Случайное приобретение (папочки)

Чанбин — при всём том, что именно он сейчас причиняет тебе столько мучительных переживаний и будоражит в тебе совсем не дружеское влечение, остаётся твоим самым близким человеком. А когда тебе особенно тяжело, именно к лучшему другу тянет больше всего. Поэтому после долгой, изматывающей смены в магазине, где, кажется, сами растения замышляют против тебя преступления, ты пишешь Чанбину, осторожно выясняя, во сколько он сегодня освободится из офиса. Ужин вдвоём, конечно, может снова взбудоражить всё внутри, но ты почти уверена — это всё равно поднимет тебе настроение. Он отвечает, что застрял на каком-то плохо организованном маркетинговом проекте и, похоже, задержится допоздна, однако одного твоего жалобного смайлика со слезящимися глазами оказывается достаточно, чтобы он всё же согласился встретиться. На первом этаже его здания есть модная столовая со здоровой едой, и ты направляешься туда. Офис всего в нескольких кварталах — ждать автобус не имеет смысла, и ты идёшь пешком, позволяя холодному зимнему дождю безжалостно промочить тебя насквозь. К моменту, когда ты добираешься, о каком-либо гламуре не может быть и речи. Ты откидываешь капюшон, и мокрые пряди тут же липнут ко лбу. Ты бы, наверное, обиженно надула губы, если бы зубы не стучали так отчаянно, выдавая твоё состояние. Чанбин находит тебя у окна — ты стоишь, неловко пытаясь привести себя в порядок, будто потерялась посреди бурного моря. Его отражение появляется в тёмном стекле, и ты, похожая на продрогшего пингвина в своём пушистом пальто, поворачиваешься к нему. Вместо приветствия тебя накрывает чих. — Глупая, — говорит он без злости, чуть прищурившись. — Ты что, пешком сюда шла? — В конюшнях не оказалось лошадей, милорд, — отвечаешь ты, едва сдерживая дрожь, — а её светлость забрала последнюю карету. — И снова чихаешь. Он тихо цокает языком, затем тыльной стороной ладони касается твоих холодных, влажных щёк. — Ну и дурочка, — мягко бормочет он. — Снимай мокрую куртку. Ты же не собираешься умирать прямо у меня на работе. — Такой огласки ты бы не пережил, — откликаешься ты с улыбкой. — Да уж, — усмехается он, — тогда Чан меня точно убьёт. — Ах, мы бы тогда вдвоём бродили тут призраками… Он снимает пиджак, и в тебе тут же разливается тёплая, почти болезненно приятная волна. Плечи. Руки. Белоснежная рубашка, натянутая на сильные мышцы. Тебя тянет к нему с такой силой, что на мгновение в голове вспыхивает почти безумное желание — коснуться губами его шеи, укусить, почувствовать вкус его кожи. Но вместо этого ты лишь расстёгиваешь промокшее пальто, позволяя ему тяжёлой массой упасть на пол. Он тут же накидывает на тебя свой пиджак и аккуратно застёгивает его, словно это самая естественная вещь на свете. — Спасибо, Чанбин, — тихо говоришь ты. Вы на мгновение просто стоите, глядя друг на друга, и в этом взгляде есть что-то слишком тёплое, почти опасное. Чанбин первым приходит в себя — неловко откашливается, наклоняется, поднимает твоё пальто и стряхивает с него воду с таким сосредоточенным видом, будто выполняет благородный рыцарский долг. — Пойдём, — говорит он, закидывая твоё пальто себе на руку. — Я отвезу тебя домой. — Я думала, тебе нужно работать, — отвечаешь ты легко, не пытаясь даже возразить, особенно когда его ладонь ложится тебе на поясницу, направляя к лифтам. — Да всё нормально, — отзывается он, лениво поглаживая большим пальцем это место, отчего по спине у тебя пробегает едва уловимая дрожь. — Честно говоря, я сейчас только спорю с Чаном. Наверное, стоит на время оставить это Джисону. — Правда? И что случилось? — спрашиваешь ты, искренне заинтересовавшись. Пока вы идёте, он начинает рассказывать, увлекая тебя подробностями прошедшего дня. В этом нет ничего необычного: он и Чан часто вспыхивают в деловых спорах, и только Джисон умеет сглаживать их острые углы, оставаясь спокойным и внимательным, находя ту самую золотую середину, когда их мнения слишком расходятся. История не нова, но ты всё равно слушаешь, потому что знаешь — ему так же важно твоё внимание, как тебе его присутствие. И, похоже, он настолько увлечён разговором, что не замечает, как вы постепенно сближаетесь. В лифте ты осторожно придвигаешься ближе, его рука обнимает тебя за талию, и вы стоите почти вплотную, так что ты даже позволяешь себе опереться головой о его плечо. Он