выдохнул, почти незаметно, но это не укрылось от внимания Чонгука. Сначала между ними была тишина, потом какие-то обрывки фраз, потом Чимин всё-таки сказал чуть больше, чем обычно, достаточно, чтобы стало понятно, как сильно ему тогда было плохо. И Чонгук помнит момент после — когда тот замолчал, уставившись куда-то вперёд, и на секунду стало непонятно, что делать дальше, ведь это была та граница, за которой любое лишнее движение могло всё испортить. Чимин тогда повернулся сам. Резко, будто передумал отступать, посмотрел на него слишком прямо, без привычной защиты, и поцеловал — неловко, немного торопливо, словно сам не до конца верил, что делает это. И в этом поцелуе было больше сомнения, чем уверенности. Чонгук это почувствовал, но не отстранился. Он выдыхает, проводит рукой по затылку, пытаясь стряхнуть воспоминание, но оно не уходит, лишь становясь чётче. Сейчас он стоит в том же месте, с тем же видом на город, только всё внутри ощущается иначе. И от этого контраста становится тяжелее. Чонгук делает шаг вперёд, заходя в беседку, и только тогда замечает, что он здесь не один. Чимин сидит на скамейке внутри беседки, чуть сдвинувшись в сторону, словно изначально оставлял место, сам не до конца понимая, для кого именно, и на секунду кажется, что он даже не двигается, что это просто часть этого места, такая же привычная, как деревянные перила или холодный металл опоры под рукой. Когда их взгляды встречаются, внутри что-то сдвигается слишком резко, и Чонгук почти физически ощущает этот момент —расстояние между ними меняет саму форму пространства, делая его теснее, плотнее и насыщеннее. Чимин выглядит хуже, чем он ожидал — слишком много всего, что Чонгук замечает сразу: усталость под глазами, более резкие скулы, движения чуть медленнее, чем обычно, и взгляд, который который показывает слишком много того, что тот не в силах произнести вслух. Ветер проходит сквозь беседку, цепляется за волосы, за одежду, за слова, которые скоро будут обронены. — Привет, — тихо говорит Чонгук первым. Чимин едва заметно кивает, думая, что этого достаточно, чтобы ответить, однако через секунду всё-таки добавляет: — Привет, — голос звучит ровно, но чуть тише обычного. Пауза растягивается, остаётся между ними как что-то, что нужно прожить, а не заполнить чем-то случайным. Чонгук делает шаг внутрь, затем ещё один, и в итоге останавливается рядом со скамейкой, не садясь сразу, а на секунду опираясь рукой о деревянную спинку. — Ты хотел поговорить, — говорит он, не как вопрос, а скорее как мягкое напоминание, давая Чимину возможность начать, но не заставляя его делать это резко. Чимин медленно выдыхает, опуская взгляд, проводит пальцами по краю скамейки, по старым царапинам на дереве, цепляется за что-то физическое, чтобы удержаться в моменте. — Да, — отвечает он спустя секунду, — хотел. Он замолкает, и на короткий момент кажется, что всё снова уйдёт в привычное «я не знаю, как сказать», но этого не происходит, потому что он сам останавливает себя раньше. Вместо этого он достаёт телефон, чуть медленнее, чем нужно, и какое-то время просто держит его в руках, не включая экран, собираясь с мыслями. — Я… — он делает паузу, но на этот раз не обрывается, — Я правда не умею это нормально объяснять словами, и каждый раз, когда пытаюсь, получается либо слишком мало, либо совсем не то, что я имею в виду, поэтому… Он всё-таки включает экран, открывает галерею и добавляет уже тише: — Поэтому, наверное, будет проще показать. Чонгук не перебивает, чуть меняясь в лице, его взгляд становится внимательнее, и этого достаточно, чтобы Чимин продолжил. Он пролистывает фотографии медленно и не спеша. Первая, на которой он останавливается, кажется слишком обычной для того, чтобы что-то объяснять: кухня, утренний свет, стол, на котором стоят две кружки, и Чонгук, стоящий спиной, что-то готовящий, с чуть растрёпанными волосами и футболкой, которую он носил дома чаще всего. Чимин на секунду задерживает палец на экране, и только потом поворачивает телефон к нему. — Это был день, когда мне было очень плохо, — говорит он уже ровнее, — не в каком-то абстрактном смысле, а вот прям… когда ничего не хочется, ни вставать, ни есть, ни вообще делать вид, что ты человек. — Он делает короткую паузу, но не замолкает. — Я тогда лежал и думал, что опять скатываюсь туда же, — продолжает он, — и что это снова начнётся по кругу, и я просто не вывезу. Взгляд на секунду уходит в сторону, но голос остаётся стабильным. — А ты просто встал и сделал завтрак, — добавляет