Случайное приобретение (папочки)

Минхо по какой-то непонятной причине блокирует тебя, и ты ещё какое-то время дуешься на экран телефона, будто он способен объяснить происходящее, а затем с раздражённым вздохом отбрасываешь его в сторону, вынужденная смириться с тем, что с этим мучительным, тянущим изнутри напряжением тебе придётся справляться в одиночку. Ты засыпаешь, но сон не приносит покоя — в голове переплетаются обрывки сновидений, тревожные образы и странные, почти осязаемые ощущения. Сначала тебе снится, что Чанбин ласкает тебя, и вы лежите на постели, сделанной из денег, но стоит тебе опустить взгляд, как он исчезает без следа. В следующее мгновение ты уже лежишь на холодном полу в подсобке цветочного магазина, а твой отвратительный босс кричит на тебя за то, что ты якобы неправильно поливаешь капризную орхидею. Ты вскакиваешь, готовая спорить — пусть и понимаешь, что это бесполезно, но вдруг он растворяется, и на его месте появляется Минхо. В его руке нож, и он говорит что-то странное, сбивчивое, о том, что нужно бежать от очевидного. И ты действительно бежишь — как будто это единственное возможное решение. Когда ты, неизбежно, спотыкаешься, падения не происходит: тело будто теряет вес, руки и ноги неловко раскидываются в стороны, и ты кувыркаешься сквозь пространство, где звёзды переливаются розовым и голубым, снова розовым и голубым, бесконечно сменяя друг друга. Ты крепко зажмуриваешься, словно это может остановить хаос, и когда наконец открываешь глаза, мир перестаёт вращаться, звёзды исчезают, и ты остаёшься наедине с Чанбином. Лёгкая размытость по краям подсказывает, что это всё ещё сон, но теперь он мягче, спокойнее, словно соткан из воспоминаний. Как и во все те утра раньше, он притягивает тебя к себе, произносит твоё имя и улыбается сонно, тепло, и от этого у тебя в груди начинает биться сердце — быстро, нетерпеливо, будто живое существо, запертое внутри. — Ты же понимаешь, почему меня сейчас здесь нет, — говорит он тихо. — Я всегда тебе говорил: имей принципы и держись за них. Ты знаешь, что тебе нужно сделать. Ты вздыхаешь и киваешь, стараясь сохранить серьёзность, хотя внутри всё дрожит. — Ты прав, — произносишь ты. — Конечно, прав, — лениво откликается он. — Я всегда прав. — Боже… — ты едва удерживаешься от улыбки. — Мы оба невероятно умны. Ты просыпаешься. Комната тёмная, кровать рядом пуста, и за окном по-прежнему глухая середина ночи. Телефон показывает какое-то абсурдно раннее время, и только совершенно сумасшедшая — доведённая до предела своими чувствами и желаниями — могла бы решиться в такой час на самое важное признание в своей жизни. Ты поднимаешься с постели, и сердце колотится почти так же, как во сне — так сильно, что слегка кружится голова, хотя, возможно, дело в холоде пола под босыми ногами или в самой ночи, слишком резкой и настоящей. Ты отбрасываешь эти мысли, решив, что должна сказать всё сейчас, пока не передумала. Ты распахиваешь дверь и входишь в гостиную, щёлкаешь выключателем — и резкий свет мгновенно будит Чанбина. Он всё ещё без рубашки, как и ты — в одной его футболке, без штанов, — и его растрёпанные волосы выглядят так мягко и трогательно, что тебе приходится с усилием подавить вздох. Лицо его болезненно морщится от яркого света, глаза сужаются, он приподнимается на локтях, и одеяло сползает до пояса спортивных штанов. К счастью, он выглядит настолько сонным, что не замечает, как ты на мгновение буквально пускаешь слюни на его вид. Он издаёт звук — нечто среднее между вопросом и хриплым вздохом, словно его мозг ещё не решил, проснулся ли он окончательно. — Со мной всё в порядке, — быстро говоришь ты. — Мне просто нужно поговорить. — Говори… — отзывается он, явно не до конца понимая смысл собственных слов. Он стонет, переворачивается на бок, проводит рукой по волосам, оглядывается вокруг, будто пытаясь найти телефон, но всё ещё слишком дезориентирован, чтобы что-то осмыслить. — Который час? — Почти три ночи. — Почти… что?! Ты делаешь вдох и, не давая себе времени отступить, произносишь: — Я тебя люблю, — слова выходят короткими, почти резкими, но в них нет ни капли сомнения. И, не дожидаясь ответа, ты тут же выключаешь свет. — Всё. Спокойной ночи. — Эй, что?! Подожди! Включи обратно! Ты снова щёлкаешь выключателем, и он морщится, ругаясь сквозь сонную злость. — Ладно, неважно… — бормочет он. — Выключи и иди сюда. Ты гасишь свет, но остаёшься на месте, словно приросла к полу. — Я не могу, — тихо говоришь ты, потому что это правда. Только что ты вслух, словами призналась Чанбину в любви, и ещё полторы минуты назад это казалось почти идеальным решением — таким же ясным и правильным, как во сне. Но теперь в комнате темно, он сбит с толку, а тебя накрывает волной стыда, такой сильной, что единственное желание — исчезнуть. И ты убегаешь. Закрываешь за собой дверь спальни, бросаешься на кровать, зарываешься лицом в подушку — и слёзы приходят сразу, без предупреждения. Кажется, что от этой смеси стыда и боли ты сейчас просто развалишься на части или захлебнёшься собственными горькими слезами. Дверь тихо скрипит. Матрас прогибается за твоей спиной, и чья-то рука осторожно ложится тебе на затылок. Ты всхлипываешь, ещё сильнее утыкаясь в подушку, а Чанбин мягко проводит пальцами по твоим волосам — неожиданно бережно для человека, который, кажется, способен голыми руками раздавить арбуз. — Эй… — в его голосе слышится лёгкая укоризна, но она тёплая, почти ласковая. — Ты чего плачешь, а? Думаешь, я тебя не люблю? Он тихо усмехается, качая головой. — Ну ты и дурочка… ты меня обижаешь. Он осторожно подхватывает тебя на руки и укладывается рядом, позволяя тебе устроиться прямо на нём. Ты почти сразу раскидываешься поверх него, обвивая его шею