Случайное приобретение (папочки)

В объектив камеры твоего телефона устремляется взгляд — безутешный, почти трагический, пропитанный отчаянием девушки, у которой, несмотря на пустой кошелёк, осталась болезненная привязанность к дорогому латте. И этой девушкой оказываешься ты сама. С лёгкой, почти театральной печалью ты проводишь помадой по губам, едва заметно морщишься, шмыгаешь носом и, не выдержав собственного отражения, опускаешь телефон на стол. Экран приложения кофейной подписки продолжает мерцать, словно живое существо, источая тихую, но навязчивую ауру отчаяния. Оно будто умоляет, зовёт, тянется к тебе: «Мамочка, добавь мне денег… разве ты не хочешь латте с сахарным печеньем?» Ты лишь тяжело вздыхаешь про себя, позволяя усталости мягко разлиться по телу. — Да уж, детка… будто я сама не хочу этот чёртов латте с сахарным печеньем… Шесть стаканов за последние четыре дня — и вот результат: на счету жалкие тридцать центов, а до зарплаты ещё целых два дня. Злосчастный банковский интерфейс с холодной беспощадностью демонстрирует всё более мрачный отрицательный баланс, словно нарочно стараясь добить и без того шаткое настроение. — Не хочешь кофе? Голос раздаётся неожиданно, и в первое мгновение ты почти не веришь, что он настоящий, а не очередной шёпот твоего измученного подсознания. Но уже через секунду ты поднимаешь взгляд — и видишь Чанбина, который подходит к столику, и сердце твоё, будто пойманное врасплох, на мгновение замирает посреди этой нелепо дорогой кофейни в холодную январскую среду. На нём коричневый комбинезон, словно созданный исключительно для того, чтобы мучить тебя, а сам он, твой слишком привлекательный лучший друг, стоит перед тобой во всей своей вызывающей красе: широкие бёдра, мощные руки и те самые большие очки, которые ты якобы терпеть не можешь — хотя на самом деле всё ровно наоборот, ведь Чанбин получает искреннее удовольствие, доводя тебя до безумия. Он уверенно подходит к столу с чашкой кофе в руке и, с излишне громким, почти нарочитым стуком, плюхается на стул напротив. — Разве ты не помешана на этом месте? — рассеянно бросает он, но при этом его взгляд явно занят вовсе не разговором: он, как и ты, наблюдает за собственными бицепсами. Лёгким движением он подворачивает рукав, позволяя ткани идеально обтянуть особенно рельефную мышцу, и напрягает её — как будто случайно, но слишком уж вовремя. Чёрные волосы остаются безупречно уложенными, когда он откидывается назад, закидывает руки за голову и словно невзначай демонстрирует свою фигуру, превращаясь в настоящую провокацию. Где-то на границе сознания мелькает мысль — укусить его. — Я стараюсь меньше пить кофе, — говоришь ты, и ложь звучит удивительно спокойно. — Что?! — взрывается Чанбин так громко, что несколько голов тут же поворачиваются в вашу сторону. Он всегда такой — шумный, невыносимый, и ты поспешно жестом заставляешь его замолчать, потому что люди за соседними столиками уже смотрят на вас так, будто здесь только что произошло преступление. — Ты?! — не унимается он, почти выкрикивая. — Отказаться от кофе?! И, запрокинув голову, начинает смеяться. — Замолчи! — ты сминаешь салфетку и бросаешь в него. Он, разумеется, ловит её без малейшего усилия. Потому что, конечно же, ловит. Чанбин — спортивный, привлекательный, успешный, глава собственной фитнес-империи, человек, у которого, кажется, есть всё. Почти всё — если не считать лёгкой безуминки, которая, впрочем, только добавляет ему очарования. Ты прекрасно знаешь, что он никогда не стал бы осуждать тебя за финансовые трудности. И всё же признаться лучшему другу, который попал в список «30 до 30» журнала Forbes, что ты не можешь позволить себе кофе за шесть долларов, — это не просто неловко, это почти невыносимо. А если ты всё-таки скажешь, он тут же станет серьёзным, внимательным, по-настоящему заботливым… и тогда ты растеряешься. А дальше — кто знает, к чему это приведёт. Когда подтянутся остальные, атмосфера непременно станет странной, напряжённой, с каким-то едва уловимым, почти электрическим подтекстом. Нет. Гораздо безопаснее надуться и швырнуть в него что-нибудь ещё. Вскоре подтягиваются Минхо и Хёнджин, за ними Чан и Джисон. Один за другим они заказывают себе что-то вкусное — ведь все они успешные, устроенные в жизни люди, в отличие от тебя, застрявшей на отвратительной работе. И ты, словно настоящая героиня трагедии, наблюдаешь, как каждый из них с наслаждением делает глоток из своей кружки с изысканным горячим напитком. Их покрасневшие от холода носы постепенно согреваются, на столе небрежно валяются снежные перчатки, а твой взгляд, как назло, цепляется за слишком большое количество бицепсов сразу. Хёнджин тем временем издаёт тихий стон прямо в кружку, будто получает за это удовольствие зарплату. — А где твой кофе? — спрашивает Чан. — Уже выпила? — О нет, — с лукавым блеском в глазах вставляет Чанбин, — она теперь экономит. Джисон, оказавшийся рядом, явно подслушивает, и ты, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, наблюдаешь, как он внезапно захлёбывается своим напитком, едва не выплёвывая его через нос. — А ты выдержишь? — интересуется он, демонстративно включая таймер на своих абсурдно дорогих умных часах. — Три минуты. Сдастся или нет? Делаем