он, — без разговоров, без того, чтобы заставлять меня что-то объяснять, просто поставил передо мной еду и сидел рядом, пока я ел, как будто это вообще самое обычное дело. Он слегка качает головой. — И мне стало легче, — тише, но уже без сомнения. Чимин не убирает телефон, а сразу перелистывает дальше. Следующая фотография — вечерняя улица, немного смазанная, с огнями, которые растягиваются в длинные полосы, и они вдвоём где-то сбоку кадра. — Здесь тоже был день, когда я думал, что не справлюсь, — говорит он, и на этот раз в голосе слышится чуть больше усталости, — не так сильно, как тогда, но всё равно… Он на секунду замолкает, затем продолжает уже более связно: — У меня в голове было слишком много всего, и я даже не понимал, что именно меня так давит, просто хотелось исчезнуть из этого всего хотя бы на пару часов. Он проводит пальцем по экрану. — И ты тогда просто вышел со мной, — добавляет он, — ничего не спрашивал, не пытался разложить это на причины, просто шёл рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы я хотя бы не остался с этим один. Следующая фотография появляется почти сразу. Она темнее — вечер, почти ночь, и свет от фонаря падает так, что видно только часть лица, остальное уходит в тень. — Я её даже не помнил сначала, — говорит Чимин, — но когда нашёл, понял, что это как раз тот момент, когда я впервые за долгое время нормально выдохнул. — Он чуть сжимает телефон. — Потому что рядом был ты, и мне не нужно было притворяться, что я в порядке. Он наконец опускает телефон чуть ниже, но не убирает его совсем, будто все еще держась за эту форму разговора. — Я не умею просить о помощи, — говорит он уже прямо, без попытки смягчить, — мне каждый раз кажется, что я не имею на это права, и что если мне плохо, то это моя проблема, с которой я должен справляться сам, а не втягивать в это кого-то ещё. Он делает паузу, но на этот раз не уходит от мысли. — И в какой-то момент я начал думать, что делаю тебе только хуже, — продолжает он, — что ты из-за меня живёшь в этом же состоянии, что тебе приходится подстраиваться, терпеть, быть рядом тогда, когда, возможно, тебе самому не легче. И мне стало казаться, что если я это остановлю, если сам скажу… — он запинается, но договаривает, — то так будет правильно. Ветер снова проходит через беседку, и на секунду слова теряются в этом движении воздуха, однако Чимин не останавливается. — Что тебе будет легче без меня, — добавляет он уже тише, — что без всех моих срывов, этих состояний, когда я сам не понимаю, что со мной происходит, тебе станет проще. Он опускает взгляд на телефон, затем снова поднимает его на Чонгука. — Поэтому я и сказал это тогда, — продолжает он, — потому что был уверен, что так я хотя бы не буду делать тебе хуже. Но я ошибся, — говорит он уже спокойнее. — Потому что… — Он на секунду замолкает, будто проверяет, сможет ли сказать это без того, чтобы снова уйти в сторону, — потому что без тебя мне не лучше. Слова остаются между ними, не исчезая сразу, и в этой короткой паузе слышно только ветер и далёкий шум города, который отсюда кажется почти нереальным. Чимин опускает взгляд, на секунду сжимает телефон в руках, а затем, будто решившись окончательно, убирает его и достаёт из кармана что-то другое. Блокнот. Не новый — наоборот, слегка помятый, с загнутыми углами, с обложкой, на которой уже есть следы от пальцев, от времени, от того, что его часто держали в руках. Чонгук смотрит на него внимательнее, чуть хмурится, как будто пытается понять, когда именно он появился и почему он раньше его не видел. Чимин какое-то время просто держит его, не открывая, проводит пальцем по краю. — Я начал писать, — говорит он снова тихо, но уже без той сбивчивости, что была в начале, — не для кого-то, просто чтобы не держать всё это только в голове. Он делает паузу, затем добавляет: — Ты не обязан это читать. Фраза звучит спокойно, но в ней слишком много осторожности, будто он заранее готовится к тому, что Чонгук может отказаться. Сам Чонгук смотрит на блокнот, потом на самого Чимина, и в этом взгляде появляется что-то более тяжёлое, чем раньше —слишком сильное включение. — Покажи, — говорит он наконец, тихо. Чимин кивает, открывает блокнот где-то ближе к середине, и поворачивает его к Чонгуку, все еще придерживая край пальцами. Почерк неровный, местами слишком сжатый, местами наоборот растянутый, словно в разные дни у него не было одинакового состояния даже на уровне того, как он пишет.«…сегодня снова не чувствовал себя нормально.