руками и пряча лицо у него на груди, словно только там наконец находишь покой. Одна нога неловко закидывается ему на колени, и он, не говоря ни слова, мягко проводит большим пальцем по твоему затылку — медленно, успокаивающе, пока твои слёзы не стихают, оставляя после себя лишь редкие, прерывистые всхлипы. Тебе приходится вести себя совершенно неэлегантно — ты утыкаешься в ворот его рубашки, вытирая об него нос самым неподобающим образом, но он, кажется, этого даже не замечает. Его рука скользит под твой подбородок, осторожно приподнимая лицо. Чанбин смотрит на тебя и улыбается — мягко, почти с нежностью, от которой внутри что-то болезненно сжимается. Он проводит большим пальцем под одним глазом, затем под другим, аккуратно стирая остатки слёз. — Лучше? — тихо спрашивает он. Ты смотришь на него, чувствуя, как предательски дрожит нижняя губа, и почти шёпотом спрашиваешь: — Ты меня любишь? — Конечно, люблю, — отвечает он без малейшего колебания, и в его голосе звучит такая уверенность, что тебе на мгновение становится легче дышать. Он обнимает тебя обеими руками, ладони ложатся на твою поясницу, притягивая ближе. — Тебе вообще нужно это спрашивать? Ты снова тихо всхлипываешь — уже не от боли, а, скорее, от облегчения, от переизбытка чувств или, может быть, просто потому, что сейчас три часа ночи и всё кажется слишком острым. Но на этот раз слёзы уходят быстрее, уступая место неловкому смешку, когда ты вновь смотришь на него. — Прости, — тихо говоришь ты. Он снова бережно вытирает твоё лицо. — Ты мне сердце разбиваешь, — вздыхает он, слегка хмурясь, но при этом продолжая нежно гладить твою щёку большим пальцем. — Ты хоть понимаешь, как я ненавижу видеть, как ты плачешь? Это ужасно. Если что-то заставляет тебя плакать — просто скажи мне, ладно? Я разберусь. Поняла? — Ага… — едва слышно откликаешься ты. — Ты улыбаешься, — замечает он, и в его голосе тут же возвращается тепло, когда он видит твою улыбку. Его палец скользит вдоль твоей челюсти, оставляя за собой приятное покалывание. — Что случилось? — Ничего, — отвечаешь ты, чуть смущённо. — Просто… мне нравится, какой ты, Чанбин. — То есть я… какой? — Чанбин, — повторяешь ты, стараясь подражать его тону — чуть более строгому, уверенно-спокойному, как тогда, когда он обещал позаботиться обо всём, что причиняет тебе боль. Ты сама же смеёшься, прижимаясь к нему ближе. — Ты иногда говоришь резко, иногда — так обаятельно, что это почти несправедливо, но я всё равно вижу в тебе моего Чанбина. И мне это… нравится. — Ох… — он кивает, будто обдумывая услышанное. — Понятно. То есть тебе я… правда нравлюсь? Ты смеёшься и, не раздумывая, отвечаешь: — Да, нравишься. — Ага… — он улыбается снова, и эта улыбка становится шире, теплее. — Хорошо. Очень хорошо. Его взгляд вдруг падает на твою руку, лежащую у него на груди. Он осторожно поднимает её, словно это что-то хрупкое, и некоторое время просто смотрит, задумчиво, почти с растерянной серьёзностью. По его шее медленно поднимается румянец, доходя до самых ушей, и в какой-то момент кажется, что он вот-вот начнёт говорить что-то торжественное, обращаясь к твоим пальцам, как к живым слушателям. Но вместо этого он просто закрывает глаза и подносит твою руку к губам, касаясь её лёгким, почти целомудренным поцелуем. Ощущение отзывается в тебе мгновенно — будто тонкий разряд пробегает от его губ по твоей коже, по ладони, вверх по руке, расползаясь теплом и покалыванием. Ты глубоко вдыхаешь, и он поднимает взгляд, встречаясь с твоим. Его глаза становятся темнее, глубже, в них появляется что-то тихое и сосредоточенное. Ты касаешься его лица, медленно проводя пальцами по линии челюсти, пока ладонь не ложится ему на щёку. Момент тянется — спокойный, почти неподвижный, наполненный тишиной раннего часа. В такое время нет ни правил, ни ожиданий, и каждое мгновение кажется бесконечным, как будто у вас впереди целая вечность. Можно не спешить. Впрочем, вы и так никуда не спешите. И всё же, когда Чанбин вдруг легко притягивает тебя ближе и усаживает к себе на колени, ты лишь тихо ахаешь, но не удивляешься. Его ладони обхватывают твоё лицо, и он, приподнявшись, притягивает тебя к себе. Твои руки ложатся ему на плечи в тот самый момент, когда он впервые целует тебя — и этот поцелуй совсем не осторожный, не сдержанный. В нём есть сдерживаемая до этого момента страсть — та самая, что возникает только в первый раз, но при этом он целует тебя так, будто знает тебя давно, будто твои губы — место, к которому он возвращался снова и снова. Поцелуй тянется долго, становится глубже, насыщеннее, и ты вдруг понимаешь, что именно о таком мечтала задолго до того, как смогла это признать. Он кажется бесконечным — и всё равно недостаточным. Когда он заканчивается, ты уже хочешь снова потянуться к нему, но он прячет лицо у тебя на шее, и его дыхание, учащённое и тёплое, касается твоей кожи. — Чанбинни… — Я в порядке, — хрипло говорит он, будто стараясь вернуть себе контроль. — Просто… дай мне секунду. Ты позволяешь ему это. И всё же он почти сразу касается губами твоей шеи — на этот раз мягче, осторожнее, почти невесомо, но от этого прикосновения по телу пробегает тёплая дрожь. Ты невольно сжимаешь его плечи — сильные, плотные, и от этого ощущения у тебя вырывается тихий, неясный звук, пока он продолжает оставлять лёгкие поцелуи под твоим подбородком. Его дыхание щекочет кожу, заставляя по спине бегать мурашки, и ты чувствуешь, как дрожат колени, которыми ты упираешься в его бёдра. Ты чуть меняешь положение, устраиваясь удобнее на его крепком бедре. Он не останавливается — каждый следующий поцелуй становится чуть горячее, чуть настойчивее предыдущего, постепенно наполняясь всё большей чувственностью. Ты перехватываешь его руки и поднимаешь