продолжает говорить, будто ничего не происходит — или, возможно, просто не возражает. В какой-то момент он даже легко похлопывает тебя по бедру, будто это само собой разумеется. Вы так и выходите к машине, разрывая это тесное тепло лишь на мгновение, когда раздаётся сигнал разблокировки. Ты устраиваешься на пассажирском сиденье, наблюдая, как он бросает твоё пальто на заднее. А затем перед тобой разворачивается зрелище, от которого невозможно оторваться: Чанбин закатывает рукава рубашки до локтей. Медленно, аккуратно складывая ткань, он открывает предплечья — одно за другим — и ты следишь за этим движением с почти гипнотическим вниманием. Когда он поднимает взгляд, прядь волос падает ему на глаза, и выражение его лица становится мягче, задумчивее, будто вся привычная игривость на время растворяется. Он замечает, как ты всё это время теребишь рукав его пиджака; твой браслет тихо звенит. Ты спохватываешься, отпускаешь ткань, поправляешь воротник и уютнее закутываешься в него, словно прячешься от собственных мыслей. Ваши взгляды снова встречаются, и на мгновение между вами повисает тишина — не неловкая, а тёплая, почти осязаемая. Потом он просто улыбается. И когда, наконец, он заводит машину, внутри тебя уже раздаётся такое же тихое, довольное урчание, будто собственный двигатель тоже готов тронуться с места. Ты включаешь музыку, и разговор продолжается — плавно, будто сам собой, перетекая от его работы к твоей, от общих знакомых к каким-то случайным, почти философским мыслям о пустоте, в которую неизбежно скатывается вечер вместе с заходящим солнцем. К тому моменту, как вы выбираетесь из шумного центра, небо уже густеет, наливается глубоким синим цветом, хотя вечер только начинается. Ты прислоняешься виском к прохладному стеклу, наблюдая, как мимо скользят фонари и редкие окна, тёпло сияющие золотом. Этот мягкий домашний свет, разлитый за стеклом, так резко контрастирует с холодной синевой улицы, что твой собственный маленький мир вдруг кажется особенно уютным и защищённым. Рядом с ним тебе неожиданно спокойно — до такой степени, что на мгновение возникает почти нелепая мысль: а вдруг ты действительно способна быть нормальной? Спокойной, уравновешенной, дружелюбной… той самой версией себя, которая без всяких внутренних бурь пригласит его сегодня на ужин. Но стоит ему положить ладонь тебе на колено, как это хрупкое ощущение рассыпается в одно мгновение. Ты резко осознаёшь себя — своё тело, свою кожу, каждую нервную точку — словно всё в тебе вдруг превращается в один сплошной пульсирующий сгусток ощущений. Внимание мгновенно стягивается к его руке, ты моргаешь, почти ожидая, что она исчезнет так же внезапно, как появилась. Сердце сбивается, тяжело грохочет где-то внутри, и горячая волна желания вспыхивает в самом центре твоего тела. Инстинктивно хочется сжать ноги, прижаться к грубой ткани джинсов, найти хоть какое-то облегчение. Но он мягко тянет тебя за колено, раздвигая их шире, и от этого простого движения внутри всё болезненно сжимается — так, что у тебя перехватывает дыхание и слова застревают в горле. С широко раскрытыми глазами ты переводишь взгляд с его руки на лицо, но он смотрит только на дорогу. Лоб чуть нахмурен, будто он озадачен чем-то своим. Ты едва заметно вздрагиваешь, когда его ладонь скользит выше, почти опасно близко, а пальцы, украшенные кольцами, неторопливо касаются внутренней стороны твоего бедра. — Женщина, что ты сделала со своей одеждой? — спрашивает он. Звук его голоса возвращает тебя в реальность, но слова даются с трудом — вместо ответа вырывается только какой-то невнятный, глухой звук. Чанбин коротко оглядывается, приподняв бровь, затем снова переводит взгляд на дорогу. Его пальцы сжимают твоё бедро, на секунду задерживаясь там, где через потёртую, рваную ткань проглядывает кожа. — Ты что, марафон в них бежала? — усмехается он. — Почему они в таком состоянии? Ты замираешь на мгновение, а потом до тебя доходит — и напряжение рассеивается. Ах вот оно что. Он всего лишь подшучивает над твоими джинсами. Ну да, не твоя вина, что дешёвая ткань не выдерживает твоих бёдер. После определенного количества шагов она неизбежно сдаётся. А ты ходишь много — это часть работы, и к концу дня твои бёдра постоянно трутся друг о друга, оставляя после себя новые следы на ткани. В итоге брюки приходится менять чаще, чем хотелось