меня будто просто нет, я где-то сбоку, а не внутри своей жизни.
не хотел вставать, не хотел есть, вообще ничего не хотел.
но Чонгук сделал завтрак и заставил меня хотя бы попробовать.
и я съел, от этого почему-то стало легче.
достаточно, чтобы не развалиться окончательно...»
Чонгук читает медленно, не перескакивая, пропуская каждое слово через себя, и выражение его лица постепенно меняется. Чимин перелистывает страницу.«…сегодня опять накрыло.
не понимаю, почему именно сегодня, вроде ничего не произошло, но внутри как будто слишком много всего сразу.
я не сказал ему.
потому что он и так много делает, и я не хочу, чтобы он тянул ещё и это.
но он всё равно заметил, и не стал спрашивать, а просто сел рядом...»
Чонгук не поднимает взгляд, продолжая читать. Чимин перелистывает ещё одну страницу.«…иногда думаю, что ему со мной тяжело.
что он остаётся со мной только потому, что он не может иначе.
и от этого мне так плохо, я не хочу быть для него обязанностью.
но я не знаю, как это исправить...»
Чимин на секунду задерживает руку, затем переворачивает ещё одну страницу.«…мне больно от мысли, что я могу испортить ему жизнь.
он заслуживает чего-то спокойного, нормального, без всех этих скачков и состояний, которые я сам не контролирую.
думаю, если я сам это остановлю, ему будет легче.
мне от этого не станет лучше, но это, наверное, не важно.»
Чимин перелистывает последнюю страницу, и пальцы на секунду сжимаются сильнее.«…сегодня я сказал ему, что нам, наверное, нужно расстаться.
я не хочу этого, я не уверен, но это кажется логичным. ему будет проще и лучше без меня.
это может быть неправильно по ощущениям, но логично по голове.
мне больно, но если это значит, что ему станет лучше, значит так и должно быть.»