край своей футболки, и он глухо стонет тебе в плечо. Ты хочешь что-то сказать — может быть, что-то игривое или нежное, но слова словно ускользают, растворяются в ощущениях, и к тому моменту, когда ты пытаешься их поймать, его ладони уже скользят под ткань, находя твою кожу. Ты прижимаешься к его бедру и ерзаешь, когда его пальцы скользят по твоим соскам. Ты даже не думаешь о том, что он пытается тебя подразнить, что он просто прикасается к тебе, но это всё равно сводит тебя с ума. Ты прижимаешься к нему, а его руки оказываются зажаты между вашими телами. — Чанби-и-ин, — стонешь ты, как всегда, когда он тебя дразнит. Обычно в ответ он подмигивает или отпускает язвительный комментарий. На этот раз его руки скользят к твоим бёдрам, а взгляд следует за ними. Он тяжело выдыхает. — Когда я вижу тебя в моих вещах, — говорит он, теребя край футболки, — я теряю голову. И мне все равно. Я люблю, когда ты счастлива. Я бы отдал тебе всё, что угодно. Понимаешь? — Понимаю, — отвечаешь ты. Ты опускаешь руку и собираешь в складки подол рубашки. — Ты же знаешь, что я бы тоже отдала тебе всё, что угодно, да? — ты не можешь сдержать смешок и немного смущаешься, когда дразнишь его и шепчешь: — Да-а-а, папочка? Он смеётся от неожиданности. Вы игриво толкаетесь лбами, ты всё ещё хихикаешь, а он вздыхает. Ты откидываешься назад и стягиваешь футболку через голову. Она остаётся у тебя на коленях, а на тебе остаётся только его браслет и улыбка. На мгновение Чанбин буквально теряет дар речи, просто глядя на тебя. Ты теребишь браслет, позволяя ему смотреть. Твой взгляд скользит по его груди. Ниже, ниже, ниже, к очевидной выпуклости в его бесстыдно обтягивающих спортивных штанах. В мгновение ока ты оказываешься на спине, а он — сверху, его открытый рот жадно впивается в каждый сантиметр твоей обнажённой кожи. Ты не ожидаешь, что он сразу же прильнёт к тебе губами, но внезапно его лицо оказывается у тебя между ног, и ты вздрагиваешь от прикосновений его языка. Это совсем не похоже на прошлый раз: его движения решительны и быстры. Он смотрит на тебя, поднимая взгляд между твоих ног, и от этого зрелища в сочетании с ощущениями ты кончаешь. Как и в прошлый раз, он опускается на колени, и его пальцы заменяют язык. Внутри ты пульсируешь от отголосков удовольствия, твои бёдра приподнимаются, когда он проводит по чувствительному центру наслаждения. — Я слышал тебя, когда уходил, — говорит он низким голосом, вводя в тебя два пальца. Он кряхтит, когда ты сжимаешься вокруг них. Ты поджимаешь пальцы на ногах и кусаешь губу, продолжая сжимать его пальцы, пока он двигается. — Бедная малышка, — говорит он. Его большой палец скользит по набухшему клитору, пока он трахает тебя пальцами. — Я подготовил тебя, а потом бросил, да? Твои ноги дрожат, один оргазм сменяется другим, пока он трахает тебя рукой, напрягая мышцы и быстро двигая запястьем, почти не вспотев. Когда ты кончаешь, кажется, что это уже слишком. Ты хватаешь его за запястье, чтобы остановить, и он уступает твоей настойчивости, ухмыляясь с вызовом, но в то же время явно довольный. — Такая нежная, — говорит он. Он проводит руками по твоим дрожащим бёдрам. — Снова готова, да, детка? — Да, — хрипло отвечаешь ты. — Я знаю, что готова, — говорит он. — Я подготовил тебя, да? Такая нежная киска, готовая принять мой твёрдый член, да? Ты даже не можешь злиться на его затянувшееся поддразнивание, потому что он делает это с таким изяществом, что тебе становится ещё жарче. Есть только один способ отплатить ему той же монетой. Ты позволяешь ему схватить тебя за бёдра и поставить в нужную позу. Его рука скользит вверх по твоему телу, обхватывает грудь и проводит большим пальцем по твёрдому соску. Ты берёшь его руку и поднимаешь выше, нежно обхватывая его пальцами своё горло. У него явно сносит крышу, и его спортивные штаны так же явно топорщатся. — Чанбин, — тихо говоришь ты. — Перестань меня дразнить, — ты надуваешь губы, раздвигаешь ноги и просовываешь руку между ними. Ты всё ещё чувствительна после оргазмов и так мокра, что даже твои бёдра скользкие. Его взгляд темнеет, в нём появляется блеск желания, когда он смотрит, как ты раскрываешь перед ним свою вагину. — Пожалуйста, — говоришь ты, надувая губы как можно жалобнее. Ты, конечно, играешь нечестно, прекрасно зная, что за последние пару недель случайно пробудила в нем папочкины чувства, но ты хлопаешь ресницами и говоришь: — Мне так хорошо с тобой, папочка. Ты такой милый. Я хочу быть милой с тобой. Пожалуйста, пожалуйста, просто дай мне немного почувствовать это. Я буду очень-очень хорошей. Наступает пауза. — Ладно, — наконец говорит он. Тебе приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не рассмеяться от его удивления. Но он все равно замечает, что ты веселишься, и приходит в себя. Уголки его губ снова приподнимаются в улыбке, а пальцы слегка сжимаются. — Проказница. — Пожалуйста, не торопись, — вежливо просишь ты. — Можешь душить меня и шлепать, но в первый раз я хочу, чтобы все было медленно. Сначала только головка, ладно? Наступает еще одна пауза, он сжимает челюсти. Ты улыбаешься. — Ты меня, блин, убьешь, — говорит он хриплым голосом. — Я умру. Ты убиваешь меня. Ты хочешь, чтобы я умер? Ты не можешь перестать хихикать, пока он достает презерватив из прикроватной тумбочки. Его спортивные штаны отлетают в другой конец комнаты и тут же забываются, а ты наконец перестаешь хихикать и рассматриваешь его. У него такие большие и крепкие бедра, такой толстый и твердый член, такая грудь, такие мышцы, такое все, что угодно, и твои мысли в полном беспорядке, а твоё тело в агонии, и, и, и… Ты тянешься к нему, но он укладывает тебя на спину и качает головой. — На спину, — говорит он. — Я хочу видеть твоё лицо, когда