бы. Очередной способ, которым бедность упорно держится за тебя… хотя, справедливости ради, не без своих приятных побочных эффектов. — Ах, не дразни меня, — протягиваешь ты, перехватывая его руку своей. Ты не даёшь ему отстраниться, только чуть крепче сжимаешь ладонь, при этом нарочито надувая губы. — Я просто слишком большая для своей одежды, Чанбинни. Потрогай. Ты мягко тянешь его ладонь выше, позволяя ему ощутить ещё больше. Не упускаешь, как его глаза на мгновение расширяются, как он сглатывает, хотя взгляд всё так же упрямо прикован к дороге. — Видишь? — добавляешь ты уже тише. — Это не моя вина. Они сами рвутся. А у меня пока ни времени, ни денег, чтобы их заменить. — Понятно, — коротко бросает он, и в голосе звучит нарочитая грубость. Он убирает руку и возвращает её на руль, прочищает горло, будто пытаясь избавиться от лишнего напряжения. — В эти выходные я отвезу тебя по магазинам, — говорит он. — Что?! Это совсем не входило в твои планы. Ты ведь хотела сделать что-то для него, а не наоборот. Но возразить уже почти невозможно. Во-первых, если Чанбин что-то решил, переубедить его — задача почти безнадёжная. Во-вторых… Чанбин хочет пойти с тобой по магазинам. Мысль вспыхивает слишком ярко, слишком живо. Ты уже видишь, как стоишь перед ним в примерочной, как он оценивающе смотрит, как ты невольно ищешь его одобрения. Как он, сидя на скамье, коротко кивает, а ты, сама того не замечая, начинаешь позировать чуть смелее… Воображение уносит дальше — ты уже почти чувствуешь, как забираешься к нему на колени, ощущаешь под собой силу его бёдер, как обвиваешь руками его шею. Представляешь его взгляд — тёмный, густой, наполненный чем-то таким, от чего внутри становится горячо и тесно, — и его руки, которые следуют за этим взглядом… Ты резко возвращаешься в реальность, почти ловя себя на том, что вот-вот высунешь язык от напряжения. — Но, Чанбин… — начинаешь ты, стараясь звучать убедительно. — Ты и так уже столько для меня сделал в последнее время. — Ну и что? — спокойно отвечает он. — Так и должно быть. Мне этого хочется. И нет, даже не начинай спорить. Мы идём. — Чанбииииин… — Нет. Он сворачивает на подъездную дорожку к твоему дому и бросает на тебя быстрый взгляд. — Моя лучшая подруга не будет ходить в рваной одежде. Всё, вопрос закрыт. Ты вздыхаешь, делая вид, что уступаешь нехотя, хотя внутри уже почти ликуешь. — Ладно, — протягиваешь ты с притворной обидой. — Но тогда ты поднимаешься ко мне, и я приготовлю тебе ужин. Он смотрит на тебя искоса, и в уголках его губ мелькает едва заметная улыбка. — Ужин мне нравится, — говорит он. — Хорошо. Один ужин. Но только это, ясно? Никаких дополнительных условий, нарушительница спокойствия. *** Ужин получается простым, почти наспех собранным из пары упаковок дешёвой лапши и остатков говядины, но это ничуть не портит настроение — ни тебе, ни ему. В конце концов, вкус еды всегда определяется не столько ингредиентами, сколько тем, с кем ты её делишь. Твоя квартира маленькая, заставленная вещами так, что местами становится тесновато, но Чанбин давно научился чувствовать себя здесь как дома. Его строгий, собранный образ, казалось бы, совсем не сочетается с твоим богемным беспорядком, и всё же он удивительно органично вписывается в пространство, просто потому что всегда оказывается рядом с тем, что тебе дорого. Он устраивается на диване, лениво расстёгивая верхние пуговицы рубашки, вытягивает ноги и закидывает их на журнальный столик — ровно до тех пор, пока ты, как обычно, не начинаешь его отчитывать. Вы перебрасываетесь колкостями без настоящего раздражения, скорее по привычке, чем из желания спорить, и в итоге ужинаете прямо там же, на диване, почти касаясь коленями. Телевизора у тебя нет, зато есть ноутбук — ты включаешь какие-то глупые видео, и вы смеётесь вместе, всё ближе склоняясь друг к другу. Спустя некоторое время он извиняется и отходит, чтобы позвонить Чану. Прошло уже несколько часов с тех пор, как вы покинули офис, и ты догадываешься, что ребята заканчивают работу на сегодня. А значит, Чанбину, по сути, некуда больше идти. Стоя у раковины и машинально намывая посуду, ты начинаешь прокручивать в голове одну и ту же мысль: стоит ли предложить ему остаться на ночь — или это окажется глупой, необдуманной идеей, способной всё испортить. Вы уже не раз ночевали друг у друга, так что сама просьба не будет