ставки! — Сдастся! — почти хором выкрикивают остальные. — У меня создаётся ощущение, что это какая-то целенаправленная женоненавистническая атака, — сухо замечаешь ты. — Я не могу быть женоненавистником, — тут же отвечает Джисон. — Меня уже официально заклеймили. — Не уверен, что это так работает, — осторожно вмешивается Чан. — Нет, — задумчиво протягивает Минхо, — он прав. — Спасибо, — довольно кивает Джисон и, бросив взгляд на часы, добавляет: — Две с половиной минуты… ммм, кофе… И вот ты вынуждена наблюдать, как вся компания устраивает почти театральное представление, превращая обычное питьё кофе в нечто до неприличия чувственное. Они стонут в кружки, словно смакуют не напиток, а божественную амброзию, и в какой-то момент люди за соседним столиком, не выдержав, просто встают и уходят, бросая на вас осуждающие — и вполне заслуженные — взгляды. Именно на этом, мягко говоря, сомнительном зрелище появляются Феликс, Сынмин и Чонин. Сказать, что они подходят к столу с осторожностью, — значит сильно преуменьшить: даже укутанные в шапки, шарфы и зимние пальто, они смотрят на вас с явной настороженностью. — Неужели кофе и правда настолько вкусный? — с сомнением спрашивает Феликс, наклоняясь к ближайшей кружке, чтобы понюхать её, и тут же морщится. — Более чем, — с серьёзным видом отвечает Джисон. — И кое-кто лишает себя возможности насладиться тем, насколько он горячий, сладкий и… восхитительный, потому что решила сократить потребление кофе. В тот же момент все пальцы дружно указывают на тебя, а Феликс отчаянно пытается не рассмеяться, пряча фырканье в перчатках. Сынмин лишь закатывает глаза и направляется к стойке. — Не могу поверить, что у кого-то из вас есть высшее образование, — бормочет он себе под нос. Чонин оказывается единственным, кто смотрит на тебя с искренней тревогой. Его лицо искажается так, будто ему сообщили нечто по-настоящему серьёзное. Он садится рядом, и его обычно живые, озорные карие глаза теперь кажутся непривычно мрачными. — Ты заболела? — тихо спрашивает он, а затем, убедившись, что остальные заняты, наклоняется ближе и почти шёпотом добавляет: — Ты… беременна? — Эй! Эй! Эй! — мгновенно взрывается Чанбин. Чонин поднимает руки в жесте капитуляции. — Я просто проверяю! — А почему ей вообще нельзя кофе, если она беременна? — с искренним недоумением интересуется Хёнджин. — Там же нет алкоголя. — Думаю, он не очень полезно для ребёнка, — отвечает Чан. — Серьёзно? — возмущается Хёнджин. — Моя мама всё время пила кофе, когда была беременна мной! — Это многое объясняет, — смеётся Джисон. — Никакого ребёнка нет, — резко отрезает Чанбин, приподнимая бровь над оправой очков. И от этого простого жеста твоё сердце снова предательски ускоряется. — Ведь так? — Нет! — почти кричишь ты, закрывая лицо ладонями. — Боже… вы просто ужасны. Мне срочно нужны подруги. — Ты ведь понимаешь, что мы бы помогли, правда? — мягко говорит Чан, и в его голосе звучит искренняя забота, от которой тебе становится ещё более неловко. — Подождите… а кто отец? — с любопытством спрашивает Феликс, склоняя голову набок. — Никакого отца нет, — резко отрезает Чанбин, и в его тоне появляется опасная напряжённость. — Как это — нет отца?! — возмущённо вскрикивает Минхо, резко поднимаясь и, невесть откуда выхватив нож со стойки, с грохотом бросает его на стол. — Я его прикончу за то, что он тебя бросил! Где он живёт?! — Осталось тридцать секунд, — невозмутимо напоминает Джисон, даже не поднимая глаз. — Разве у тебя не возникает непреодолимого желания сбежать от нас? — Меня уже тянет прямиком в седьмой круг ада, лишь бы оказаться подальше отсюда, — вздыхаешь ты, чувствуя, как ситуация окончательно выходит из-под контроля. И именно в этот момент, словно ниспосланный свыше, появляется Сынмин — почти как в луче небесного света, — и ставит перед тобой дымящуюся кружку латте с сахарным печеньем. — У неё зарплата только в пятницу, идиоты! Над столом прокатывается дружный хор протяжных «ооо», в которых слышится лёгкое разочарование — будто у всех только что отняли любимую игрушку. Ты же застываешь между двумя чувствами: острым смущением от того, что Сынмин так просто раскрыл твоё положение, и почти благоговейным желанием воздвигнуть ему алтарь за этот спасительный кофе. — Хе-хе… спасибо, — тихо говоришь ты, обхватывая кружку обеими руками. Тепло постепенно проникает в ладони, разливается по телу, и с каждым глотком ты чувствуешь, как напряжение понемногу отпускает, а неловкость растворяется в сладковатом вкусе напитка. Таймер срабатывает, и Джисон с недовольной гримасой отключает его, ловя на себе несколько раздражённых взглядов. За столом воцаряется странная пауза, пока ты медленно пьёшь кофе, вдруг остро осознавая, что, возможно, каждый из них сейчас думает о своей успешной, выстроенной жизни — о достижениях, о стабильности — а рядом с ними ты, обычная сотрудница цветочного магазина, которая едва сводит концы с концами. Впрочем, нельзя исключать, что им тоже немного неловко — но кто их разберёт. Смех Хёнджина неожиданно разрывает тишину, и он слишком поздно прикрывает рот рукой, чтобы скрыть его. — Хочешь чем-нибудь поделиться с классом? — с ленивой насмешкой интересуется Минхо. — Просто… это так глупо, — отвечает Хёнджин, всё ещё сдерживая