впервые войду в тебя. Его руки хлопают тебя по бедрам, и жест почти грубый, но такой возбуждающий. Когда он наконец занимает нужную позицию, ты хватаешься за его плечи. Он вводит в тебя головку члена и замирает, как ты и просила. Ты закрываешь глаза и тихо постанываешь, впервые ощущая его внутри себя. — Еще чуть-чуть, — говоришь ты, тяжело дыша. Чанбин подчиняется, бормоча ругательства при виде твоего лица. Ты уверена, что оно выражает все твое наслаждение. Ты смотришь на него из-под полуопущенных век. — Еще чуть-чуть, — говоришь ты. — Ты мне льстишь, если думаешь, что это еще только головка, но ладно, — говорит он. Ты смеешься над его дурацкой шуткой, не в силах сдержаться. Твой смех заражает его, и вы оба на мгновение становитесь дурачками. Затем он делает то, о чем ты просила. Твой смех сменяется нежным стоном, когда он медленно входит в тебя до конца. Остальная часть его тела следует за этим движением, он прижимается к тебе грудью и обхватывает твои бедра, чтобы войти в тебя как можно глубже. Ты прижимаешь его к себе, не пытаясь скрыть, как тебе хорошо. Он делает то же самое: ругается, стонет и бормочет что-то бессвязное тебе в шею. Ты сжимаешь его в объятиях, когда он целует тебя, и все вокруг кажется немного размытым, небрежным и до безумия приятным. — Детка, детка, — говорит он, целуя тебя в шею. — Я дам тебе все, что ты хочешь, понимаешь? — Я знаю, знаю, знаю… Может быть, дело в твоем голосе, или в выражении лица, или в том, как ты сжимаешься вокруг него, но он, должно быть, чувствует, что ты вот-вот снова кончишь. Это нарастает иначе, где-то глубоко внутри тебя, и ты уже совсем обессилела, когда он встает на колени. Он нежно поглаживает клитор и в то же время входит в тебя еще глубже. Когда ты кончаешь, то кричишь так громко, что удивляешься, как соседи до сих пор не колотят кулаками в стены. Хотя, может, и колотят, но ты ничего не слышишь из-за звона в ушах. — Еще чуть-чуть, детка, — говорит он, переворачивая тебя на бок, чтобы войти чуть глубже. Ты уже вся взмокла и изнемогаешь от желания, но киваешь. Прижаться лицом к кровати и постанывать от его члена гораздо приятнее, чем прятать лицо и плакать из-за того, что он тебя не любит. Но он любит, любит, он сказал, что любит тебя, и так хорошо тебя оттрахал, чтобы доказать это, и теперь ты задыхаешься под одеялом, пока он сжимает твое бедро, шлепает тебя по заднице и кончает с хриплым стоном. Ты так быстро теряешь силы, что едва замечаешь, как он ложится рядом с тобой. Ты думаешь, что он что-то делает с презервативом, чувствуешь, как он целует тебя в щеку и бормочет что-то про беспорядок, но ты почти не обращаешь на это внимания. Затем он берет тебя за подбородок и поворачивает твое сонное лицо к себе, смеясь. — Разве не я должен был заснуть первым? — Иди сюда, — бормочешь ты, прижимаясь к нему. Вы оба немного вспотели и чувствуете себя не очень, но слишком устали, чтобы двигаться. — Спокойной ночи. Люблю тебя. Он повторяет твои слова со смехом, но ты уже засыпаешь. *** Ты просыпаешься через полчаса. Чанбин, должно быть, привел тебя в порядок и уложил в постель, потому что ты уютно устроилась под одеялом. Он крепко спит рядом с тобой, прижавшись к тебе всем телом, потому что твоя кровать намного меньше его. Должно быть, его неосознанные движения тебя разбудили. Ты поворачиваешься к нему лицом. Какое-то время ты просто смотришь на него в темноте. Твои движения, должно быть, его потревожили, потому что он морщится, а потом медленно открывает глаза. С замиранием сердца ты наблюдаешь, как на его лице появляется сонная улыбка. Он бормочет твое имя и протягивает руку, чтобы обнять тебя. Кажется, что вокруг тебя взрываются маленькие фейерверки. Ты лежишь в постели, обнаженная, рядом с Чанбином, тоже обнаженным, вы занимались сексом, целовались, и он тебя любит. Он улыбается тебе. Грубым голосом он спрашивает, почему ты улыбаешься. Ты не отвечаешь. Ты наклоняешься и целомудренно целуешь его в губы. Снова вспыхивает искра. Невинный поцелуй с Чанбином возбуждает тебя сильнее, чем полноценный оргазм с другими людьми. Он тянется к твоим губам и тоже целует тебя, все еще сонно. Ты облизываешь губы, потому что они немного пересохли после сна. Он делает то же самое, а потом дразняще облизывает твою верхнюю губу. Ты облизываешь его в ответ. Достаточно пары игривых движений, и вот вы уже целуетесь, и он целует тебя страстно и влажно. Ты стонешь ему в рот, извиваясь под тяжестью его руки. Он проводит рукой по твоей спине и сжимает твою задницу. Ты вздрагиваешь, когда он шлепает тебя по ней. — Тебе все еще нравится? — спрашивает он, улыбаясь так, будто знает ответ. И он действительно знает. Ты киваешь, он кивает в ответ и нежно целует тебя. — Хорошо, тогда будь хорошей девочкой, опусти голову и подними попку. Ты смущенно мычишь в подушку, уткнувшись в нее лицом и натягивая на себя одеяло. Он немного меняет твое положение, поворачивает тебя так, чтобы тебе было удобнее дышать. Он целует тебя в лоб, едва касаясь, и это контрастирует с тем, как он опускает руку на изгиб твоей ягодицы. Он явно сдерживается, и ты знаешь, что он мог бы быть гораздо жестче, но то, с какой легкостью он контролирует свое тело, заводит еще сильнее. Дело не в прикосновениях. Дело в нем. Он делает тебе приятно, как ты и просила, и ему от этого хорошо. Еще несколько нежных прикосновений, и он встает позади тебя и кладет руки тебе на бедра. — Вот так, детка, — говорит он, снова входя в тебя. — Я забочусь об этой киске, да? Вот так, ты можешь это выдержать. Хорошая девочка. В итоге вы оказываетесь тесно прижаты друг к другу, лежа на кровати, а он берет тебя сзади. Его сильные руки крепко обнимают тебя, надежно удерживая на месте, пока он доводит тебя до оргазма. Когда