выглядеть странно, но с тех пор многое изменилось. И прежде всего — ты сама. Именно в ту последнюю ночь ты вдруг поняла, что принадлежишь Чанбину — целиком, без остатка, и сердцем, и мыслями, и телом. В твоей квартире всё устроено просто: диван раскладывается, и он спит на нем. Но у него… у него совсем другой мир. Просторная спальня, огромная кровать — настолько большая, что на ней можно было бы лежать, не касаясь друг друга, даже если очень постараться. И всё же в тот раз ты проснулась в его объятиях. Вы лежали лицом друг к другу, его рука покоилась у тебя на бёдрах. Он крепко спал, но даже во сне в его объятиях ощущалась странная, надёжная сила, словно он держал тебя неосознанно, но уверенно. Когда ты попыталась немного отстраниться, его хватка лишь усилилась — он тихо вздохнул и притянул тебя ближе, не просыпаясь. Ты тогда только улыбнулась, уткнувшись лбом ему под подбородок, позволяя себе раствориться в этом ощущении. Но потом он издал ещё один звук — глухой, сонный, и всё внутри тебя вспыхнуло так резко, что ты едва смогла это осмыслить. Одного этого, одного неловкого движения, одного случайного прикосновения оказалось достаточно, чтобы внутри тебя развернулась настоящая буря. «О нет…» — подумала ты тогда, глядя на его спокойное, спящее лицо, пока тебя накрывала горячая, почти пугающая волна осознания. — «Я хочу его». А потом он проснулся. Посмотрел на тебя сонными глазами, тихо произнёс твоё имя, и его рука скользнула ниже, под ткань ночной рубашки, коснувшись твоей поясницы. Он улыбнулся — мягко, рассеянно, ещё не до конца проснувшись. И в этот момент внутри у тебя всё окончательно перевернулось. Это было тогда. А сейчас — сейчас ты упрямо пытаешься убедить себя, что всё будет нормально. Что если он останется, ничего не случится. Вы будете спать раздельно, как всегда, и никакой неловкости не возникнет. Ты прекрасно понимаешь, что врёшь самой себе. И ещё лучше понимаешь — зачем на самом деле хочешь, чтобы он остался. Ты настолько погружаешься в свои мысли, что не замечаешь, как стоишь, уставившись в пустоту, пока вода льётся в раковину. Лишь когда поток внезапно прекращается, ты вздрагиваешь — Чанбин уже стоит прямо за тобой. Он смеётся и внезапно обхватывает тебя за бёдра. В резиновых перчатках пальцы у тебя неловко дёргаются. — Попалась, — весело говорит он. — Ты так подпрыгнула. Подожди-ка… — смех постепенно стихает, взгляд становится внимательнее, чуть прищуренным. Он разворачивает тебя к себе, и ты невольно замираешь под этим изучающим взглядом. — Я знаю это выражение, — тихо добавляет он. — Ты что-то задумала. — Что? Я? — ты нервно усмехаешься, чувствуя, как перчатки поскрипывают, когда ты сжимаешь пальцы. — Ничего я не задумала… просто… хотела спросить, не хочешь ли ты остаться сегодня у меня. Ты стараешься звучать как можно невиннее, и сама удивляешься, что слова вообще складываются в осмысленную фразу. Он всё ещё смотрит на тебя с осторожным сомнением. — Хм… — протягивает он. — Ну, да. Конечно. Уже поздно. Но если ты что-нибудь выкинешь, то… И прежде чем ты успеваешь подумать, слова вырываются сами собой: — Отшлепаешь меня? Тишина падает резко и тяжело. Вы оба замираете, одинаково широко распахнув глаза. Ты чувствуешь, как перчатки снова скрипят под напряжением, а его пальцы на мгновение сильнее сжимают твои бёдра — прежде чем он отпускает тебя. Ты нервно смеёшься, слишком широко улыбаясь. — Я… это была шутка. — Шутка, — повторяет он, и его улыбка тоже выходит слишком напряжённой. — Ха-ха. — Ха-ха-ха… — Ха-ха… Неловкая пауза затягивается, но постепенно напряжение спадает. Вы оба выдыхаете, словно ничего и не произошло, и почти сразу возвращаетесь к привычной лёгкой болтовне. Остаток вечера проходит на диване — вы снова прижимаетесь друг к другу, смотрите видео, смеётесь, и всё кажется почти обычным. Когда ты начинаешь зевать, а голова всё чаще склоняется ему на грудь, становится ясно, что пора ложиться. Вы вместе раскладываете диван, а потом он следует за тобой в спальню — в этот хаотичный, перегруженный вещами уголок, который ты называешь своим. Кровать занимает почти всё пространство. Она не слишком большая, но окружена странноватым деревянным балдахином, с привязанными по углам шторами. Постель аккуратно заправлена — резкий контраст с остальной комнатой, где вещи словно свалены в живописный беспорядок. Ты роешься в