улыбку. — Почему мы вообще решили, что она беременна? — Вы решили, что она беременна? — вмешивается Сынмин, медленно покачивая головой с торжественной серьёзностью, словно не желает окончательно разрушать твою репутацию одним удачным замечанием. — То есть непорочное зачатие показалось вам более вероятным вариантом… впечатляет. Ты театрально вскидываешь руки, признавая поражение, а его слова вызывают взрыв смеха за столом. — Я иду в туалет, — объявляешь ты, стараясь придать голосу твёрдость. — Это единственное место, где я ещё в безопасности. — Если бы ты изначально ратовала за безопасность, — невозмутимо замечает Минхо, — сейчас бы мы не обсуждали твою беременность. Проходя мимо, ты отвечаешь ему лёгким шлепком по плечу и не можешь сдержать улыбки. — Только не забеременей по дороге обратно! — кричит тебе вслед Джисон. — Не указывай мне, что делать! — бросаешь ты через плечо, стараясь сохранить остатки достоинства. Смех и шутки ещё долго доносятся из-за двери, пока ты стоишь перед зеркалом, аккуратно поправляя размазанную помаду. На мгновение возникает мысль стереть её совсем, но ты тут же отмахиваешься: нет, ты не настолько отчаялась, чтобы приводить себя в порядок в общественном туалете. Когда ты выходишь обратно в коридор, ты почти подпрыгиваешь от неожиданности — прямо у двери стоит Чанбин. Он снимает очки, и его взгляд сразу становится острее, глубже. Ты чувствуешь, как невольно напрягаешься под этим пристальным вниманием: в его сжатой челюсти читается явное недовольство. Ты пытаешься выдержать его взгляд, но глаза предательски скользят вниз — к его рукам, скрещённым на груди, напряжённым до предела, — и это только сильнее сбивает тебя с толку. Он нарочито долго прочищает горло, словно давая тебе время собраться. — Что? — тихо откликаешься ты. — Я мог бы купить тебе кофе, — говорит он ровно, но в его голосе проскальзывает что-то более глубокое, почти обиженное. — Почему ты просто не попросила? — Потому что… — начинаешь ты, но слова не складываются. Любое объяснение звучит глупо ещё до того, как ты его произнесёшь. Ты опускаешь взгляд, теребишь пальцы и, наконец, тихо добавляешь: — Прости… мне стало неловко. — В моём присутствии? — удивляется он, и в его голосе слышится искреннее задетое чувство. — Почему? Я что, сделал что-то… — Нет, нет, ни в коем случае! — поспешно перебиваешь ты, взмахнув руками. — Это не из-за тебя, просто… дело во мне… — Женщина, — перебивает он, вдруг резко посерьёзнев, — если ты сейчас скажешь, что дело не в тебе, а во мне, я перегну тебя через колени. Он делает короткое движение рукой, почти как намёк на шлепок, и это должно быть смешно, ха-ха? Но ты уже вся мокрая. Но он не развивает тему — лишь тихо цокает языком и качает головой. — Тогда объясни мне, — продолжает он уже чуть тише, — почему Сынмину можно было купить тебе кофе? — Он просто сделал это. — Он просто сделал это… — повторяет Чанбин, словно пытаясь осмыслить услышанное. — Да ты же сидел прямо там, — устало вздыхаешь ты. — Это произошло буквально пять минут назад… — Он просто сделал это… — Чанбин снова цокает языком, упирается руками в бёдра, тяжело вздыхает — так, что в конце этого вздоха проскальзывает почти возмущённый писк, — а затем неожиданно протягивает к тебе руку. — Дай мне телефон. Сейчас же. — Телефон? Зачем? — спрашиваешь ты, смущённо отводя взгляд. Он делает короткий, нетерпеливый жест двумя пальцами, от которого у тебя внутри всё предательски сжимается. — Телефон. Прямо сейчас. Ты всё ещё слишком ошеломлена, чтобы сразу осмыслить его требование. Чанбин внезапно вторгается в твоё личное пространство — настолько резко, что ты едва удерживаешь равновесие и, почти инстинктивно, хватаешься за его руки, те самые, что весь день притягивали твой взгляд. Глаза широко распахнуты, дыхание сбивается, но ты не произносишь ни слова, лишь чувствуешь под пальцами упругую форму его мышц и, не отдавая себе отчёта, чуть сильнее сжимаешь их — как будто это маленькая награда для тебя самой после всех пережитых за день эмоций. Он подтягивает тебя ближе, и в какой-то момент расстояние между вами просто исчезает: грудь прижимается к его, тела почти сливаются, и ты окончательно теряешься в происходящем, стоя с приоткрытым ртом, пока он, не давая тебе опомниться, ловко просовывает руку в твой задний карман, вытаскивает телефон — и, довольный собой, смеётся тебе прямо в лицо. — Ага! — победоносно произносит он. И так же внезапно отпускает, что ты едва не теряешь равновесие, но всё же удерживаешься на ногах, цепляясь за остатки достоинства. Чанбин уже хмурится, сосредоточенный, почти раздражённый; его пальцы стремительно скользят по экрану, и он отдёргивает руку всякий раз, когда ты пытаешься вмешаться. — Чанбин, что ты делаешь? — ты кружишь вокруг него, но все попытки вернуть телефон оказываются бесполезными: он легко уворачивается, будто играючи. В какой-то момент он просто кладёт ладонь тебе на лоб, мягко, но настойчиво удерживая тебя на расстоянии, пока ты беспомощно размахиваешь руками. — Тебе стоит сменить пароль, — невозмутимо замечает он. — Мне понадобилось всего две попытки. — Да что ты вообще творишь? — Сядь. — Чанбин! — Вниз. Сейчас же. Ты прикусываешь губу, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь раздражения и