Чанбин наконец кончает, ты обмякаешь, стонешь и дрожишь всем телом. Он целует тебя в спину, а потом ложится рядом, улыбаясь так же нежно, как и раньше. — Ты злой папочка, — говоришь ты, надувая губы, но хихикаешь, когда он смеется. — Ты же знаешь, что это неправда, — говорит он, проводя большим пальцем по твоей нижней губе. — Ты же знаешь, что я не могу ни в чем тебе отказать. Ты переворачиваешься и ложишься ему на грудь. Он обнимает тебя, гладит одной рукой по спине. Ты уютно устраиваешься в его объятиях, когда он кладет руку тебе на ягодицы и собственнически сжимает их. *** Ты снова засыпаешь, так быстро, что даже не помнишь, как сомкнула веки. Еще слишком рано для утреннего света. Чанбин лежит позади тебя, прижимаясь к твоей спине. Ты ворочаешься, и он ворчит, явно уже проснувшись. Теперь уже ты сонно улыбаешься, когда его рука ложится тебе на грудь. — Доброе утро? — бормочешь ты. Он целует тебя в затылок. — Нет. Спи. Несмотря на то, что его прикосновения к твоей груди невероятно возбуждают, ты переворачиваешься, чтобы посмотреть на него. Ты целуешь его в подбородок и щеку, а затем прижимаешься к нему носом. — Пожалуйста, — шепчешь ты, целуя его в губы. Через мгновение вы лежите лицом друг к другу, твоя нога перекинута через его бедро, а он входит в тебя. Ты откидываешь голову и закрываешь глаза, а открываешь их только тогда, когда его пальцы скользят с твоей груди на шею. Ты смотришь на него и киваешь, а он нежно обхватывает твою шею. Он не сжимает ее слишком сильно и даже не душит. Он просто хочет держать тебя, собственнически и оберегая, не давая тебе пошевелиться, пока он двигается внутри тебя. Когда вы кончаете, он засыпает первым, уткнувшись лицом в твое плечо. Ты улыбаешься и тоже обнимаешь его, пока он сонно прижимается к тебе. Ты целуешь его в лицо и тоже засыпаешь. *** Наконец ты просыпаешься от ровного шума воды в душе — сначала он просто проникает в сознание, как далёкий фон, а затем вместе с ним приходит и тупая, тянущая боль между бёдрами. И то, и другое вызывает у тебя невольную улыбку: осознание, что Чанбин здесь, что он любит тебя, и воспоминания о том, какой безумной была прошедшая ночь. Твоё тело откликается на эти воспоминания с почти ленивым удовлетворением — кажется, ты никогда не чувствовала себя настолько живой и счастливой одновременно. Ты прижимаешься щекой к подушке, всё ещё полусонная, позволяя мыслям медленно возвращаться к событиям ночи. Сознание то ускользает обратно в дрёму, то всплывает на поверхность, пока окончательно не проясняется в тот момент, когда шум воды внезапно стихает. Сквозь жалюзи пробивается тусклый, золотистый свет — определённо уже утро, но зимнее, приглушённое, без привычной яркости. В это время года птицы обычно молчат, но тебе всё равно кажется, будто ты слышишь их далёкое пение, и ты ловишь себя на том, что прислушиваешься к нему с почти детской радостью, как довольная мультяшная принцесса. Возникает странное ощущение, что стоит тебе зевнуть и потянуться, как из губ и ушей вспорхнут крошечные розовые сердечки. Ты поворачиваешь голову как раз в тот момент, когда Чанбин возвращается в комнату — на нём только полотенце, волосы растрёпаны и слегка вьются от влаги, а кожа всё ещё розовеет после горячей воды. Когда он улыбается, на его лице появляется эта знакомая, тёплая ямочка, и ты невольно отвечаешь ему тем же выражением. — Доброе утро, — говорит он. — Привет! — откликаешься ты, и в твоём голосе звучит такая приторная, почти смешная нежность, что сама бы ты, наверное, рассмеялась, услышь это со стороны. Он осторожно обходит кровать, словно проверяя, не попадётся ли под ноги что-нибудь, и садится на край. Наклонившись, он мягко целует тебя в лоб, но ты тут же обвиваешь его плечи руками и тянешь ближе, явно рассчитывая на более полноценный поцелуй. — Эй-эй, — смеётся Чанбин, чуть отстраняясь. — Ты меня сейчас отвлечёшь. Мне вообще-то на работу нужно, особенно после того, как я вчера ушёл пораньше. Ты надуваешь губы, цепляясь за него, словно надеясь, что этого будет достаточно, чтобы он передумал. — Значит ли это, — говоришь ты с несчастным видом, — что ты не трахнешь меня перед уходом? Он издает такой тихий и высокий звук, что он, наверное, оглушил бы даже собаку. Ты улыбаешься, гладишь его по груди и потираешь большой палец о твердый сосок. Ты видишь, как по его телу пробегает дрожь. Полотенце почему-то выглядит еще менее целомудренно, чем его спортивные штаны. — Ты права, — говорит он, откидывая одеяло. — С моей стороны это было бы нелепо. Полотенце оказывается на полу, и вы прижимаетесь друг к другу, целуетесь и смеетесь. На этот раз, когда он входит в тебя, он садится на пятки и обнимает тебя, уткнувшись лицом в твою шею, и вы прижимаетесь друг к другу при каждом коротком толчке. После этого ты остаёшься лежать на кровати, лениво раскинувшись, всё ещё с той же глупой улыбкой на лице, пока он одевается в другой комнате — как он сам сказал, «чтобы не отвлекаться». Он возвращается уже собранный, наклоняется, чтобы поцеловать тебя на прощание, оставляет свою кредитную карту на прикроватной тумбочке и смотрит на тебя с лёгкой серьёзностью. — Поешь сегодня нормально, ладно? И возьми всё, что захочешь, — говорит он. — Увидимся после работы. — Ты такой милый, — отвечаешь ты, легонько тыкая его в щёку. Он перехватывает твой палец и, не отпуская, целует его, а затем подмигивает. — Ты ожидала от меня чего-то другого? — с лёгкой насмешкой спрашивает он. — Конечно, нет. Я всё ещё твой лучший друг, между прочим. И я люблю тебя. Он снова наклоняется и касается губами твоего лба. — Увидимся после работы. Напиши мне. Ты остаёшься в этом тёплом, почти невесомом состоянии счастья ещё какое-то время после того, как за ним закрывается дверь. Но