Мясо любит — своего фермера

Они вернулись через три дня. Дэвид привел полицейского и двух лесников. Дорога, по которой он уходил, заняла у него всего два часа, но обратно он плутал двое суток, и когда вышел к дому, его лицо было серым, а волосы — тронуты сединой. Дом выглядел иначе. Он словно осел. Стены покрылись тонкой сетью трещин, похожих на вены. Из дымохода вместо дыма поднималась тонкая струйка белых мотыльков. — Изабель! — закричал Дэвид, врываясь внутрь. В доме пахло тем же, чем и тогда — стерильностью и пирожками. Но пирожки явно подгорели. Они нашли её в гостиной. Сначала Дэвид подумал, что это новое чучело. Огромное, во весь рост, стоящее в центре комнаты на постаменте из дубовых корней. — Господи, — выдохнул лесник, крестясь. Это была Изабель. Но только отчасти. Её кожа стала полупрозрачной, как пергамент, и сквозь неё просвечивала архитектура мышц, которые были переплетены не так, как у людей. Они шли красивыми, симметричными узорами, образуя на её теле подобие кружев. Её волосы были распущены, и каждая прядь была аккуратно вплетена в ветки, тянущиеся к потолку, где они переплетались с проводкой, питая дом. Её глаза были открыты. Из них росли маленькие, белые, похожие на лилии, цветы. Но она дышала. — Изабель... — Дэвид подошел ближе. Её губы шевельнулись. Они были сшиты тонкой серебряной нитью, но между стежков пробивался звук. Шепот. — Дэвид... уходи... Он еще не закончил... Ему нужен материал для изнанки... Дэвид, не слушая, рванулся к ней, чтобы разорвать эти нити, снять её с этого пьедестала. Но как только его рука коснулась её плеча, он понял, что она — это и есть пьедестал. Корни, пронзившие пол, были не под ней. Они были из неё. Её позвоночник разросся внизу, превратившись в древесный ствол, уходящий в подвал, в землю, в то, что было под домом. Тут раздался звук. Сверху, с лестницы, донесся мягкий, шелестящий шаг. — Не трогайте, — сказал голос, лишенный эмоций, похожий на скрежет костяного смычка по металлическим струнам. Они подняли головы. На лестнице стоял Портной. Теперь он был не один. Вокруг него, как свита, сидели на перилах те самые чучела с чердака. Белка из корней клацала зубами, сделанными из осколков фарфора. Филин с глазами-стекляшками поворачивал голову на 180 градусов, следя за каждым движением лесников. — Вы пришли посмотреть на мою работу? — спросил Портной. Трещины на его лице разошлись шире, и теперь в них виднелась не только тьма, но и что-то живое, влажно поблескивающее. — Я долго искал ту, кто умеет слушать. Мои прошлые модели... они ломались. Кричали. Мешали. Но эта... — он посмотрел на Изабель с чем-то, отдаленно похожим на нежность. — Она позволила мне соединить её с домом. Теперь у неё есть всё. Стены — её ребра. Фундамент — её ноги. А воздух в легкие... воздух теперь приношу я. Полицейский выхватил револьвер. Дважды выстрелил. Пули вошли в грудь Портного, разорвав сюртук. Но из дыр не потекла кровь. Оттуда, шипя, как змеи, полезли длинные полоски сырой кожи, которые тут же заплели раны обратно, затянув их туже, чем было. — Оружие, — вздохнул Портной с укоризной, как учитель, глядя на нерадивого ученика. — Вы пытаетесь починить картину молотком. Он щелкнул пальцами. Вернее, иглами на кончиках пальцев. Лесник, стоявший ближе всех к чучелу филина, вдруг схватился за лицо. Он закричал. Из его глаз, из носа, из ушей полезли не черви и не насекомые, а нити. Толстые, пеньковые, пропитанные воском, они выходили из него, как змеи из корзины факира, и тянулись к потолку, вплетаясь в балки. Человек пытался вырвать их, но вместе с нитями из его глазниц выскользнули глазные яблоки, повисшие на красных жилах, как виноградины на лозе. — Видите? — ласково произнес Портной, спускаясь на ступеньку ниже. — В каждом из нас так много лишнего. Сопротивление, страх, индивидуальность. Это мешает форме. Я убираю лишнее. Я делаю из мяса — вечность. Дэвид, скуля от ужаса, бросился к выходу. Но дверь не открывалась. Древесина наросла на косяке, сомкнувшись, как челюсти. — Не уходи, — прошептала Изабель. Но теперь её голос звучал иначе. В нем было эхо. Эхо дома. Эхо леса. Эхо Портного. — Останься. Мне так одиноко в этой форме. Мне нужно, чтобы кто-то смотрел на меня вечно. Ты же любил смотреть на меня, Дэвид. Её рот, сшитый серебром, растянулся в улыбке. Кожа на щеках лопнула от натяжения, и оттуда, из-под щек, показались лепестки тех же белых лилий, что росли из глаз. Портной подошел к Дэвиду, положил свою холодную, пахнущую иглами руку ему на плечо. Полицейский пытался перезарядить револьвер, но его пальцы вдруг стали непослушными — сухожилия сами собой выскользнули из запястий, скрутившись в спирали, и оружие упало на пол, тут же вросшее в доски. — У меня уже есть Скелет дома, — сказал Портной, кивая на Изабель. — Есть Стены и Кровоток (лесник, который уже перестал кричать, превращаясь в неподвижную фигуру, обмотанную нитями). Теперь мне нужны Глаза, чтобы видеть мир снаружи. И Уши, чтобы слышать, как красиво плачет мой дом, когда идет дождь.