волнения, и всё же опускаешься на скамейку, наблюдая за ним снизу вверх. Он достаёт бумажник, вытаскивает чёрную кредитную карту, и каждое его движение почему-то заставляет ноги раздвигаться сами собой. — Чанбин… — едва слышно шепчешь ты. Он на мгновение поднимает на тебя взгляд, задерживает его чуть дольше, чем нужно, словно что-то обдумывает, а затем молча протягивает тебе телефон. Ты опускаешь глаза, чувствуя на себе его внимание, и почти сразу замечаешь: приложение для пополнения кофейного счёта буквально сияет — баланс увеличился на внушительную сумму, а рядом с кнопкой «ПОПОЛНИТЬ» теперь отображаются данные новой карты. «Вот так, малышка, папочка о тебе позаботился» Папочка… эээ, Чанбин подходит ближе и протягивает тебе руку, помогая подняться. Ты смотришь на него, не зная, что сказать: это одновременно невероятно щедро и до странного возбуждающе. Он просто добавил свою карту в твоё приложение, чтобы превзойти Сынмина, так почему тебя это так возбуждает? Это не круто! Не круто, ведь? Нет, всё-таки круто. Поблагодари своего папочку. Не выдержав, ты вдруг опускаешься на колени и обнимаешь его за ноги, пытаясь скрыть смущение шуткой, но он замирает, явно не ожидая такой реакции. — Спасибо, Чанбин, — говоришь ты, запрокидывая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он выглядит совершенно сбитым с толку, хотя сам все это затеял: щёки заливает румянец, он неловко чешет подбородок и на секунду отводит взгляд в сторону. — Пожалуйста… — наконец говорит он, затем резко поднимает тебя на ноги. На его губах читается язвительный ответ, который исчезает, как только твоё лицо оказывается рядом с его, твои широко раскрытые глаза моргают с удивительной степенью невинности для человека, мысленно повторяющего: «Трахни меня, трахни меня, трахни меня». Он смотрит прямо тебе в рот, его собственный рот открывается и закрывается, ничего не говоря. Вероятно, это первый раз за всю историю существования Со Чанбина, когда он полностью потерял дар речи. — Только пользуйся приложением. И если я не увижу в своей банковской выписке твоих дурацких покупок кофе… — Ты перегнешь меня через колени? — тихо, почти шёпотом уточняешь ты. — Да… — он отворачивается, будто избегая твоего взгляда. — В общем, да. Пожалуйста, вернись к столу. — А ты? — Мне нужно… — он запинается, — в туалет зайти. Или позвонить. В общем, кое-что сделать. Ты медленно возвращаешься к столу, чувствуя, как щеки пылают, а в горле застревает какой-то неловкий, едва сдерживаемый звук. Через несколько минут Чанбин появляется снова — ещё более раскрасневшийся, с небрежно застёгнутым комбинезоном. Ты делаешь вид, что полностью поглощена своим кофе, снова и снова подносишь кружку к губам, лишь бы не смотреть на него, пока она наконец не пустеет. Ты ставишь её на стол, делая глубокий вдох, и всё же поднимаешь взгляд. Чанбин уже смотрит на тебя. Он сидит чуть ссутулившись, задумчиво перебирает пальцами дужку очков, ноги расставлены слишком широко, и его взгляд — пристальный, внимательный — будто не отпускает тебя ни на секунду. — Эм… — начинаешь ты, чувствуя, как сердце снова ускоряется. — Я сейчас вернусь. Мне… мне нужно ещё кофе. И, не дожидаясь ответа, ты поспешно поднимаешься и почти убегаешь, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем. *** Ты заранее даёшь себе слово больше не пополнять счёт с его карты. Чанбин уже перевёл туда довольно приличную сумму, так что денег должно хватить хотя бы на какое-то время, а мелочь ты вполне можешь откладывать на будущее. К тому же, думаешь ты, он наверняка просто забудет обо всём этом. Вот только ты не берёшь в расчёт одну важную деталь: твоими финансами распоряжается человек, который совершенно не умеет обращаться с деньгами и при этом склонен к безумному транжирству. То есть ты сама. И, конечно же, наступает момент, когда за три дня до зарплаты ты внезапно обнаруживаешь, что у тебя не осталось даже на кофе. «Не стоит», — лениво думаешь ты, бродя возле кофейни с видом потерянного щенка. «Стоит». Ты смотришь на телефон, и в этом взгляде слишком много сомнений и слишком мало силы воли: один крошечный щелчок — и у тебя снова появятся деньги на кофе, даже на несколько чашек. «Я ему верну», — убеждаешь ты себя, почти торжественно, — «в прошлый раз же всё прошло нормально». Палец сам нажимает на кнопку, и ты почти заворожённо наблюдаешь, как цифры на счёте оживают, словно по волшебству. По телу пробегает лёгкая дрожь — от макушки до кончиков пальцев — когда до тебя доходит, что ты только что сделала. Встав в очередь, ты ловишь себя на том, что постоянно оглядываешься, будто кто-то сейчас обязательно обвинит тебя в краже, хотя никто, конечно же, не догадывается, что ты просто используешь кредитную карту своего привлекательного, немного безумного лучшего друга, чтобы утолить свою слабость к латте с сахарным печеньем. Интересно, заметит ли Чанбин? У него денег больше, чем достаточно, так что, возможно, он просто оплатит счёт, даже не взглянув на него. О том, что он отслеживает все твои траты, ты вспоминаешь слишком поздно — ровно в тот момент, когда после двух далеко не невинных глотков латте телефон вибрирует от входящего сообщения. Чанбин: Ты уже все потратила???? Ты: Знаю… прости! Чанбин: Не извиняйся. Ты просто