Чимин закрывает блокнот, держит в руках, глубоко внутри сомневаясь, что правильно сделал, показав это. Чонгук долго не говорит ничего. Он отводит взгляд, проводит рукой по лицу, задерживается на секунду дольше у глаз, пытаясь собрать себя обратно, и только потом снова смотрит на Чимина. — Ты правда думаешь, что мне без тебя лучше? — спрашивает он тихо. — Я думал, что… — начинает Чимин, но Чонгук качает головой, не давая ему закончить. — Нет, подожди, — говорит он уже чуть ровнее, но всё ещё шепотом, — не “ты думал”, — пауза. — ты правда в это веришь? Чимин не отвечает сразу. Теперь, когда это сказано вслух, это звучит иначе. Чонгук делает шаг ближе, сокращая расстояние. — Мне не лучше без тебя, — говорит он спокойно, но в голосе чувствуется уверенность, — и никогда не было. Слова остаются в воздухе, и после них Чонгук не отводит взгляд, не давая себе возможность отступить или смягчить сказанное, даже если внутри уже поднимается всё то, что он обычно привык держать под контролем. — Ты правда думаешь, что я оставался с тобой, потому что мне было тяжело, но я просто не мог уйти, — начинает он, — что это было что-то вроде обязанности, из которой я не знал, как выбраться? Он чуть качает головой, как будто сам не может принять эту мысль до конца. — Я знал, что тебе плохо, не всё и не всегда сразу, но я видел это достаточно, чтобы понимать, что с тобой происходит что-то, с чем ты сам не справляешься, и именно поэтому я оставался рядом, потому что для меня это не было чем-то, от чего нужно спасаться. Он на секунду опускает взгляд, затем снова поднимает его, и в этом движении видно, что он тоже проживает это заново, прямо сейчас. — Да, мне было тяжело иногда, я не буду делать вид, что это было легко или что я всегда понимал, что делать, потому что это не так, но это не то же самое, что «мне плохо с тобой», — продолжает он уже уверенно, — мне было тяжело смотреть, как тебе плохо, и понимать, что я не могу просто взять и убрать это, не могу решить это за тебя или сделать так, чтобы у тебя в один момент всё стало нормально. Он коротко выдыхает, как будто именно эта часть даётся ему тяжелее всего. — И знаешь, что было самым сложным, — добавляет он совсем еле слышно, — не сами эти состояния, а моменты, когда ты делал вид, что всё нормально, потому что я всё видел, но если ты сам не говорил, я не мог влезть в это, не мог вытянуть из тебя то, что ты не готов был сказать, и из-за этого всё время оставалось ощущение, что я где-то рядом, но не до конца там, где нужно. Он делает небольшой шаг ближе, почти незаметный. — Я постоянно боялся ошибиться, — говорит он уже более прямо, — сказать что-то не так, надавить, когда тебе нужно пространство, или наоборот, отступить, когда тебе нужно было, чтобы я остался ближе, и я не всегда понимал, где проходит эта граница, потому что ты сам её не обозначал, а я не хотел угадывать ценой того, что тебе станет хуже. — Но я всё равно старался, — добавляет он тише, но без колебания, — старался быть рядом так, как мог, потому что для меня это было важно. И когда ты сказал это, — он чуть замедляется, возвращаясь к этому моменту в памяти, и вздрагивая, — про развод, я не воспринял это как что-то, с чем можно спорить или что нужно сразу исправлять, потому что это было сказано не на пустом месте, и я понял, что ты в этот момент правда так думаешь, даже если это не вся правда целиком. Он проводит рукой по затылку, затем опускает её, сжимая пальцы. — Я не согласился с этим, но я услышал тебя, — говорит он уже спокойнее, но твёрже, — и, если ты говоришь, что тебе со мной плохо, что тебе будет легче без меня, я не буду держать тебя в этом. Мне всё равно, и я не хочу тебя отпускать, но я хорошо понимаю, что значит оставаться там, где тебе хуже, просто потому что кто-то не может тебя отпустить. Он на секунду отводит взгляд, затем снова возвращает его к Чимину. Чонгук выдыхает медленно, мысль, которую он хочет озвучить до сих пор не укладывается до конца. — Я уже готовился к тому, что вернусь и мы просто нормально всё закончим, без криков, без лишних слов, потому что уже мне казалось, что так будет правильно, — продолжает он, — потому что подумал, что это единственный