комоде, пытаясь найти одежду, которую он когда-то оставил у тебя. Тем временем он поднимает с подушки одну из своих футболок. — Может эту? — спрашивает он. Ты оглядываешься через плечо и сразу качаешь головой. — Нет, нет, нет. Я её уже всю неделю таскаю. Сейчас найду тебе что-нибудь чистое… о, вот, спортивные штаны! Ты бросаешь их ему — но Чанбин почему-то не ловит. Штаны падают на пол. Это настолько на него не похоже, что ты замираешь, всматриваясь в его лицо. — Чанбин?.. Он всё ещё держит в руках футболку, но смотрит на тебя так, словно на мгновение выпал из реальности. Твоя внезапная реплика про «папочку» явно выбила его из равновесия, но сейчас дело уже не только в этом — создаётся ощущение, будто он вдруг оказался где-то совсем в другом месте, в каком-то собственном, закрытом от тебя пространстве. — Ты… э-э… — наконец выдавливает он, сбиваясь на полуслове. Его взгляд падает на ткань в руках, будто она может подсказать, что сказать дальше. — Ты носишь мои футболки? Чтобы спать? Каждую ночь? Одна? — Эм… да, — отвечаешь ты, немного растерянно моргая. — Они большие, удобные… и их тут целая куча. Это нормально? Если хочешь, я перестану… — Нет! — слишком резко перебивает он, даже взмахивает футболкой, будто защищаясь. — То есть… да. Всё нормально. Не переставай их носить. Это… Чанбин не заканчивает мысль. Ты никогда не видела его таким — взволнованным, почти сбитым с толку, и при этом… странно притягательным. Рубашка давно выбилась из брюк, ремень исчез куда-то, он стоит босиком — и всё равно в этом небрежном виде есть что-то, от чего у тебя внутри всё мягко сжимается. Ты невольно улыбаешься, наблюдая, как он шумно выдыхает, щеки на секунду надуваются, а затем опадают. Он бросает футболку на кровать, поднимает с пола спортивные штаны, и ты, убедившись, что он пришёл в себя, снова отворачиваешься к комоду, продолжая поиски. Позже, уже сидя на кровати, ты словно проваливаешься в какое-то странное, до сих пор неизведанное состояние. Чанбин копошится в соседней комнате, что-то двигает, шуршит — его присутствие ощущается даже сквозь стены. На тебе его футболка… и, на всякий случай, чуть более приличное бельё, чем обычно — как будто это может помочь тебе выбраться из этого туманного, зыбкого состояния обратно в реальность. Пока получается плохо. Ты смотришь в полумрак комнаты, где единственный неоново-синий свет придаёт всему вокруг странный, почти нереальный оттенок, и пытаешься решить задачу, которая кажется совершенно невыполнимой: Как, чёрт возьми, в дружеской манере объяснить лучшему другу, что его забота действует на тебя совсем не по-дружески — что от одного его присутствия у тебя путаются мысли, а тело реагирует так, будто ты готова благодарить его вовсе не словами. Понимая, что в одиночку с этим не справиться, ты хватаешь телефон и пишешь Минхо, почти дословно формулируя свой вопрос. Ответ приходит быстро: «Сейчас середина ночи. И вы оба пишете мне какую-то ерунду. Либо переспите, либо идите спать. Если телефон ещё раз пискнет, я вас убью». Как обычно — никакой помощи. Ты отрываешься от экрана, когда в дверь тихо стучат. Резко выпрямляешься, бросаешь телефон в сторону и машинально поправляешь волосы. В голове мгновенно проносится десяток вариантов: выглядеть скромно? Или, наоборот, позволить себе чуть больше дерзости? Может, раскинуться на кровати, выгнув спину, как в каком-нибудь нелепом фильме? Ты меняешь позу несколько раз, прежде чем наконец останавливаешься — садишься посередине кровати, скрестив ноги, аккуратно складываешь руки на коленях и стараешься придать себе максимально спокойный вид. — Заходи, — произносишь ты, как можно ровнее. Дверь тихо скрипит, и Чанбин осторожно заглядывает внутрь. — Привет, — говорит он, чуть улыбнувшись. — Я просто хотел проверить, как ты. Тебе удобно? — Ага, — отвечаешь ты, стараясь не выдать своего состояния. — Хорошо, — кивает он. — Хорошо. Его взгляд скользит по тебе — медленно, оценивающе, и на мгновение он будто забывает дышать. Затем его глаза возвращаются к твоим, и он неловко усмехается. — Хорошо… Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — отвечаешь ты, наблюдая, как он медлит у двери. И вдруг: — Подожди! Чанбин! — Да? — он сразу возвращается, закрывая за собой дверь и делая шаг ближе. — Тебе что-то нужно? Теперь уже ты на секунду теряешься. Он стоит перед тобой в простой футболке