безнадежный случай, и, кажется, я сам потворствую твоей зависимости. Ты: Неееет!!! Прости, пожалуйста!!! У меня просто был ужасный день, а зарплата только в пятницу, и мне правда нужна была хоть какая-то поддержка, не злись!!! Чанбин: Я и не злюсь. У тебя правда был плохой день? Ты делаешь ещё один глоток сладкого, приторного кофе, сидя в углу кофейни и кутаясь в шарф — и это, пожалуй, к лучшему, потому что ты почти уверена, что твоё возбуждение сейчас написано на лице. Вести подобный разговор на людях кажется странно неприличным. Ты: Правда? Для убедительно сети ты добавляешь смайлик с глазами на мокром месте. Когда приходит ответ, ты чуть не плачешь от умиления. Чанбин: Бедная малышка. Ты: Я всё верну, как только получу зарплату, обещаю, правда. Он отвечает почти мгновенно, как будто только этого и ждал. Чанбин: Нет, не вернёшь. Приятного аппетита. Ты: Чанбииииин. Чанбин: Я сказал: наслаждайся кофе. А теперь я возвращаюсь к работе. И купи себе что-нибудь поесть. Ты подозреваешь, что его «купи себе что-нибудь» — это скорее формальность, чем настоящее предложение, но манящий вид красного бархатного торта оказывается сильнее любых сомнений. В конце концов, у тебя действительно был отвратительный день: начальник обвинил тебя в рекордных убытках от краж — просто потому, что он сам пытается втюхивать полугнилые букеты, а ты отказываешься подыгрывать этим жалким капиталистическим махинациям, — да ещё и умудрилась трижды облиться водой. С тортом становится немного легче. Ты устраиваешься поудобнее, наслаждаясь каждым кусочком, и даже делаешь несколько фотографий, чтобы отправить Чанбину, сопровождая их улыбкой и сердечком. Почему-то после этого внутри поселяется лёгкое напряжение — странное, необъяснимое. Он, наверное, даже не ответит. Кому вообще есть дело до какого-то куска торта? И тебя это, разумеется, совсем не волнует. Телефон вибрирует так неожиданно, что ты едва не давишься и вздрагиваешь всем телом. Быстро открываешь сообщения, чувствуя, как в мокрых ботинках сжимаются замёрзшие пальцы ног, и читаешь ответ своего внезапного покровителя. Чанбин: Вот это моя девочка! Вкусно? Если ты вдруг тихо стонешь, уставившись на торт, то это, конечно, никого не касается. Ты: Очень вкусно. А затем, почти не задумываясь, дописываешь: Ты: Спасибо, папочка. Ну, в шутку же. Просто шутка. Он ведь оплачивает твой десерт, а ты сидишь здесь и выглядишь… прекрасно. Да, именно так. Выглядишь прекрасно, пока твой привлекательный, уверенный в себе и до неприличия богатый лучший друг балует тебя угощениями просто ради твоей улыбки. Разве это не нормально? Ты же просто называешь его «папочкой» по-дружески. И всё же ты останавливаешься. В тексте ведь не передать интонацию, а если ты действительно отправишь это слово, пусть даже в шутку, то вряд ли сможешь когда-либо снова посмотреть Чанбину в глаза. Придётся менять личность и срочно переезжать в другую страну — а с твоими навыками обращения с деньгами это, мягко говоря, сомнительный план. Вместо этого ты делаешь селфи — с закрытыми глазами и широкой улыбкой, подчёркивающей твоё абсолютное, почти сахарное блаженство. Глядя на снимок, ты тихо хихикаешь, довольная тем, какой милой получилась, и без задней мысли отправляешь его. И только в следующую секунду до тебя доходит ужасное. Ты не очистила текстовое поле. Твоё очаровательное, сияющее счастьем селфи уходит вместе с подписью: «Спасибо, папочка!» Ты визжишь так громко, что бариста тут же подбегает к тебе, обеспокоенно спрашивая, не нужна ли помощь. Ты торопливо отмахиваешься, сбивчиво извиняешься, почти не сомневаясь, что только что нанесла ему психологическую травму на всю жизнь. Сжав телефон — своё карманное орудие пытки — ты снова смотришь на отправленное сообщение. Хм… возможно, Минхо — лучший вариант, если придётся срочно бежать из страны. Он точно задаст меньше всего вопросов. Правда, остаётся проблема с вещами: квартира у тебя небольшая, но твоя любовь к накоплению всего на свете совершенно не сочетается с жизнью в бегах… Чанбин отвечает. Ты смотришь на всплывшее уведомление с таким ощущением, будто готовишься как минимум к неминуемой гибели, а в худшем случае — к чему-то ещё более унизительному, чем сама смерть. Впрочем, в глубине души ты уже смирилась: сейчас ты просто умрёшь. Открывая сообщение, ты чувствуешь, как сердце на мгновение замирает, а тело предательски отзывается волной возбуждения. Ого. Это фотография. И вовсе не селфи — нет, он явно заставил кого-то снять себя со стороны. Какой придурок… и при этом до невозможности привлекательный. Ты почти сразу начинаешь гадать, кто именно оказался по ту сторону камеры: Чан? Джисон? Кто-то из совладельцев его фитнес-бизнеса? Скорее всего, они сейчас рядом с ним. Снимок выглядит будто случайным, непринуждённым, но ты-то знаешь, что это иллюзия — ваши друзья обожают часами выстраивать «естественные» позы, чтобы потом выдавать идеально выверенные кадры за спонтанность. Впрочем, жаловаться тебе не приходит в голову, когда результатом становятся почти произведения искусства. Чанбин развалился в кресле в зале заседаний, повернув голову так, словно поглощён чем-то важным и совершенно не замечает камеру. Пиджак сидит на нём чуть теснее, чем положено, обрисовывая плечи и бицепсы — очевидно, он