стоит тебе приподняться и взглянуть на оставленную им карту, как будто внутренний мир слегка смещается — и воображаемое пение птиц вдруг стихает. Он сказал «лучший друг»? Ты замираешь, пытаясь воспроизвести его слова в точности. Нет, подождите… он сказал и «лучший друг», и «я тебя люблю». Значит ли это, что он просто имел в виду, что вы всё ещё близки, как раньше, несмотря на всё остальное? Правда ведь? Вы теперь… вместе? Ты ведь не уточнила. И, если уж на то пошло, ты вообще не сказала прямо, что влюблена в него. Может ли это странное, почти академическое различие в формулировках внезапно оказаться критически важным? Неужели выбор слов способен полностью изменить смысл признания? О нет. А что, если он думает, что это было… продолжение вашей странной, слишком дружелюбной, слишком откровенной «платонической» динамики? Что, если в его голове он просто друг с привилегиями, а не любовь всей твоей жизни, у которой, по счастливому совпадению, есть те же самые привилегии? О нет, нет, нет. Вот что бывает, когда рядом нет Минхо, чтобы продумать за тебя каждую фразу. В состоянии стремительно нарастающей паники ты хватаешь телефон и начинаешь лихорадочно пролистывать список контактов. Чан? Он, конечно, мог бы дать разумный совет, но, скорее всего, будет слишком занят, чтобы вникнуть в твою драму как следует. Феликс? Чонин? Они оба невероятно милые, оба с радостью захотят помочь… но Феликс, скорее всего, будет долго говорить, так ничего и не прояснив, а Чонин просто нахмурится и посмотрит на тебя с такой сочувственной грустью, что тебе станет только хуже. Сынмин? Он умён — слишком умён. Есть риск, что он сделает что-нибудь катастрофически прямолинейное, вроде того, чтобы позвонить Чанбину прямо при тебе и спросить в лоб, считает ли тот ваши отношения дружбой с бонусами. Нет, тебе сейчас нужна информация, а не допрос с пристрастием. Хёнджин? Ты едва не фыркаешь вслух. Нет. Точно нет. И, таким образом, остаётся только один человек — достаточно умный, чтобы что-то сообразить, и одновременно достаточно безрассудный, чтобы ввязаться в этот абсурд вместе с тобой. *** — Ты угощаешь меня обедом за счёт Чанбина? — с живым интересом спрашивает Джисон, наблюдая, как ты прикладываешь чёрную карту к терминалу у стойки выдачи заказов. — Возможно, — уклончиво отвечаешь ты, убирая карту. — Вообще-то именно об этом я и хотела с тобой поговорить. — О, звучит интригующе, — оживляется он. — Возьми мне тогда ещё пачку чипсов, чтобы я мог чем-нибудь занять рот, пока ты будешь рассказывать. Этим утром ты написала Джисону, почти умоляя встретиться с тобой на обеде и при этом никому не говорить, куда он идёт. Сам по себе он не из тех, кто любит лишний раз выходить из дома или общаться с людьми — обычно он предпочитает есть прямо за рабочим столом, не отрываясь от дел, но на этот раз согласился без особых раздумий, заявив с искренним воодушевлением: — Я обожаю делать что-то ради развлечения, а твой голос звучит как полное безумие, так что, конечно, я встречусь с тобой на сверхсекретном обеде. Он заехал за тобой к цветочному магазину, где его едва не настигла атака со стороны твоего чрезмерно усердного босса. Тот, едва взглянув на Джисона с его аккуратно зачёсанными назад волосами и дорогим пальто, мгновенно распознал в нём потенциального клиента с внушительным кошельком и чуть ли не перепрыгнул через прилавок, чтобы вцепиться ему в плечо и начать вдохновенно расписывать очередную «уникальную распродажу». Тебе пришлось буквально вырвать Джисона из этих цепких рук, после чего вы поспешили прочь, прошли квартал до торгового центра и направились прямиком в фуд-корт. Теперь вы сидите друг напротив друга за небольшим столиком, заваленным упаковками сэндвичей и шуршащими пакетами чипсов. За высоким окном висит серое, тяжёлое небо — как будто идеально подстроенное под твоё внутреннее состояние. Ты сидишь чуть скованно, пока Джисон устраивается поудобнее: он небрежно перекидывает пальто через соседний стул, закатывает рукава рубашки до локтей и ослабляет галстук, закинув его на плечо. К тому моменту, как ты наконец собираешься с духом и начинаешь говорить, его щёки уже набиты едой. Ты рассказываешь всё. Без утайки. С предельными, почти пугающими подробностями. Джисон замирает, глядя на тебя с расширенными глазами: во рту у него застрял кусок сэндвича с фрикадельками, на подбородке — пятнышко томатного соуса, а рука так и повисла в воздухе, потому что он как раз собирался сделать очередной укус, когда ты начала свой рассказ. — В общем… на этом, наверное, пока всё, — заканчиваешь ты, чувствуя, как внутри всё напряжённо сжимается. — Что скажешь? — О… боже мой, — выдыхает он, ты едва разбираешь слова, вылетающие из его набитого рта. — Вау… Он всё-таки откладывает сэндвич и начинает жевать, торопливо вытирая руки салфеткой, прежде чем наконец проглотить. — Так, ладно, — говорит он, переводя дыхание. — Во-первых — вау. Поздравляю с сексом. Я, конечно, предпочёл бы знать об этом чуть меньше, но раз тебе так понравилось — хорошо. Во-вторых… Чанбин — идиот, но ты это, кажется, и так знала, и по каким-то загадочным причинам он тебе всё равно нравится. И, в-третьих… вау. Просто вау. — Джисон! — ты не выдерживаешь и бросаешь в него пакет чипсов. — Ты вообще не помогаешь! Я в ужасном состоянии, я понятия не имею, что мне делать! — А ты думаешь, я знаю? — он поднимает брови с таким видом, будто это очевидно абсурдный вопрос. — У меня личная жизнь ещё хуже твоей! — Это правда… — с почти торжественной серьёзностью соглашаешься ты. — Ты единственный мужчина, которого я знаю, умудрившийся оказаться в любовном треугольнике с лесбиянками. — Во-первых, это не треугольник, — тут же возмущается он. — Это, скорее, бисексуальный многогранник, потому