«Мартышка»

Ненавидеть «обезьянок» оказывается слишком просто. Хотеть избавиться от них, как от ненужного мусора, мешающего под ногами и засоряющего планету, ещё проще. Гето начинает думать об этом ещё раньше, чем осознаёт, что человек, которого он называет своей «любовью» относится к тем же обезьянам, которым Гето желает вырыть огромную яму до самого дна ада и скинуть туда всех без исключения, оставив себе пару-тройку тех, с кем будет забавно развлекаться, пока они не испустят последний вздох. Сатору Годжо слеп, как новорождённый котёнок — Гето порой кажется, что он притворяется, когда на самом деле давно понимает, в кого превращается человек, которому он всецело доверяет. Он всё ещё улыбается так же ярко, как и прежде, всё ещё целует с тем же напором, что и раньше, всё ещё верит, словно Гето не обращается с ним, как с тряпичной куклой, оставленной рядом лишь из ностальгического чувства о прошлом. Гето, в прочем, так и делает — отвергает чувства до последнего, упрямо твердя о необходимости трахать кого-то, кто готов подставляться. Сатору Годжо готов, потому что Сугуру Гето — его ахиллесова пята, слабая струнка и дефективная деталь, требующая замены, но не находящая её. Сатору — не исключение из свода правил, он не более, чем человек, к которому Сугуру испытывает чуть больше привязанности, чем к кому бы то ни было другому. Он удобный, физически, технически и морально, готовый прийти по первому зову и открыть не только своё тело, но и душу, если Гето пожелает. Гето не желает, потому что в Сатору нет ничего особенного — среди толпы зевак пройдёт мимо и даже не зацепит взглядом. У него под кожей — мясо, кости, кровь и органы, как у миллионов других «обезьян», и ничего интересного в душе и сознании. Даже его одержимость становится постепенно скучной и однобокой — как не взгляни, как не поверни, с какой силой не надави, а ничего кроме крови и стонов не выйдет. Гето давно избавился бы от него. Правда избавился бы. Выкинул за ненадобностью. Не оставил и следа на его безупречной репутации. Но Годжо всё ещё удобный и покладистый, с этой своей мягкой кожей и огромными голубыми океанами вместо скучных карих глаз, так что Гето терпит его надоедливое присутствие и мирится с жадными касаниями. Он хочет, чтобы Сатору умолял. Хочет, чтобы исповедовался прежде чем касаться кожи Гето своими ладонями — влюблёнными, как и его глаза, грязными, как помыслы, жадными, как само воплощение грехопадения и похоти. Гето вжимает его голову в тонкий дзабутон, забирается пальцами в белоснежные волосы и сдавливает с такой силой, что Сатору скулит надрывно и болезненно. Мурашки текут вдоль позвоночника от низких тональностей его голоса, и Сугуру повторяет это снова — сжимает пряди у корней, чувствуя, как несколько слабых волосков рвутся под напором. Спина Сатору — белоснежное полотно болезненной для него истории, кожа, обтягивающая позвонки и рёбра, россыпь цветных космических пятен, от фиолетового до жёлтого, белые полосы от грубых пальцев, надавливающих и скользящих. Гето нравится оставлять их, помечать Сатору, ставить невидимые никому иному метки принадлежности — тёмный романтизм для Сатору, утоление жажды доминирования для Сугуру. Куда девается весь нарциссический запал, когда одежда Сатору исчезает до абсолютного минимума, Сугуру не знает. Но он пользуется этой беспомощностью с той же самоотдачей, которую вкладывает в поглощение проклятий. — Сатору, — елейно тянет Гето. Ладонь скользит от впадины между лопатками вдоль позвоночника до поясницы. Кожа Годжо покрывается мурашками — рефлекс, неподвластный никакой самоцензуре. — В чём твой самый большой грех? Покаяние — не символ сожаления о прошлом, не взгляд назад или попытки оправдать свои грехи, а изменения состояния души, способность не оправдывать себя вместо ненужного чувства вины. Сатору говорит, что видит в этом свободу, когда на деле Гето закладывает в это лишь унижение. Он спрашивает из раза в раз, не позволяя признать их, напоминает, заставляя держаться за свои прошлые ошибки, потому что так глупыми мартышками проще манипулировать. — В том, что связался с тобой, Гето. Сугуру улыбается расхлябисто, почти