напрягает каждую мышцу ради этого кадра. Рубашка расстёгнута больше, чем уместно для деловой встречи, а на запястье тяжело поблёскивают массивные золотые часы Rolex. Это должно выглядеть нелепо. И это действительно выглядит нелепо. Вот только ты ловишь себя на том, что отчаянно хочешь, чтобы эта самая рука оказалась внутри тебя — до самого запястья, упираясь в эти дурацкие часы, пока всё вокруг не станет влажным и горячим, потому что он всегда может купить себе новые часы за любые деньги, а вот твоё тело — вещь куда более редкая и ценная. Подпись под фотографией заставляет тебя тихо выдохнуть: Чанбин: Ха-ха, смешно. Надеюсь, папочка сделал твой день лучше. — Ненавижу тебя, — бормочешь ты вслух с полным ртом красного бархатного торта. И всё же сохраняешь фотографию — на потом. Ты настолько увлекаешься этим почти гипнотическим созерцанием — твоей собственной «Моной Лизой», что не сразу замечаешь, как в другом месте разворачивается настоящий хаос. А именно — в вашем групповом чате, который давно уже напоминает какой-то адский круг, примыкающий к Тартару. Начинается всё, как и следовало ожидать, с Джисона. Он выкладывает ту же самую фотографию. Джисон: Чанбин попросил меня его сфотографировать. Сказал, что это для ЖЕНЩИНЫ. Сынмин: Для его мамы? Минхо: Даже она бы такого не захотела. Чанбин: Я же просил никому не говорить, ты, мерзкий ублюдок. Джисон: А что такого? Я просто делюсь с друзьями. Они же не считаются людьми. Хёнджин: Спасибо. Джисон: Итак, что мы думаем? Кто эта загадочная девушка Чанбина? Детка из зала? Леди из кафетерия? Чонин: Здесь есть девушка! Не называй женщин «детками»!!! Джисон: Мне можно. Я в отношениях, я и сам уже почти «детка». Сынмин: Это вообще не так. Чан: Ребята, мы вообще-то на совещании. Феликс: Ой! Ты отлично выглядишь! Чанбин: Спасибо, Ликси. Чан: Мы всё ещё на совещании. У остальных, что, нет работы? В ответ Сынмин выкладывает свою фотографию из университета: он сидит почти в той же позе, что и Чанбин, только на запястье у него вместо часов — лист бумаги с надписью ROLEX. Чонин: АХАХА!!! Чанбин: Даже не думайте. Но уже поздно. Чонин выкладывает свою версию — за домашним столом, с кусочком лакрицы на запястье. Хёнджин не отстаёт и позирует в танцевальной студии, в качестве часов повязывая на запястье повязку для головы. Минхо добавляет снимок у барной стойки своего ресторана — со спагетти на запястье. Феликс завершает этот абсурд, стоя на кухне своей пекарни, с тестом на руке. Чанбин: Только не ты, Ёнбок! Феликс: Прости!!! Джисон: А где наша детка? Ей тоже нужно высказать своё мнение. Ты на секунду задумываешься: можно было бы подыграть, влиться в этот поток насмешек… но нет. Это ощущается настолько опасно и несправедливо, что будто сама молния может тебя поразить за подобную дерзость. К тому же ты сомневаешься, что сможешь убедительно его высмеять — слишком уж сильно тебя тянет к нему, чтобы изображать равнодушие, не выдавая себя с головой. Поэтому ты выбираешь безопасный вариант и просто пишешь: Ты: Это не самая худшая его фотография. Джисон: Выгоните её из чата. Спустя две секунды ты видишь, как Чан удаляет Джисона. Сынмин: Наконец-то. И тут же исчезает следом. Чан: Есть ещё желающие? Остальные благоразумно замолкают. Это короткое, но предельно ясное напоминание о том, что в любой иерархии всегда есть кто-то выше, строже и ответственнее — и в вашем случае этим неизменно оказывается Бан Чан. Ты уважаешь порядок. Даже если спустя мгновение всё равно возвращаешься к фотографии Чанбина, улыбаешься ей слишком тепло и, делая медленный глоток латте, позволяешь себе остаться в этом ощущении чуть дольше, чем следовало бы. *** Ты старательно избегаешь Чанбина. Во-первых — потому что назвала его папочкой. Во-вторых — потому что он сам себя так назвал. В-третьих — потому что ты уже семь раз подряд довела себя до оргазма, глядя на ту самую фотографию, поставив личный рекорд, о котором, пожалуй, лучше никому не знать. И, наконец, потому что ты уже трижды закидывала себе денег в приложение кофейни, и с каждым разом становилась только влажнее. Есть лишь одна проблема: довольно трудно избегать человека, если ты находишься… в его собственной квартире. Сегодня у Чанбина в пентхаусе вечер настольных игр, и вся ваша компания собралась вместе. Людей достаточно много, но квартира, к счастью, тоже огромная, чтобы ты могла какое-то время успешно ускользать от личных разговоров. Конечно, большую часть этого времени ты всё равно украдкой смотришь на него, но разве тебя можно за это винить? Потому что Чанбин… в джинсах. После целой недели, в течение которой ты видела его исключительно в идеально сидящих костюмах, этот расслабленный, почти небрежный образ действует на тебя куда разрушительнее. Облегающая тёмно-синяя футболка подчёркивает каждую линию его тела, выцветшие джинсы сидят так, будто созданы специально для него, на шее поблёскивает простая золотая цепочка, в ушах — маленькие кольца. Ты его ненавидишь. И, возможно, именно поэтому спустя какое-то время ты незаметно ускользаешь в сторону ванной — просто чтобы перевести дыхание. Вот только, кажется, это излюбленное место Чанбина для неожиданных засад. Он уже ждёт тебя в коридоре. Не теряя ни секунды, он сокращает расстояние между вами, вторгаясь