и спортивных штанах, расслабленный, домашний — и от этого почему-то ещё более притягательный. В нём нет ничего нарочитого, ничего показного, и всё же твой взгляд невольно цепляется за него, а сердце начинает биться быстрее, пробуждая внутри тебя понятное тепло. — Н-нет, — тихо говоришь ты. — Не то чтобы нужно… просто… Ты сбиваешься, и он слегка наклоняет голову, внимательно глядя на тебя. Сердце грохочет так громко, что тебе кажется, он сейчас это услышит. В какой-то момент даже мелькает абсурдная мысль: если ты сейчас умрёшь от этого напряжения, это будет катастрофически неловко. Ты начинаешь теребить подвеску на браслете, и его взгляд сразу же цепляется за это движение. Ты неловко меняешь позу, опускаясь на колени, и его взгляд поднимается следом. — Я… — ты сглатываешь, браслет тихо звенит. — Ты же знаешь, сколько всего хорошего ты для меня делаешь… потому что я твоя лучшая подруга, и тебе просто нравится… чтобы мне было хорошо… — Да, — отвечает он, но это короткое слово почему-то звучит тяжело, будто в нём слишком много скрытого смысла. Он то скрещивает руки, то снова опускает их, явно не находя себе места. И только тогда твой взгляд невольно скользит ниже — и замирает. Ты мгновенно понимаешь, что видишь, и дыхание сбивается. Губы приоткрываются сами собой, а внутри всё откликается резкой, горячей волной, словно живя собственной жизнью. Сердце стучит в такт единственной навязчивой мысли: Спроси. Скажи. Сделай хоть что-нибудь. — Я хочу отсосать у тебя, — невнятно бормочешь ты, не сводя с него глаз, пока он снова дергается. В какой-то момент ты поднимаешь взгляд на его лицо. Он смотрит на тебя, его губы сжаты в тонкую линию, а взгляд напряженный. Неоновая синяя лампа мерцает и меняет цвет, окрашивая комнату в розовый. Это пугает его, и он смотрит на лампу так, словно это какой-то физический враг, а все его тело напрягается, как будто он готов с ней сразиться. Он разжимает кулак, когда понимает, что это всего лишь дурацкая светящаяся лампа в виде плюшевого мишки. Затем он смотрит на тебя. — Ты… — начинает он, но его голос звучит на несколько октав выше обычного. Он хлопает себя по груди и откашливается. Когда он снова заговаривает, его голос звучит гораздо ниже. — Можешь повторить? Я не расслышал. — Я сказала: «Я хочу отсосать у тебя. Потому что я тоже твой друг. И мне тоже нравится доставлять тебе удовольствие… — ты улыбаешься. — Верно. — Чанбин потирает переносицу, потом лоб, скрещивает руки на груди, а затем упирается ими в бока. — Можешь повторить еще раз, потому что я правда не расслышал… — Я! Хочу! Пососать! Твой! Член! На какое-то время воцаряется тишина. Ты теребишь пальцы. — Эм, — говоришь ты. — Так можно? — Что можно? Ты показываешь на его член, который теперь уже гораздо заметнее выпирает из-под спортивных штанов. Он возбужден как минимум наполовину, и при виде этой выпуклости у тебя текут слюнки. Ты облизываешь губы, и он издает сдавленный звук. — Ты же знаешь, что я не… — Он поворачивается боком, потом спиной, потом снова боком, а потом снова лицом к тебе. — Ты же знаешь, что я все это сделал не для того, чтобы ты… сделала… вот это. — Я знаю, — говоришь ты. Ты официально входишь в зону гипноза, и твой взгляд ненадолго задерживается на его лице, прежде чем устремиться к цели. Ты ползешь по кровати, не задумываясь о том, как выглядишь. Чанбин снова издает этот писклявый звук. — Я знаю, — повторяешь ты, присаживаясь на самый край кровати. — Я делаю это, потому что хочу. Как и ты. — Потому что ты… о, о, ладно… Ты хватаешь его за бедра, и он подается вперед. Он уже достаточно близко, и ты наконец можешь наклониться к нему. Сердце бешено колотится, а твоё тело уже на грани безумия. Ты прижимаешься щекой к его члену через спортивные штаны. Ты слишком долго ждала этого момента, и он кажется нереальным, так что какое-то время ты просто привыкаешь к его физическому присутствию. Он делает то же самое: его обычно уверенные пальцы непривычно дрожат, когда он обхватывает твой затылок. Ты прижимаешься лицом к его члену и глубоко вдыхаешь. Ты с обожанием смотришь на него. — Охренеть, — говорит он. — Что? — ты легонько целуешь его бедро и опускаешь руку к поясу спортивных штанов. Его пальцы зарываются в твоих волосах, когда ты стягиваешь их вниз и наконец видишь то, чего хочешь. Твои руки, как и все остальное, жаждут прикосновений, они жадно