смахивает на одержимого, наклоняется ниже и прижимается ближе. Попытки укусить и облизать Сатору — не более чем жалкие мольбы стирания отвратительной гнили, поселившейся в глотке от бесконечных поглощений проклятий. На их фоне даже кожа Сатору становится сладким плодом, способным заглушить привкус сырости, грязи и трупных выделений. Он прихватывает зубами клочок светлой кожи, пробует на вкус, надеясь утолить голод, тщетно соскабливает до красноты чувствительный эпидермис — на вкус не более чем просто кожа. И он тянется пальцами к острому подбородку, заставляет подняться и прижаться спиной к груди — всё, что Гето делает, ощущается как принуждение. Он не спрашивает о желаниях и не прислушивается к просьбам — берёт там, где хочет, трогает везде, до куда может дотянуться, сосёт и кусает до тех пор, пока не причиняет боль, и даже больше. Слюна Сатору на вкус как тёплая горечь невысказанных чувств, болезненное предвкушение скорого толчка в спину и неугасающий голод по несбыточным мечтам о счастливом будущем. — Верно же ты подметил, — тянет Гето прямо в чужой рот. Губы Сатору припухшие от бесконечных покусываний и покрасневшие от терзаний Сугуру, поблёскивают от слюны, маняще притягивая к себе взгляд. Волна неподдельного страха за бесконтрольный порыв укусить до крови мясистую плоть поднимается глубоко внутри, но Гето давит её сильными пальцами, заставляя поутихнуть. Он не хочет разбираться с кровотечением, пятнами на полу и одежде и опасливыми взглядами неосторожных свидетелей. Они должны уважать его, а не бояться. Боятся пусть такие, как Сатору — глупые бесполезные «обезьяны». Сугуру знает, что Сатору — не идиот. Он предполагает, что его абсолютно необоснованная глупость рядом с ним, его беспрекословное повиновение и бесконечная преданность связаны исключительно с его чувствами — любовь, или привычка, или уважение, чёрт его знает, что там заполняет душу Годжо, когда он смотрит вот такими глазами на Гето. Не должен смотреть, зная о том, что Сугуру делает в последние пару лет, но он всё ещё наблюдает, будто вместо двух глаз обладает не менее чем шестью, видит насквозь, не метафорически способен рассмотреть Гето под всеми углами и каждую поглощённую им энергию. Гето заставляет его отвернуться — игнорирует нужду прикасаться к его губам лишь бы избавиться от пронизывающего голубого взгляда. Глаза Сатору — безоблачное небо над бездной. Если бы Гето мог, он поглотил бы их с тем же самодовольством, что поглощает проклятия, ибо вид их невыносимо напоминает бездонную глубину проклятой энергии. Гето ненавидит их. Ненависть — тоже чувство. Он вгрызается в нежную кожу на шее, сжимает зубами до глубоких отпечатков, натужных стонов из глубины глотки и побелевших пальцев, вцепившихся в спинку дзайсу. Центр ладони давит на адамово яблоко, а подушечки пальцев сжимают шею с двух сторон — нажми сильнее и Сатору потеряет сознание от недостатка воздуха, — чувствуя под кожей частое-частое биение крупных сосудов. Волосы Годжо пахнут улицей, потом и отдалённо ванилью и ладаном. Последнее исключительно из-за благовоний, которые неизменно тлеют на тансу в углу васицу. Когда Сатору нет поблизости, они успокаивают и помогают настроиться на медитацию, когда Сатору рядом — нет ничего, что смогло бы отвлечь Гето. Это раздражает. Он подцепляет резинку штанов свободной рукой, неуклюже тянет их вниз, пытаясь освободить Сатору от одежды окончательно, но едва справляется, потому что те сидят крепко и концентрации совершенно нет, он сосредотачивается исключительно на стонах Годжо и его затруднённом дыхании отдающемся в ладонь Гето. — Ты будешь делать то, что я тебе скажу, — выдыхает Сугуру прямо у уха, в затылок и спутанные там волосы. Сдёргивает штаны обеими руками, потеряв терпение к бессмысленной возне. Член Сатору выпрыгивает наружу, ударяясь о низ живота, и тяжело повисает между ног, почти возбуждённый, но не совсем. — А теперь возьми его в руку и покажи мне, как ты доставляешь себе удовольствие. Тело Сатору прекрасно: длинные ноги и узкие бёдра, ровный розоватый член, впалый живот и широкие плечи с размахом острых ключиц. Сугуру скользит по нему взглядом, от щиколоток