в твоё личное пространство так уверенно, будто имеет на это полное право. Ты инстинктивно отступаешь назад, пока не упираешься в стену, но он лишь следует за тобой, и вскоре его руки оказываются по обе стороны от твоей головы, заключая тебя в ловушку. Он смотрит прямо в глаза, чуть приподняв бровь — спокойно, почти лениво. — Почему ты меня избегаешь? — Нет, — слишком быстро и слишком тонко отзываешься ты. — Понятно. Он вдруг отстраняется, выпрямляясь и будто бы возвращаясь к чему-то более будничному. Ты наблюдаешь, как он достаёт что-то из заднего кармана. — Я вообще-то пытался вручить тебе это весь вечер. Идиотка. — Сам идиот, — бурчишь ты, но руки всё равно протягиваешь. Он передразнивает твой тон, но всё же вкладывает в ладони небольшую белую коробочку. Ты встряхиваешь её возле уха — и тут же теряешь, потому что он мгновенно отбирает её обратно, хмурясь. — Эй! Ты что творишь? Сломаешь же! — Отдай! Это моё! Вы на секунду ввязываетесь в почти детскую борьбу, но в итоге тебе всё же удаётся выхватить коробку. Ты уже собираешься отступить, но Чанбин обхватывает тебя за талию, не давая уйти. И вот так, стоя посреди коридора — спиной к его груди, в кольце его рук — ты открываешь подарок. Крышка падает на пол. Ты замираешь. На мягкой бархатной подушке лежит браслет — тонкий, золотой, с маленькими подвесками, усыпанными кристаллами, которые мягко переливаются в свете ламп. — Что это?.. — вырывается у тебя почти шёпотом. Его подбородок ложится тебе на плечо, и ты чувствуешь, как он тихо смеётся прямо у твоего уха. — Тебе нравится? Ты только киваешь, не находя слов. Всё, что у тебя было раньше, — дешёвая бижутерия, которая оставляла следы на коже уже через пару часов. А это… кажется чем-то совершенно из другого мира. — Надевай, — говорит он нетерпеливо. — Ну? Чего ты ждёшь… Ладно, давай сюда. Он разворачивает тебя к себе и берёт твою руку. Ты смотришь ему в лицо, пока он сосредоточенно застёгивает браслет на твоём запястье. Лёгкий щелчок отзывается в тебе неожиданно остро, а напряжённая линия его челюсти только усиливает это ощущение. Он проводит большим пальцем по подвескам, словно проверяя, как они лежат, и едва заметно улыбается. Потом поднимает взгляд — и у тебя перехватывает дыхание. — Нравится? Ты снова киваешь, и на этот раз тело опережает мысли: руки сами тянутся к нему, обвивая его шею. — Он такой красивый… Я даже не знаю, что сказать. Его ладони ложатся на твои бёдра, удерживая тебя на месте. Ты прячешь лицо в его шее, вдыхая знакомый запах одеколона, и невольно сжимаешь его бицепс, словно проверяя, настоящий ли он. — За что это? — тихо спрашиваешь ты. Он на секунду замирает, а потом его руки мягко скользят по твоей талии. — За тебя, — отвечает он после паузы. — Разве не очевидно? — И всё? — А мне теперь нельзя дарить тебе подарки? — в его голосе появляется лёгкая насмешка. — Очень жаль. Потому что я хочу. Он вдруг крепко обнимает тебя и, не предупреждая, поднимает в воздух. Ты смеёшься, цепляясь за него, пока он делает несколько быстрых оборотов, прежде чем аккуратно поставить тебя обратно на пол. Поймав твоё запястье, он снова смотрит на браслет, прикусывает губу, а потом широко улыбается и подмигивает: — Будешь носить? — Хочешь, чтобы я носила? Он оглядывается по сторонам, будто проверяя, не наблюдает ли кто-то за вами, и, убедившись, что вы всё ещё одни, притягивает тебя ближе. На этот раз его улыбка меняется — исчезает привычная игривость, уступая место той самой самодовольной уверенности, от которой у людей, кажется, подкашиваются ноги. — Да, — тихо говорит он. — А ты? Ты, конечно, киваешь. Подвески на браслете тихо звенят, когда ты поднимаешь руку, и вы оба на мгновение зависаете, глядя на это крошечное движение, словно заворожённые. А потом ты касаешься его лица — осторожно, кончиками пальцев — и он тут же переводит взгляд на тебя. — Спасибо, Чанбин, — шепчешь ты и, наклонившись, мягко целуешь его в щеку. Вся его уверенность рассыпается в ту же секунду: глаза широко раскрываются, он будто на мгновение теряет опору. Ты тихо смеёшься, а он, напротив, отводит взгляд, улыбаясь уже совсем иначе — почти застенчиво. Резкий, нарочито громкий кашель заставляет вас обоих вздрогнуть. Минхо стоит неподалёку, надвинув кепку задом наперёд, очки сползли на кончик носа. Он поправляет их и внимательно разглядывает вас. — Это что сейчас было? — спрашивает он, указывая между вами. — Ничего, — в унисон отвечаете вы. — Отлично. Я ничего не видел, — невозмутимо заявляет он. — И втягивать меня в это не надо. Это ваши проблемы. Чанбин едва успевает произнести его имя, как Минхо тут же поднимает палец: — А-а-а! Ни при чём. До свидания… И, продолжая бормотать что-то в том же духе, скрывается в ванной, захлопнув за собой дверь. Ты тихо улыбаешься: — Он такой странный. — Ага… Чанбин вдруг хмурится, берёт тебя за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Ты считаешь, что я страннее, да? — Конечно. — Отлично, — он прочищает горло, будто собираясь с мыслями. — Не то чтобы я ревновал. Я бы не ревновал. — Разумеется. — Разумеется. *** Нет ничего странного в том, что этот браслет кажется тебе… чересчур сексуальным, правда? Во всяком случае, ты с готовностью надеваешь его каждое утро и почти не снимаешь, позволяя