что я конкурирую примерно с двадцатью пятью лесбиянками за одну невероятно харизматичную бисексуальную девушку. — Я даже не уверена, что хочу знать подробности… — Во-вторых, я не «застрял» в этой ситуации, ясно? — продолжает он с достоинством. — Я именно там, где хочу быть, потому что у этой женщины просто безупречный вкус. И, в-третьих, не смейся надо мной. Быть единственным мужчиной, который вносит разнообразие в этот порочный круг, крайне сложно, а эти лесбиянки, между прочим, играют нечестно. — Джисон, — устало вздыхаешь ты, — давай всё-таки вернёмся ко мне. — Ладно, ладно, — он машет рукой, словно отгоняя собственные жалобы. — Хочешь знать, что тебе нужно сделать? Он наклоняется ближе, и ты невольно подаёшься ему навстречу, с тревожным ожиданием глядя ему в глаза. — Достань телефон и заблокируй его. Ты смотришь на него, не веря своим ушам, и несколько секунд просто молчишь, широко раскрыв рот. — Что?! — наконец вырывается у тебя. — И что это вообще должно дать? — Потому что тогда ему придётся искать тебя, — уверенно заявляет Джисон, будто объясняет нечто само собой разумеющееся. — Он запутается, занервничает, потом найдёт тебя и будет вынужден сам всё объяснить, даже не дожидаясь твоих вопросов. А если повезёт, ещё и переспит с тобой. — М-м… — ты сомневаешься, хмурясь. — Что-то это не звучит как хороший план… — Да брось, это гениально, — отмахивается он. — Что ты ещё собираешься делать? Просто поговорить с ним? В смысле, можешь, конечно. Это даже было бы разумно. — А ты бы так сделал? — Я? — он фыркает. — Нет, конечно. Ни за что. Я бы сделал что-нибудь абсолютно безумное. И можешь говорить обо мне что угодно… — он театрально разводит руками, — но в итоге я всегда получаю своё. И, как ни странно, в этом есть доля правды: несмотря на весь хаос в личной жизни Хан Джисона, этот успешный молодой предприниматель каким-то образом всегда добивается желаемого. Поэтому, увидев перед собой хоть какое-то подобие решения, ты всё же берёшь телефон в руки. — Надеюсь, это сработает, — тихо говоришь ты. *** Это не работает. Вообще-то могло бы сработать — если бы не тот неловкий факт, что посреди рабочего дня тебя накрывает гипервентиляция, и начальник, глядя на тебя с тревогой, буквально выставляет домой, потому что ты пугаешь суккуленты на подоконнике. И вот ты уже стоишь одна посреди центра города, где зимний ветер пронизывает до костей и заставляя зябко поёживаться. Мысль о пустой квартире, где тебя ждёт только тишина и собственные переживания, кажется невыносимой, поэтому ты, не позволяя себе передумать, решаешь взять всё в свои руки и направляешься туда, где сейчас, как тебе кажется, есть хоть кто-то, кто может заставить тебя почувствовать себя лучше. Бистро Минхо тоже находится в центре, хотя и дальше, чем фитнес-клуб, и дорога туда занимает прилично времени, но это даже к лучшему — движение помогает хоть немного унять внутреннюю дрожь. К тому моменту, когда ты добираешься до дверей, ты уже выглядишь растрёпанной, щеки обветрены холодом, а слёзы, высохшие на коже, оставляют тонкие солёные дорожки. Минхо сидит за столиком в углу, склонившись над книгами, когда ты врываешься внутрь, едва не доводя его до сердечного приступа. Он поднимает взгляд поверх страниц, очки сползают на самый кончик носа; одним движением он поправляет их и тут же сжимает губы в недовольной гримасе. Через мгновение ты уже сидишь напротив него, а он, не задавая лишних вопросов, аккуратно вытирает твоё ледяное лицо салфеткой. — Ну что ж, — вздыхает он наконец, — что на этот раз? — Я сказала Чанбину, что люблю его, — начинаешь ты, слова вырываются поспешно, словно боясь застрять в горле. — Но, кажется, сделала это как-то неправильно… Он, по-моему, решил, что я имею в виду, что люблю его по-дружески. А потом мы переспали, и это было лучшее, что со мной когда-либо случалось. Правда лучшее. Самый лучший секс в моей жизни, и я хочу ещё, много раз, снова и снова… Я так сильно его люблю, но он такой глупый, и я сама чувствую себя полной дурой… Он дал мне свою карту, чтобы я купила обед, и Джисон съел четыре пачки чипсов… А ты меня заблокировал — и не стоило этого делать, потому что тогда мне пришлось идти к Джисону, а это было плохой идеей, потому что он сказал мне заблокировать Чанбина… Я уже даже не помню почему… А теперь мне стыдно его разблокировать, и, может, он вообще этого не заметил, потому что занят на работе… А вдруг он не любит меня так, как я его? Я так сильно его люблю, и всё испортила, потому что просто не так сказала… Ты закрываешь лицо руками, будто надеясь спрятаться от собственных слов. — Ладно, для начала — больше никаких советов по поводу личной жизни от Джисона, — спокойно говорит Минхо, мягко, но настойчиво отводя твои руки от лица. — Ты же знаешь, что он ходячая катастрофа с неопределённой ориентацией и ещё более неопределёнными советами. Почему ты вообще решила, что это хорошая идея? Впрочем, не отвечай. Слушай внимательно: ты проделала весь этот путь, чтобы сказать мне, что любишь Чанбина, хотя должна была пойти прямо к нему. Но, к счастью, теперь тебе не придётся этого делать. — Что? — ты моргаешь, сбитая с толку. — В смысле? — Потому что я заблокировал этого придурка вчера ночью, — сообщает он, поглаживая твои руки с неожиданной мягкостью, хотя голос при этом звучит почти раздражённо. — Вы оба меня сводите с ума. И мне ужасно не нравится, что вы приходите ко мне разбираться со своей личной жизнью, но, учитывая, что он, кажется, только что услышал всё, что ты сказала… Ты резко оборачиваешься — и замираешь. Чанбин стоит неподалёку, такой же растрёпанный, как и ты: пальто съехало набок, галстук завязан кое-как, волосы растрёпаны ветром. И всё равно он выглядит невероятно. Настолько, что внутри