до раскрасневшейся шеи, когда Сатору садится на чабудай, смотрит своими небесными глазами так, будто умоляет о чём-то, а затем послушно обхватывает ствол пальцами. Гето вальяжно опускается на подушки, раскидывает ноги так, чтобы бёдра не сдавливали возбуждённый член, и смотрит — скучающе, но внимательно. Сатору совсем близко, меньше чем на расстоянии вытянутой руки, а его ноги перекрывают Гето пути отступления. Это красиво, но от этой красоты сводит челюсть — Сатору словно наркотик, заставляет Гето совершать глупости, о которых он хочет забыть немедленно и насовсем, отступить окончательно от человеческих потребностей, чтобы не чувствовать этого сдавливающего горло напряжения и жажды телесности. Пальцы Сатору длинные и красивые, влажные от предэякулята, выступившего из уретры, скользят по возбуждённому члену с нажимом, жадной оттяжкой у основания. Эстетически красивый в своей порочности и преданности, вкупе с заалевшими щеками и покрывшейся красными пятнами смущения грудью. Пальцы Сугуру находят изгиб чужой коленки, витиевато выстраивают маршрут между мягкими светлыми волосками, густо покрывающими худые бёдра ближе к паху. Сатору весь такой — совокупность мягкости и белоснежного свечения почти что из самой глубины, диаметрально противоположными тёмным миазмам ненависти и пустоты в душе Гето. Человеческая натура Сатору отвратительно заметна, как бы Гето не пытался подавить её. Он не раздевается, в последнее время никогда, лишь приподнимает полы юкаты и сдвигает в сторону ткань годжо-кесы, чтобы не мешались, пока он будет брать Сатору прямо на чабудае. Длинные волосы неприятно липнут к вспотевшей шее, когда он сдвигается вперёд, следует за ладонью, упрямо огибающей пах и останавливающейся лишь на груди. Сердце Сатору под ладонью бьётся загнанно и ритмично, в такт двигающейся на члене ладони. От него пахнет сладостью и солью, и Гето касается твёрдых мышц губами и зубами в очередной попытке скрыть отвратительный привкус горечи в глотке. Вкус кожи Сатору успокаивает его тошноту. — Стоп, — приказывает Гето. Годжо замирает, его ладонь останавливается на члене, а глаза смотрят в самую глубину сознания Сугуру. Его губы покрасневшие и влажные от постоянных покусываний и облизываний, и Гето проводит по ним подушечкой большого пальца, придерживая подбородок. Язык Годжо выныривает из горячей глубины рта, чтобы лизнуть солёную кожу и втянуть палец внутрь. Зубы мягко, но ощутимо прикусывают фалангу. — Отпусти его. Рука Сатору соскальзывает с члена, он тянется, чтобы ухватиться за одежду Гето, но тот перехватывает его запястье и отводит в сторону, не позволяя сделать это. Ноги Сатору худые и длинные, а кожа на них — мягкая и тёплая, немного влажная от возбуждения, когда Гето ведёт ладонью от колена до паховой складки. Мурашки и дрожь под рукой ощущаются слишком явно — да Сатору и не скрывает их. Его член красный от возбуждения, а яйца крепко поджаты, и Гето подхватывает их пальцами, перекатывая между. Раньше Сатору был громким в постели: бесстыдно стонал и звал Гето по имени, сжимал его в объятиях и требовал «сильнее» и «больше», а теперь, после стольких приказов подчиняться и быть тихим, стал почти беззвучным. И Гето нравится это, покорность с которой Сатору мирится, как бы это не противоречило его темпераменту. — Моя мартышка, — говорит он тихо, сжимает челюсть до побеления костяшек, довольно скалясь, когда Сатору зажмуривается от боли. — Будешь вот таким, пока я позволяю это. — Ты, — голос Годжо звучит приглушенно из-за пальцев Гето, сжимающих подбородок, — сам без меня не сможешь. Сугуру громко смеётся — самый резкий звук за последние пару часов — и с силой отпихивает лицо Сатору от себя, стирает ощущение его кожи под ладонями о годжо-кесу и заставляет его лечь на чабудай спиной, толкнув в плечо. Гето сможет. Он сможет обойтись без любого из своих последователей, без людей и тем более без Сатору, чёрта с два он позволит кому-то думать, что привязанность может быть сильнее, чем чувство долга и искренние намерения. Он заставляет Годжо раздвинуть колени ещё шире, опирается на поверхность стола, нависая сверху, и смотрит так пронзительно, что