вариант, в котором тебе станет легче. Чимин смотрит на него, не отводя взгляда, и в этом взгляде больше нет той прежней закрытости, за которой он обычно прятался, когда ему было слишком сложно говорить, наоборот — он будто впервые за всё это время позволяет себе оставаться здесь полностью, без попытки сгладить или упростить происходящее. Он медленно выдыхает, и вместе с этим выдохом выходит всё то напряжение, которое он держал в себе последние дни. Чимин делает небольшой шаг вперёд, сокращая расстояние между ними почти до минимума. Движение получается осторожным, но не нерешительным — скорее проверяющим, как будто он сам не до конца уверен, можно ли уже (еще?) так, не станет ли это слишком резким после всего, что между ними было сказано. Чонгук остаётся на месте, позволяя этому расстоянию исчезнуть, и в этом простом, почти незаметном действии уже есть ответ на часть того, что они так долго пытались объяснить словами. Чимин на секунду задерживает взгляд на его лице, словно проверяя, правда ли это, или он просто хочет, чтобы это было правдой, а потом, не делая из этого чего-то большого, осторожно касается его руки. Сначала кончиками пальцев, почти неощутимо, давая возможность в любой момент отстраниться, если это окажется лишним. Но Чонгук только чуть сжимает пальцы в ответ, не отстраняясь и не отталкивая. Чимин тихо выдыхает, почти незаметно, и в нём меньше напряжения, и больше какого-то непривычного спокойствия, которое пока ещё кажется хрупким, но уже настоящим. — Помнишь, как мы сюда в первый раз пришли? — спрашивает он спустя пару секунд, и голос звучит уже совсем мягко. Чонгук едва заметно усмехается, опуская взгляд на их руки, а затем снова поднимая его. — Ты тогда вообще ничего не говорил почти всю дорогу, — отвечает он, и в голосе появляется лёгкая теплая интонация, — я уже начал думать, что зря тебя сюда тащу, потому что ты выглядел так, будто хочешь развернуться и уйти обратно в любой момент. Чимин тихо хмыкает, слегка качая головой. — Я не хотел уходить, — говорит он, — я просто… не знал, как быть рядом и не выглядеть при этом максимально странно, — в его голосе впервые за всё это время появляется едва заметная лёгкость. — Ты и выглядел странно, — спокойно отвечает Чонгук, и уголок его губ чуть приподнимается. Чимин поднимает на него взгляд, и на секунду в этом взгляде появляется что-то живое, почти привычное. Он на секунду задумывается, затем добавляет: — Я тогда вообще не планировал… — он запинается, — ну, то, что произошло потом. Чонгук тихо усмехается, и в этом звуке нет насмешки, только тёплое узнавание. — Это было заметно, — отвечает он, — ты выглядел так, будто сам не понимаешь, что делаешь. — я и не понимал, — говорит он честно, — просто в какой-то момент понял, что если сейчас ничего не сделаю, то потом уже не смогу. Чонгук на секунду смотрит на него внимательнее, затем медленно поднимает свободную руку и осторожно касается его щеки. Сейчас его одолевает неописуемое чувство теплоты, нежности и счастья, и Чонгук понимает, что не в силах устоять. Поцелуй получается тихим, коротким, без спешки, становясь подтверждением того, что они всё ещё здесь, что между ними это не исчезло. Чонгук не углубляет его, но и не отстраняется сразу, задерживается на секунду дольше, чем нужно, и когда они всё-таки расходятся, расстояние между ними уже не возвращается к прежнему. — Юнги, кстати, очень злился, — говорит он вдруг, как будто эта мысль всплывает сама собой, — когда узнал, в каком я состоянии. Чонгук тихо усмехается. — Он и на меня злился, — отвечает он, — сказал, что если я ещё раз буду сидеть и делать вид, что всё под контролем, он меня выпрет из квартиры. Чимин коротко смеётся, впервые за всё это время по-настоящему. — И Тэхен меня примерно так же… — он качает головой, — заходил без стука и делал вид, что это вообще нормально. — Для него это нормально, — пожимает плечами Чонгук. — Спасибо, что поверил в меня и пришел, — говорит Чимин, сильнее сжимая чужую руку. Чонгук смотрит на него, и в его взгляде читается огромное количество любви. — Как бы я, по-твоему, мог поступить иначе, — отвечает он спокойно. Слова звучат без нажима, почти буднично, но именно из-за