подвескам тихо звенеть при каждом движении. В какой-то момент ты даже ловишь себя на том, что улыбаешься ему, словно он — не просто украшение, а нечто живое. Он словно несёт с собой присутствие Чанбина — привычное, тёплое, утешающее… и, что уж скрывать, до опасного соблазнительное. Ты стоишь посреди смены, поливая монстеры и негромко напевая себе под нос, когда внезапно на тебя обрушивается тревожная мысль. А вдруг ты… плохой человек? Чуть ли не дьявол во плоти? Или, что ещё хуже, безнадёжная извращенка? Чанбин сделал для тебя уже два по-настоящему щедрых подарка — просто так, по-дружески, без всяких условий. А что ты сделала в ответ? Достаточно ли поблагодарила? Да, ты не думаешь, что он чего-то от тебя ждёт — скорее наоборот, он, пожалуй, начнёт раздражённо ворчать, если ты попытаешься что-то вернуть. Но ведь это не значит, что ты должна просто принимать всё как должное. И всё же… что ты можешь ему дать? Он — владелец успешного фитнес-бизнеса, человек из списков «30 до 30». А ты… поливаешь монстеры. Эта мысль окончательно выбивает тебя из колеи. Ты проходишь мимо своего начальника — который, как обычно, занят тем, что разбирает подвявшие букеты, выдирая из них ещё живые цветы и собирая из остатков «новые» композиции, обречённые умереть через пару дней, и внезапно решаешься: — Я беру перерыв! Не дожидаясь ответа, ты скрываешься в подсобке. Там царит привычный хаос: коробки, оборудование, вазы, какие-то бесконечные поставки — и среди всего этого один-единственный табурет, который ты давно присвоила себе. Усевшись на него, ты достаёшь телефон и пишешь единственному человеку, который, несмотря ни на что, иногда говорит разумные вещи. Ты: Минхооооооо, ты занят? Ответ приходит почти мгновенно: Минхо: Сейчас обеденный час, а у меня собственное бистро. Как думаешь? Ты улыбаешься, уже представляя его выражение лица, и пишешь: Ты: Но ведь ты всегда находишь время для друзей в беде? Подумав, ты добавляешь к сообщению жалобный смайлик. Минхо — тот самый тип людей, который всегда поможет, но обязательно перед этим выскажет всё, что думает. Если он сейчас позвонит, ты почти уверена, что вместо приветствия услышишь поток недовольства. И, конечно же, через пару секунд телефон вибрирует. — И тебе привет, — говоришь ты, принимая видеозвонок. Судя по всему, он действительно занят: телефон установлен где-то на полке, так что ты видишь только верхнюю часть его лица, пока он работает. На заднем плане слышатся звуки кухни — металлический звон, приглушённые голоса, ритм работы. — У тебя всё нормально? — спрашивает он, мельком глянув в камеру, прежде чем снова вернуться к делу. — Мне нужен совет. — Ты его хотя бы послушаешь? — сухо уточняет он, одновременно отдавая кому-то команды за кадром и хватаясь за нож. — Я серьёзно. Просто пообещай никому не рассказывать. Он замирает, выпрямляется так, чтобы его лицо полностью оказалось в кадре, и смотрит на тебя с явным подозрением. — Ты же не беременна? — Господи, нет! — возмущаешься ты. — Ты же знаешь, что у меня секс бывает раз в сто лет, почему вы все… — Эй, одного раза вполне достаточно! — перебивает он, махнув ножом в сторону камеры, прежде чем снова вернуться к нарезке. Ты вздыхаешь. — Слушай… дело в Чанбине. Я просто… Нож с глухим стуком врезается в стол. — Нет, — говорит Минхо, и в его взгляде появляется решимость, почти пугающая. — Я в это не влезу. — Мне нужно! Ты единственный, кто знает! — Я ничего не знаю! — Да знаешь! — настаиваешь ты. — Ты же знаешь, что Чанбин привязал свою карту к моему телефону, чтобы я могла покупать кофе, и ты знаешь, что он подарил мне браслет — вот этот, который стоит дороже моей аренды, и я его вообще не снимаю! Минхо моргает. — Я ничего из этого не знал. — Ну вот теперь знаешь! Значит, обязан помочь! — Мне это не нравится. — Минхо… — ты надуваешь губы. — Пожалуйста. На его лице появляется выражение чистого внутреннего конфликта — и, возможно, лёгкого отвращения к самому себе, потому что он уже знает, что сдастся. Он втыкает нож в доску и тяжело вздыхает. — Ладно. Что у тебя? — Я не знаю, что делать! — А что нужно сделать? — Что-нибудь! — всплескиваешь ты руками. — Он тратит на меня деньги, балует меня, ведёт себя так, будто я какая-то… — Стоп. — Что? — Ты слишком увлеклась описанием. У меня уже уши звенят. — Тебе просто неинтересно! — Конечно, — протягивает он с явной иронией. — Хочешь мой совет? Ты киваешь, хотя почти уверена, что он будет болезненно точным. — Будь откровенной, — говорит Минхо. — То же самое я сегодня сказал одному идиоту из спортзала, который написал мне утром, спрашивая «гипотетически», как дать понять другу, что он хочет большего, чем просто дружбы, не говоря этого напрямую. — «Гипотетически»? — уточняешь ты. — На случай, если вдруг когда-нибудь такое произойдёт? Минхо смотрит в камеру с выражением человека, смирившегося со своей участью, затем просто поднимает руку и завершает звонок. Ты моргаешь, глядя на потухший экран. — Грубо, — бормочешь ты. Откинувшись на спинку табурета, ты начинаешь грызть ногти, прокручивая в голове всё происходящее. Мысли путаются, складываются в бесконечные цепочки, но ни одна из них не приводит к ясному ответу. И, к твоему разочарованию, ты по-прежнему не имеешь ни малейшего понятия, что делать дальше.