наверняка должно пугать. Он хочет показать ему своё место, показать, что многое из того, что Сатору привык считать нормальным рядом с Гето, больше не имеет того же веса, и что чувства, как бы много их ни было, больше не заставят Сугуру пересмотреть свои взгляды на мир. Он настроен решительно и также решительно движется в этом направлении. — Когда почувствуешь, что больше не сможешь терпеть, кричи, — шипит Гето. Он ослабляет повязки годжо-кесы, отбрасывает её подальше — расшитая лоскутная золотая ткань падает за спину, — и поднимает полы юкаты до живота. Его член стоит, и Гето торопится ослабить завязки на талии, чтобы спустить штаны и освободить его. В комнате тепло, но мурашки всё равно тянутся ровными рядами по бёдрам и плечам, когда свежий воздух лижет оголённую вспотевшую кожу широкими мазками. Ноги Сатору дрожат от возбуждения, он ставит одну пятку на чабудай, раскрываясь совсем уж бесстыдно, и позволяет Сугуру устроиться между. Член ноет и пульсирует. Гето торопливо проводит по нему пальцами, потирает лоснящуюся головку и дразнит сверхчувствительную уздечку. На коже остаётся липкий след предэякулята, который он размазывает по подушечкам, прежде чем подставить их к сжавшимся между ягодиц мышцам. Они занимаются сексом часто — это почти единственный контакт, который Гето позволяет с кем-то таким, как Сатору. Ограничивает вольность — да, но всё ещё допускает пользу и тягу. Он не использует презервативы и почти никогда не подготавливает Годжо — не вторгается неистово, разрывая тугие мышцы, но грубо вдавливает головку члена в сжатый сфинктер и проталкивается внутрь, раздвигая чувствительные стенки под аккомпанемент шумного дыхания и тихих задушенных стонов Сатору. Он узкий, даже чересчур, горячий и гладкий изнутри, и сжимается так сильно, что это почти больно. Пальцы Гето сдавливают его кожу на бедре в невербальном приказе расслаблиться. Он шепчет: «Сатору чёрт возьми». Подаётся чуть назад, намереваясь выйти, но бедро Годжо прижимается к его боку, а щиколотка — к пояснице, он удерживает Сугуру на месте, не позволяя отстраниться. Он дышит загнанно, глубоко и влажно, цепляется скрюченными пальцами за край чабудая в тщетной попытка стоически пережить дискомфорт. Гето ненавидит это — то, что вопреки своей ненависти к Годжо, не может просто надавить сильнее, провалиться в тело до самого основания, до белых пятен за изнанкой век и восхитительных мурашек вдоль позвоночника. Он хочется сжать Сатору в пальцах, хочет вплести руки в волосы и потянуть на себя, чтобы ни сантиметра между телами не оставить, и поцеловать с остервенением, почти до крови искусывая губы. Но он терпит. Оставляет полумесяцы от ногтей на светлой коже, дрожит от крепкого сжатия упругих мышц и восхитительного давления на член. Эти боль и наслаждение позволяют почувствовать, что где-то внутри, под слоем толстой кожи и запятнанной души ещё теплится что-то от прошлого Сугуру, способного ощущать тепло. — Расслабься, — снова просит Гето. Ладонь опускается на низ живота, слегка продавливая кожу, а запястья касаются светлые паховые волоски, влажные от смазки. Гето поглаживает их большим пальцем, чувствуя судорожно сокращающиеся мышцы под кожей. Он хочет надавить сильнее, разорвать кожу вдребезги и на лоскуты, искупаться в алой крови, чтобы окончательно слететь с катушек, оглохнуть от криков Сатору и ослепнуть от ужаса в небесных глазах. И насытиться. Наконец-то до отказа заполнить пустоту и темноту внутри чем-то значимым и светлым. Сатору не расслабляется. Дышит загнанно и взволнованно, сжимается и пульсирует вокруг члена Гето, цепляется пальцами за края чабудая, и Сугуру в порыве чего-то смазанного, напоминающего тоску и потребность, подаётся вперёд. Сатору ломает в пояснице до хруста, его рот беззвучно открывается в попытке захватить немного воздуха или избавить от того, что есть в его лёгких. Сугуру провожает взглядом прозрачную каплю, скатившуюся из уголка глаза к волосам на виске, и тянется, чтобы убрать её. Сатору реагирует на его прикосновение, как брошенная хозяином больная собака, мечтающая о секундной ласке от любого, кто проходит мимо. — Ты можешь это выдержать, — выдыхает