скользят по его телу, а потом ты поднимаешь на него взгляд и открываешь рот. — Ты, — говорит он, крепко сжимая твои волосы у корней, так что ты вскрикиваешь. Он тут же отпускает тебя, и его пальцы снова свободно скользят по твоим волосам, но тебя это явно не останавливает. — Ты, — повторяет он, тяжело дыша. — Ты такая… Чанбин смотрит на тебя. Из-за того, что вы так долго смотрите друг другу в глаза, тебе кажется, что это самый романтичный минет в твоей жизни. Забавно, ведь технически он еще и самый платонический. Верно? Ты насаживаешься на его член ртом, издавая такие же радостные стоны, как и он. Одной рукой он сжимает твои волосы, а другой водит по всему телу. Вот она на его бедре, вот на твоем плече, вот он тянется вверх и хватается за балдахин. Какое-то время он сжимает его, напрягая бицепс. Все его тело напряжено, словно он сдерживается. Ты решаешь, что можешь ему помочь. Чанбин издает отчаянный стон и запрокидывает голову. Он снова ругается, его пальцы сжимают твои волосы. Ты понимаешь, что он близок к разрядке, когда его пальцы сжимаются сильнее. Его челюсть двигается, дыхание учащается. Ты делаешь еще один глоток, а потом отстраняется на секунду, и между вами остается дорожка слюны. А потом ты доводишь его до оргазма. Чанбин закрывает глаза, все его тело содрогается, и он кончает прямо в твой и без того перепачканный рот. Несмотря на то, что это он кончил, ты чувствуешь себя на седьмом небе от счастья. Это ни с чем не сравнимое чувство: видеть, как это мощное, слаженное тело распадается на части из-за тебя. Ты наблюдаешь за тем, как Чанбин медленно приходит в себя. Он держит тебя за шею, так что ты не можешь пошевелиться. Ты просто смотришь на него, пока он моргает, возвращаясь в реальность. Ты не знаешь, куда ты отправила его душу, но ему определенно требуется минута, чтобы снова обрести контроль над телом. Когда это происходит, он смотрит на тебя. Он издает почти нечеловеческий звук, что для Чанбина не редкость, но этот звук звучит по-новому. От него по спине бегут мурашки. Тебе хочется улыбнуться, хихикнуть или что-то сказать, но у тебя весь рот в сперме. Чанбин тоже это понимает, поэтому вскрикивает, и тут же стягивает с себя рубашку. Ты сжимаешь в кулаке пустоту, глядя на его мускулистое тело и нежную кожу, пока он вытирает твое лицо своей рубашкой. Ты приоткрываешь губы, позволяя ему делать свое дело, не сводя глаз с его груди. Ты прикасаешься к ней, потом к его плечам, бицепсам, проводя рукой вверх и вниз. Он хватает тебя за запястье. — Он что, собирается меня поцеловать? — удивляешься ты. Он очень пристально смотрит на твои губы. Свет снова становится голубым, выводя его из транса. Он закрывает глаза, переводит дыхание, натягивая штаны обратно на бедра. Чанбин открывает глаза. — Пожалуйста, — говорит он низким и нежным голосом. — Пожалуйста. Позволь мне попробовать тебя на вкус. Ты хочешь ответить ему, но, кажется, не можешь произнести ни слова. Ты автоматически закрываешь глаза, когда он обхватывает твое лицо ладонями. Ты удивляешься, что твое сердце все еще в груди и не выпрыгивает из груди, разнося все вокруг. — Но я должна была сделать что-то только для тебя, — тихо говоришь ты, моргая и глядя на него снизу вверх. Он буквально рушится на кровать, его кулаки падают на матрас, и он склоняется над тобой. Ты инстинктивно отодвигаешься. Вы по-прежнему смотрите друг другу в глаза. — Поверь мне, — говорит он, приподнимаясь на кровати на одном колене, — это тоже для меня. Ты не знаешь, что на это ответить. Ты дышишь еще тяжелее, чем раньше, и отодвигаешься еще дальше, пока он забирается на кровать. Ты медленно ложишься и киваешь. Оказалось бесполезно надевать красивые трусики, потому что он даже не взглянул на них. Его единственная цель — как можно быстрее снять их с твоего тела. Они перелетают через его плечо и, забытые, падают где-то на полу. Ты впиваешься пальцами в одеяло и раздвигает ноги. Ты дергаешься, когда Чанбин наклоняется к тебе. С твоих губ срывается мучительный стон, когда он намеренно собирает слюну, чтобы плюнуть на твою вагину. Он должно быть, сошел с ума, если думает, что ты еще не вся мокрая. Теперь уже ты откидываешь голову назад, когда его язык касается тебя. Он скользит с непринужденной легкостью, жадно лаская твой очень влажный лобок. Он стонет от глубокого удовольствия и обхватывает твои бедра, прижимаясь