April Fool's Day

      Теплые прямоугольники света мерцали на постельном белье. Шторы двигались ритмично, подчиняясь ветру. За окном гудели волны, а где-то внизу, на кухне, гремел Женя. Он как обычно колдовал у плиты, совсем не прилагая усилий. Рецептов он не знал, пропорции — всегда на глаз, а соль — конечно, по вкусу. Хоть особняк и выглядел гигантским — как внутри, так и снаружи, — все звуки отскакивали от высоких потолков, толстых стен, намытых полов и попадали в любой, даже самый темный, угол.       Тэкджу перевернулся на другую сторону, где обычно сопел Женя. Теперь спина принимала солнечные лучи. От подушки пахло табаком и кожей. Он лениво приоткрыл глаза, почти сразу же сомкнув их снова. Совсем сонный, Тэкджу все же зажмурился, а затем распахнул веки. Довольно быстрый способ проснуться, не считая счет до сотни. Он растянулся по всей кровати, кувыркнувшись в ней несколько раз, — простыни сбились, одеяло утекло на пол.       Из коридора потянуло слабоватым запахом. Что-то сладко-химозное влетело и ударило прямо в нос. Внутри защекотало, а за дверью раздались шаги. «Что может пахнуть так?» — проплыло у Тэкджу в голове. Он почти открыл рот, чтобы спросить, но замер. Из-за двери, как обычно, игриво вылезла макушка, за ней обозначился и сам Женя. Женя ли? Лицо Тэкджу застыло в немом ужасе. Свет точно падал на волосы. Он мог бы списать это на тень, свое сонное состояние или что-либо еще. Но солнце, в лучах которого купалась платина волос, падало на тьму. От макушки и до висков Женя был темным. Не просто темным, а черным, как графит.       — Ты в саже извалялся? — голос чуть дрогнул, но ему так хотелось, чтобы это была глупая шутка. — Что это?       Женя разомкнул губы, но из них ничего не вышло. Ни звука. Но природа за окном все еще жила и дышала. Что-то треснуло в груди. А он улыбнулся. Ямочки показались и почти сверкнули. Все та же ухмылка — наглая, до смерти довольная. Лишь цвет волос был не тот. Не тот перламутр, горящий даже ночью. Этот цвет не должен быть на этом человеке.       Женя двигает ртом так, будто говорит что-то. Еле слышные слова долетают до Тэкджу, но он не может их разобрать. Это точно не русский и тем более не английский. Спина покрывается холодной испариной — вот теперь точно не по себе. Платиновый цвет — это часть Жени. Как его запах. Как манера смеяться. Как то, что он единственный в семье с таким цветом. Это — его. Особенность, изюминка. Ее ни в коем случае нельзя было отнимать.       Пряди Жени спадают на лоб. Но Тэкджу впервые не хочет убрать их. Ведь они чужие.       В голове комом нарастает мысль. По букве, по слову.       «Это моя вина».       Тэкджу просыпается рывком. Тяжело дыша, словно на груди был камень. Но там пусто. Он сразу же поворачивается к Жене, сопящему рядом. Его тепло так близко, так ощутимо после пробуждения в холодном поту. Кончики пальцев касаются волос — осторожно, почти благоговейно. Платиновые. Свои. Правильные. Разметались по подушке, светлые пряди на белой наволочке — почти неотличимы, но он знает разницу. Пряди скользят между пальцев, стекают по ним вниз. Сердце еще стучит, но уже тише.       — С чего я вообще… — произносит он вслух. Это уже не сон.       Тэкджу водит рукой по голове Жени, не отводя взгляда от нее, пока не успокаивается окончательно. Казалось бы, всего лишь волосы, всего лишь цвет, но в них — все, чем Женя остается собой. Пальцы замирают в платиновой копне, и он снова засыпает.