Гето и снова двигает бёдрами вперёд, входя до конца, прижимается пахом к чужой промежности — кожа там горячая, влажная и мягкая. И Гето ласкает её большим пальцем, водит хаотично вокруг натянутых мышц входа, дразня и распаляя. Сатору постанывает тихонько, задушенно и едва слышно, и Гето нравится то, каким осторожным он становится с каждым разом, подстраиваясь под чужие требования. Предэякулята, выделившегося при возбуждении, катастрофически недостаточно для того, чтобы скольжение было достаточно комфортным, но Гето всё равно подаётся назад, с каким-то садистским удовольствием наблюдая, как его член медленно выскальзывает из покрасневшего ануса. Воспалённая кожа прохода туго обтягивает крепкий ствол, и от осознания той боли, что Сатору, вероятно, испытывает, Гето накрывает. Это почти безумно. Напряжение сбрасывается стремительно и плечи напрягаются лишь от того, с каким блаженным удовольствием руки Гето поддерживают бёдра Сатору. Он подхватывает его под колени, прижимает их к плечам и ускоряется. Комната заполняется звуком чужого тяжёлого дыхания и шлепками при соприкосновении бёдер с ягодицами. Сатору почти не двигается — замирает в какой-то безумной статике, ухватившись за стол напряжёнными пальцами, словно боится — чего, знает лишь Годжо. Его волосы влажными прядями прилипают к лбу, больше не держатся в том привычном зачёсе, с каким Сатору пришёл сюда час назад — на вид как птичье гнездо, разорённое хищниками. — Моя мартышка, — издевательски тянет Гето, но вопреки надменной снисходительности в голосе, Сатору всё равно откликается тихим стоном. Сложно сказать, что именно он испытывает и можно ли вообще оценить его ощущения в пределах удовольствия, но выглядит он до отвратительного блядски с этими раскрасневшимися щеками и напряжёнными на шее венами. Это красиво, сам Сатору — воплощение эстетичной привлекательности и превосходства, и Гето действительно может признать это, как делал всегда. — Будешь делать всё то, что я скажу, — шипит Гето. И Сатору снова тихо стонет, соглашаясь. — Перевернись. Годжо приподнимается, будто слово Сугуру действительно обладает какой-то заклинательной магией, и шипит сквозь зубы, когда его член высказывает из ануса, расслабляя раздражённые стенки. Гето помогает ему развернуться, придерживая за талию. Поясница запоминает край чабудая, и Сугуру скользит по вдавленной покрасневшей бороздке кончиками пальцев, пока Сатору ложится на столик животом, оттопыривая задницу. Ягодицы влажно блестят, и Гето хочет собрать пот, смазку и верхний слой кожи Сатору зубами, растереть по нёбу и корню языка — допустимая альтернатива желанию поглотить Годжо целиком, вместе с костями и кровью, почувствовать, как его пальцы царапают желудок изнутри и крик прорывается сквозь пищевод, когда Гето открывает рот. Интересно, как будет ощущаться тело Сатору, если разбить его на атомы и молекулы, сжать до размера сердца и проглотить, как Гето делает с проклятиями? Будет ли он на вкус как его слюна при поцелуе или станет такой же отвратительной массой, пахнущей гнилью и тёплой плотью? Сугуру кладёт член между ягодиц, придерживая у основания, и поглаживает-подразнивает воспалённый анус. Кожа вокруг кольца покрасневшая, но теперь не такая тугая, легко пропускает внутрь большой палец. Сатору изнутри такой же мягкий, как и снаружи, податливый и нежный. Гето давит в себе желание прижаться к его ягодицам ртом, как и выкорчёвывает ежедневно мысли о необходимости видеть Сатору рядом, позволить ему остаться здесь дольше, чем положено обычной «обезьяне». Гето давно не ощущает себя собой, он убеждает, что не чувствует тех же эмоций, что прежде, что не способен больше проецировать слабости сознания на реальность. Он — переполненная до краёв чаша с непоколебимой верой в собственные идеалы, среди которых нет места Сатору Годжо. Член проникает внутрь с лёгким нажимом. Спина Сатору напрягается, переливаясь мышцами, и Гето сдаётся собственническому желанию обхватить Годжо за талию — слабость, навеянная красивым изгибом чужого тела, не более. Его член проскальзывает до основания и Гето тут же подаётся назад, не позволяя более привязанности к Сатору