Мясо любит — своего фермера

Связи не было. Дэвид ушел к шоссе пешком через лес, обещав вернуться через шесть часов с эвакуатором. Изабель осталась одна. Она не боялась. Это было странно. Вместо страха в груди разливалась тягучая, плотная тишина. Дом дышал. Она слышала, как скрипят половицы в такт её пульсу, как стены медленно выдыхают тепло, накопленное за день. Она снова поднялась на чердак. Волк на верстаке был закончен. Вчера у него не было глаз. Сегодня в глазницах сидели два тусклых агата, и шерсть на загривке топорщилась, будто от ветра. — Ты сделала его, — прошептала Изабель, обращаясь к пустоте, к призраку бабки, которую никогда не знала. В ответ раздался звук. Это не был скрип. Это был голос. Глубокий, идущий не откуда-то извне, а прямо из спинного мозга Изабель. — Она не делала. Она только слушала. Я делаю сам. Изабель обернулась. На пороге чердака, перекрывая выход, стояла фигура. Это был человек. По крайней мере, он имел форму человека. Высокий, тощий, одетый в старый, пропитанный чем-то бурым сюртук, который выглядел так, будто его сшили из кожаных масок. Лица у него не было. Там, где должны быть глаза, нос и рот, была гладкая, бледная кожа, натянутая на череп, как пергамент. Но Изабель знала, что он смотрит на неё. Он смотрел на неё каждой складкой своего одеяния, каждым суставом своих слишком длинных пальцев. — Кто ты? — спросила она. Голос не дрогнул. Это испугало её больше всего. Фигура наклонила голову. Жест был почти ласковым. — Твоя бабушка звала меня Портным. Но я не шью ткань. Я шью мясо. Я делаю вещи красивыми. Внутри. Он сделал шаг вперед. Пол под ним не скрипел. Пол вздыхал. — Я не хочу, чтобы меня шили, — сказала Изабель, отступая к верстаку, к волку с агатовыми глазами. — Конечно, хочешь, — голос сочился медом, смешанным с гноем. — Ты спала с моими корнями под подушкой. Ты не вырвала их. Ты приняла дар. Твоя бабка была упрямой. Она хотела, чтобы я работал только с мертвым материалом. С деревом, с железом, с шерстью. Она боялась совершенства. А ты? Ты молодая. Твоя кожа такая... податливая. Он подошел вплотную. Изабель хотела закричать, но её голосовые связки словно налились свинцом. Она чувствовала запах. От него пахло не гнилью. От него пахло операционной — стерильным железом, свежим разрезом и почему-то горячими пирожками с черникой. Запах дома, безопасности и боли, смешанных в одно. Он поднял руку. Его пальцы были неестественно длинны. На кончиках их не было ногтей — там торчали маленькие, остро заточенные иглы. — Не бойся, — прошептал Портной, и его гладкое лицо начало трескаться, как старая штукатурка, открывая в провалах не кости, а бесконечную, мерцающую темноту, полную маленьких паучьих лапок. — Мясо не должно бояться фермера. Мясо любит фермера. Потому что только фермер придает ему форму. Первая игла вошла под ключицу. Изабель ожидала огня. Но там, где его палец касался кожи, боль была... осмысленной. Это было похоже на то, как если бы всю жизнь ты была слепой, а тебе вдруг открыли глаза. Каждый укол приносил не страдание, а понимание. Она вдруг ощутила свои ребра не как кости, а как клетку, которую можно распахнуть. Она ощутила свои вены как нити, которые были перепутаны, и их нужно было аккуратно перебрать. — Пожалуйста, — выдохнула она, и это было не «нет». Это было «продолжай». — Твоя бабка заставила меня делать из нее статую. Дуб, мрамор, без души. Но ты... ты позволишь мне сделать шедевр.