к тебе еще теснее. Твои пальцы на ногах поджимаются и дергаются, а спина выгибается, пока он не спеша пробует тебя на вкус. В его прикосновениях нет ни ритма, ни направления, каждое из них — сюрприз, от которого у тебя перехватывает дыхание. Затем, после, казалось бы, целой вечности мучений, его сильные руки обхватывают твои бедра, а голова начинает двигаться в такт его языку, который ритмично скользит вверх и вниз. Ты уже знаешь, что этот оргазм будет мощным, что все внутри тебя напряжется, а потом отпустит. Ты кричишь, отдаваясь волне удовольствия, которая прокатывается по твоему телу. Она начинается как пульсация прямо под его языком и достигает пика, а затем растекается по всему телу. Твои ноги дрожат, когда он опускает их. Ты смотришь на него, он без рубашки, улыбается и выглядит почти дерзко, когда смотрит на тебя в ответ. Но потом ты тоже улыбаешься, и в его глазах снова появляется этот затуманенный взгляд. Чанбин садится и вытирает рот тыльной стороной ладони. Его взгляд скользит по твоему телу, останавливаясь на блестящих складках. — Я… — начинает он, не сводя с тебя глаз. По тебе пробегает дрожь, когда он нежно раздвигает половые губы большим пальцем. Ты снова сжимаешься, совершенно непроизвольно. Его пальцы порхают по тебе, и он вопросительно смотрит на тебя, склонив голову набок. Ты киваешь в ответ и хватаешься за колени, чтобы раздвинуть ноги. Он так легко вводит в тебя два пальца. Ты тут же сжимаешься вокруг него, а он тяжело выдыхает. Другой рукой он прижимает ладонь ко лбу, и вид у него такой, будто его мучает невыносимая боль. — Ах, черт, — говорит он, пока твои мышцы сжимаются. — Ты меня убьешь. Ты вздрагиваешь, когда он двигает пальцами, проникая чуть глубже. Ты хмуришь брови и открываешь рот. Все, о чем ты можешь думать, насколько приятнее было бы, если бы на месте пальцев был его член. Судя по выражению его лица, он думает о том же. Лампа меняет цвет, и он, втянув воздух, медленно вынимает пальцы. Ты опускаешь ноги и вытягиваешься под ним. Он откидывается назад и проводит чистой рукой по волосам, превращая их в очаровательный беспорядок. Его мокрые пальцы зависают над коленями. — Спасибо, — говоришь ты вместо какого-нибудь разумного комментария. — Это было здорово. — Да? — он выдыхает. — Хорошо. Я так и думал. У меня это отлично получается. Ты… — он откашливается и резко кивает. — Ты тоже молодец. — Правда? — ты пытаешься говорить игриво, но все равно дрожишь от удовольствия. Твой голос звучит хрипло и нежно. Его напряженная поза расслабляется, словно он тает. — Да, детка, — так же нежно отвечает он. — Так и было. — О, хорошо, — ты почти уверена, что испытала мини-оргазм, когда он назвал тебя деткой. Твои бедра вздрагивают. — В любое время. Вы с Чанбином продолжаете смотреть друг на друга, и за это время лампа успевает сменить цвет еще дважды. Наконец Чанбин соскальзывает с кровати. Этот мужчина — само воплощение атлетизма, но он едва не падает, припав на колено, когда его нога касается пола. Он поднимает руку, показывая, что с ним все в порядке, и, пошатываясь, идет к двери. — Спокойной ночи, — говоришь ты, приподнявшись на локтях, чтобы посмотреть, как он уходит. — Да, — отвечает он, едва не ударившись дверью о лицо. — Спокойной ночи. Когда дверь за ним закрывается и ты остаешься одна, ты снова падаешь на кровать. Сердце все еще колотится как бешеное. По правде говоря, несмотря на потрясающий оргазм, ты далека от удовлетворения. Примерно через две секунды после того, как ты остаешься одна, ты проскальзываешь пальцами в себя. Ты слишком медленно прикрываешь рот рукой, так что он наверняка слышит, как ты стонешь. Но это тебя не останавливает. Ты яростно ласкаешь себя, пока не начинаешь дрожать и кусать руку, крепко зажмурившись и представляя себе взрыв сверхновой, который стал последними минутами твоей безумной жизни. Ты кончаешь снова, так сильно, что кричишь. Рука частично заглушает звук, но это не важно, потому что в голове все плывет. Ты обессиленно растекаешься по кровати. И зачем только ты надела эту футболку? У него даже не было шанса потрогать твою грудь. О боже, какая трагедия. Ты хватаешься за грудь, чтобы посочувствовать Чанбину, потому что она действительно великолепна. На мгновение ты замираешь. И что теперь? Ты вытираешь руки о простынь и тянешься за телефоном. Ты: Минхооооооооооо, помогиииииииии!