играть против него. Он размашисто входит снова — почти не двигается, лишь надавливает на талию Годжо, чтобы насадился сам — и почти сразу набирает скорость. Одежда липнет к спине, жар поглощает каждую клетку, и Гето почти задыхается, когда начинает чувствовать, как Сатору сам подаётся назад — полная капитуляция с его стороны и жалкая попытка продемонстрировать учтивость. Они сливаются в какую-то дикую схватку, едва похожую на секс, и продолжают биться до тех пор, пока Сатору не сдаётся. Гето слышит, как он ударяется подбородком о столик и почти мгновенно обмякает. Это не длится более пяти секунд, так что Сугуру предполагает, что Годжо на мгновение теряет сознание. — Эй, — зовёт он. Сатору цепляется пальцами за край столика и приподнимается, совершенно обессиленный и вымотанный. Сугуру тянется, чтобы вплести пальцы в его волосы на затылке. Они влажные, но мягкие, и Сатору повинуется чужому желанию — выгибается в спине, откидывая голову назад, и держится на дрожащих руках, пока Гето входит в него сзади. Это безумно и это слишком. Сугуру погружается внутрь стремительно и сильно, до самого основания и спазмов в бёдрах, наблюдая, как краснеют и напрягаются плечи и шея Годжо. Он обрывисто постанывает и рвано дышит в темп толчкам, ловя болезненную эйфорию. — Не трогай, — выдыхает Сугуру, когда замечает, как рука Сатору тянется к члену. Он послушно отстраняет её, снова перехватывая край стола. Костяшки белеют и напрягаются, как и всё тело Сатору. Он на грани — чего, опять же, известно только ему — оргазма, потери сознания или смерти. Плевать. Сугуру вколачивается сильнее, прижимается бёдрами крепко на каждую фрикцию и дышит рвано и стремительно — так, что горят лёгкие. Его бёдра дрожат от подступающего оргазма и онемевше ноют от размашистых толчков. Но он продолжает двигаться внутри, пока окончательно не теряется: в ушах образуется объёмный вакуум и дыхание застревает где-то в глотке, перекрывая подачу воздуха в лёгкие. Он замирает всем телом, вдавившись в покрасневшие ягодицы, и наконец кончает. Звон в ушах становится привычным фоновым шумом под волнообразной пульсацией мышц живота. Его член обхватывают восхитительно тёплые и влажные стенки, и Гето слегка покачивается снова, пытаясь продлить наслаждение. Всё тело приятно ватное и противно липкое. Он хочет раздеться догола и просто принять душ, надеясь избавиться не только от пота, но и от ощущения чужой кожи поблизости. Сатору становится невыносимым сразу же, как перестаёт быть нужным. И Гето отстраняется, с мягким стоном выскальзывая из растраханного ануса, опускается на дзабутон, чтобы позволить своему телу восстановиться, а мозгу — наконец перестать быть настолько надоедливым. Сатору перед ним — опустошенный морально сосуд, всё ещё опирается предплечьями о стол, не в силах то ли двинуться, то ли ослушаться прежнего приказа. Он дышит загнанно и ритмично, ждёт, вероятно, что Сугуру продолжит. Но Сугуру выдыхает лишь: «иди в душ». Невероятные небесные глаза Сатору сканируют его через плечо — в них так много невысказанных чувств, от самых ужасающе откровенных стенаний до обещаний смерти, — но он всё равно покладисто поднимается. Едва шагает на подгибающихся ногах, медленно, придерживаясь о стены, но вскоре скрывается в соседней комнате, совершенно бесшумно задвинув сёдзи. Гето не смотрит ему в след. Хотя хочет. Сатору Годжо — удобный объект, который Сугуру подпускает близко, пережиток прошлого, от которого хочется избавиться, но жалко. Он твердит себе, что это не более, чем привычка, систематизация и каталогизация собственной жизни, а Сатору в этом — не более чем крошечное звено, зацепившееся за нейрон где-то в мозгу. Однажды он умрёт. Скорее всего, от руки самого Гето. И тогда они оба станут свободными. Сатору — от вездесущей руки своего душителя, Сугуру — от последнего удерживающего его в этом мире рубежа. Однажды. А пока, Сугуру поднимается, медленно избавляется от юкаты, носков и сандалей и движется в сторону соседней комнаты — той самой, за которой пару минут назад скрылся Сатору Годжо. — Давай, мартышка, — говорит он, стоит двери распахнуться. — Сегодня у меня хорошее настроение.