этого в них оказывается больше веса, чем было бы в любой громкой клятве, и Чимин в эту секунду просто смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Ветер снова проходит через беседку, касается щёк, и город внизу шумит своей далёкой, чужой жизнью, которая сейчас почему-то кажется неважной, будто всё, что действительно имеет значение, сжалось до этой беседки, до их рук, до слов, которые наконец были сказаны до конца. Чимин опускает взгляд на их пальцы, всё ещё переплетённые неловко, и медленно проводит большим пальцем по костяшке Чонгука, не столько осознанно, сколько машинально, потому что ему всё ещё нужно подтверждение, что это реально. — Я не хочу, чтобы всё снова вернулось к тому, как было, — говорит он спустя какое-то время молчания. Он делает паузу, явно собираясь с продолжением, и на этот раз не прячется за телефон, за фотографии, за блокнот, потому что всё самое важное он уже вытащил наружу, и теперь остаётся только не свернуть в сторону снова. — Не в том смысле, что между нами было что-то плохое, — продолжает он медленно, — а в том, что я опять делал вид, что справляюсь, когда уже давно не справлялся, и в какой-то момент сам начал верить, что если мне тяжело, то это автоматически делает тяжело и тебе, а значит, правильнее будет просто решить всё за двоих. Он усмехается слабо, почти беззвучно, и в этой усмешке слишком много усталости от самого себя. — Это вообще не похоже на что-то нормальное, когда говоришь вслух, — добавляет он, качнув головой, — но у меня в тот момент это звучало как единственная логичная мысль, и от этого, если честно, сейчас ещё страшнее, потому что я понимаю, насколько далеко успел зайти в своей голове, прежде чем вообще что-то сказал. Чонгук слушает молча, не перебивая, и именно это молчание сейчас ощущается правильным. — Я не хочу снова доводить до этого, — говорит Чимин, поднимая взгляд, — и я не хочу, чтобы всё держалось только на том, что ты каждый раз будешь меня угадывать, вытаскивать, оставаться рядом и надеяться, что этого хватит, потому что я знаю, — этого не должно хватать только тебе одному, — договаривает он наконец. — И я не хочу снова делать из тебя человека, который должен выдерживать всё, что я сам даже назвать нормально не могу. Чимин делает вдох глубже, чем до этого, будто именно к этим словам он всё это время и шёл, и на выдохе произносит то, что, кажется, окончательно меняет тон всего разговора: — Я хочу обратиться к врачу. Фраза звучит просто, почти спокойно, однако в ней чувствуется усилие, с которым она далась. Это признание того, что он больше не хочет оставаться с ней один на один и делать вид, что сможет переждать, перетерпеть, пережить всё это молча. Чонгук смотрит на Чимина долго, внимательно, будто он сам надеялся услышать это, но не хотел подталкивать слишком явно, чтобы это решение не стало ещё одной вещью, принятой под чужим давлением. — Не потому, что со мной что-то «не так» и меня срочно надо чинить, — продолжает Чимин, чувствуя необходимость договорить мысль до конца и не оставить в ней ничего неловкого, — а потому что я правда больше не вывожу это сам, и если я снова попробую просто переждать, сделать вид, что оно само как-нибудь уляжется, то, скорее всего, всё просто придёт в эту же точку ещё раз. Он на секунду сжимает губы, затем всё же добавляет: — И я не хочу даже думать о том, что бы пройти через нечто подобное снова, не хочу больше тебя так пугать. — Ты меня не только напугал, — говорит он спустя паузу, и в голосе его слышны усталость и честность. — Мне, наверное, впервые за долгое время стало по-настоящему страшно из-за того, что я вообще не понимаю, где я теперь в этом всём, и могу ли я хоть как-то до тебя дотянуться. — и я тоже, наверное, должен был сказать раньше, что не справляюсь идеально, — продолжает он уже медленнее, будто и сам только сейчас позволяет себе эту мысль. — Потому что я всё время пытался быть для тебя тем, на кого можно опереться, и в какой-то момент сам решил, что если начну говорить про собственный страх или про то, что я не понимаю, как сделать правильно, то это только добавит тебе ещё одну проблему. Чимин смотрит на него внимательнее, и в этом взгляде только чистое понимание того, что они оба делали примерно одно и то же, просто с разных сторон. — То есть мы оба решили помолчать, чтобы «не сделать хуже», — говорит он тихо, глупо посмеиваясь. Чонгук коротко выдыхает, и уголок его губ всё-таки дёргается. — Звучит как туше, когда так формулируешь, — отвечает он. — Очень, — соглашается Чимин. Они оба тихо смеются, в этой безопасной трещине ужаса и напряжения, которые держали их обоих последние несколько дней, недель, месяцев. — Юнги нас убьёт, если узнает, сколько времени мы оба просто сидели и страдали, вместо того чтобы нормально поговорить, — говорит Чимин, касаясь слегка растрепанных из-за ветра чонгуковых волос. — Юнги хотел убить меня уже на второй день, когда я в третий раз сказал, что у меня всё под контролем, — отвечает Чонгук, подставляясь ближе к касанию. — По-моему, он тогда очень серьёзно думал, не забрать ли у меня телефон и не привязать ли к дивану, чтобы я перестал хотя бы делать вид, что собираюсь «нормально всё решить». — Тэ, кстати, не сильно лучше, — говорит Чимин, всё ещё улыбаясь, путаясь пальцами сквозь локоны. — Каждый раз, когда он приходил, я твердил ему одно и то же, и, если бы я ещё хоть раз сказал, что просто устал и всё нормально, он, кажется, начал бы варить мне суп каждый день назло. — Звучит как очень реалистичная угроза, — хмыкает Чонгук. — В стиле Тэхена. Чимин медленно придвигается ближе, почти бездумно опирается лбом о его плечо, и это движение выходит таким естественным, будто тело само вспоминает то, что голова всё это время боялась себе разрешить. Чонгук не говорит ничего, только поворачивает голову и легко касается губами его волос, совсем коротко, почти невесомо, но в этой нежности оказывается столько накопившегося чувства, что у Чимина внутри всё болезненно сжимается и тут же так же медленно отпускает. Они стоят так какое-то время, не пытаясь срочно перевести всё в слова, и город внизу всё так же живёт своей жизнью, ветер всё так же проходит сквозь беседку, а вечер постепенно темнеет ещё сильнее. — Поехали домой? — спрашивает Чонгук. Чимин поднимает голову, смотрит на него несколько секунд, и в этом взгляде всё ещё есть остаток усталости, тревоги и той осторожности, которая никуда не денется за один вечер, но поверх этого появляется главное — готовность. — Да, — говорит он наконец, и это маленькое слово звучит как начало чего-то, что им ещё только предстоит прожить правильно. — Поехали домой. Они спускаются вниз по дороге, не расцепляя рук, идут шаг в шаг, то и дело оглядываясь по сторонам, вспоминая былые прожитые моменты, звонко посмеиваясь с каждого. Впереди у них всё ещё слишком много сложного — разговоры, врачи, необходимость заново учиться говорить вовремя, — но впервые за долгое время это не кажется чем-то, через что каждому придётся проходить отдельно. И, возможно, именно в этом и есть самая тихая, самая настоящая форма счастья, на которую они оба в эту минуту оказываются способны: в обещании, что они больше не собираются исчезать друг от друга именно в моменты, когда больнее всего. Они идут медленно, не торопясь, и Чимин, сквозь улыбку, ловит себя на том, что впервые за долгое время не пытается заглушить собственные мысли чем-то внешним. И в этом странном, непривычном спокойствии у него вдруг появляется почти абсурдная мысль, от которой раньше было бы только хуже, а сейчас она почему-то складывается иначе. Теперь Чимин точно знает, из чего он состоит. Из бессонных ночей, в которые он не даёт себе закрыть глаза, из дешёвых сигарет, купленных на углу, из сладкого, холодного вкуса энергетиков, которые только делают вид, что помогают держаться, из нескольких глупых, неаккуратных ран, которые он сам же потом и заклеивает, из мыслей, которые иногда заходят слишком далеко и остаются там дольше, чем должны. И из любви. Слишком большой, иногда пугающей, иногда неуправляемой любви к Чонгуку, которая раньше казалась чем-то, что может его же и уничтожить, если он не остановится вовремя. Он выдыхает, сильнее прижимаясь к любимому. Впервые за долгое время мысли не звучит как приговор, они просто есть.И, возможно, впервые они не про то, от чего он умрёт, а про то, с чем он всё-таки попробует жить.