у тебя всё сжимается — сердце, дыхание, мысли, а тело откликается так же остро и безоговорочно, как и чувства. Минхо тяжело вздыхает, поднимается и, схватив Чанбина за руку, буквально усаживает его за стол, после чего встаёт между вами, положив ладони вам на плечи. — Чанбин, — произносит он, — ты влюблён в свою глупую лучшую подругу, которая отчаянно влюблена в тебя? И ты, моя головная боль… — он переводит взгляд на тебя, — тот же вопрос. — Конечно! — выдыхает Чанбин, словно только что очнулся. Он стряхивает руку Минхо и тянется через стол, чтобы схватить твои ладони. — Ты думала, что я… О, я идиот. Это из-за того, что я сказал утром? Детка… детка… — Это не ты глупый, это я, — качаешь ты головой, сжимая его руки. — Мне нужно было просто поговорить с тобой. Ты мой самый любимый человек, и я всегда хочу сначала идти к тебе… Я просто испугалась что всё испортила… — Нет, это я был глупым, — торопливо отвечает он. — Мне стоило сразу сказать тебе, что я чувствую… — Нет, ты не… — Нет, это… — Если вам от этого станет легче, — сухо вмешивается Минхо, — я считаю, что вы оба идиоты. Ты поднимаешь на него взгляд. — Минхо, ты не мог бы оставить нас на минуту? — Ах да, конечно, — с иронией отвечает он, отворачиваясь и скрещивая руки. — Мой ресторан, мой столик, и я, разумеется, совершенно лишний. Конечно, оставлю вас. Ты его игнорируешь, сжимая пальцы Чанбина крепче. Он отвечает тем же, и ты невольно улыбаешься. — Ты меня любишь? — тихо спрашиваешь ты. — В смысле по-настоящему? — Во всех смыслах, — отвечает он. Его волосы всё ещё взъерошены, но в этот момент он кажется тебе красивее, чем когда-либо, будто внутри него загорается какой-то мягкий свет. Тебе хочется запомнить каждую черту его лица — линию лба, изгиб губ, тепло взгляда — пока сердце колотится всё быстрее, а пальцы не отпускают его ни на мгновение. — Всё, что я тебе говорил, — продолжает он, — я говорил искренне. Я хочу дать тебе всё, не только глупые подарки… Я хочу дать тебе дом, счастье… Ты не выдерживаешь — резко встаёшь. Стул скрипит, и он тут же поднимается следом. Обойдя стол, ты почти сталкиваешься с Минхо, но не обращаешь на это внимания — ты просто обнимаешь Чанбина. Он притягивает тебя к себе, кладёт ладонь на затылок и целует — без колебаний, так, будто давно этого ждал. Ты тихо мурлычешь в поцелуе, улыбаясь прямо в его губы. В зале раздаются аплодисменты. Минхо тут же заставляет всех замолчать. — Хватит, — говорит он. — Не поощряйте их. А вы оба — вон из моего бистро. Немедленно. Ты, смеясь и запинаясь, выходишь обратно в холод, но теперь зимний ветер уже не кажется таким беспощадным. Ты держишь Чанбина за руку, и вы молча проходите несколько шагов, пока он не останавливает тебя, встав прямо перед тобой. Он осторожно убирает прядь волос за твоё ухо, его пальцы мягко касаются твоей щеки. — Значит, — говорит он, и в его улыбке появляется лукавая самодовольность, — секс со мной был лучшим в твоей жизни? Ты легонько шлёпаешь его по груди, смеясь, и он, конечно же, почти не чувствует боли, лишь притягивает тебя ближе, обнимая. Ты обнимаешь его в ответ, утыкаясь в его плечо. — Я люблю тебя, — тихо говоришь ты. — И я влюблена в тебя. — Я тоже люблю тебя, и тоже в тебя влюблён. И, кстати, тот самый лучший секс… Он смеётся, уворачиваясь от твоих тычков, а ты, не выдержав, убегаешь, но Чанбин быстро догоняет тебя, снова заключая в объятия. Его губы касаются твоей щеки, подбородка, виска, а затем он берёт твоё лицо в ладони и целует тебя глубоко, по-настоящему. Ты отвечаешь ему, наслаждаясь этим ощущением — тем, что можешь получать такие поцелуи столько, сколько захочешь, и что он всегда будет рядом, всегда будет рад дарить их тебе. С этой мыслью ты отстраняешься, едва касаясь его носа своим, и улыбаешься — мягко, тепло, так, что по его взгляду понимаешь: ты только что окончательно растопила его сердце. — Знаешь, чего я хочу прямо сейчас? — шепчешь ты, понижая голос. — Чего? — так же тихо спрашивает он. — Я весь день об этом думала… — Да? — Ммм… — ты целуешь его ещё раз, а затем широко улыбаешься. — Кофе! Ты хватаешь его за руку и резко тянешь за собой, смеясь над его растерянным выражением лица. — Вот ты провокаторша, — говорит он, переплетая пальцы с твоими. Ты сжимаешь его руку в ответ. — И сахарного печенья, пожалуйста. Я угощаю. Он только улыбается, глядя на тебя — на этот немного сумбурный, живой, тёплый вихрь чувств, который так неожиданно и безоговорочно стал для него всем. *** Джисон по ошибке отправляет сообщение в общий чат — не тебе, как собирался, а сразу всем: Джисон: Привет, получилось? Чонин: Что именно получилось? Джисон: Чёрт… Неважно. Это совершенно секретно. Хёнджин: Мне это уже не нравится. Сынмин: Чью жизнь ты на этот раз разрушил? Джисон: Никого! Ничего! И вообще, не лезь не в своё дело! Чанбин: Больше не давай советы моей девушке, ты, мерзавец. Тебе повезло, что Минхо оказался рядом. Минхо: Мне повезло бы больше, если бы меня там не было вовсе. Хёнджин: Девушка? В смысле… настоящая девушка? Феликс: Подожди, девушка? Сынмин: У тебя появилась воображаемая девушка? Чан: Джисон, Чанбин, вы где вообще? У нас через десять минут видеоконференция. Ты, не удержавшись, загружаешь фотографию, на которой целуешь Чанбина в щёку, и добавляешь к ней лишь одно сердечко. Феликс: Ой, как мило! Поздравляю! Чонин: Я так и знал!!! Сынмин: Ты могла бы выбрать кого-нибудь получше. Хёнджин: Такое ощущение, что я пропустил целую главу, но всё равно поздравляю. Джисон: Урааа, получилось!!! Минхо: Я просто рад, что всё наконец-то уладилось, и теперь я могу спокойно работать. Чан: Поздравляю. Правда рад за вас. Но, пожалуйста: у нас сейчас конференция, на кону международные инвесторы. Чанбин, возвращайся в офис. Джисон, убери телефон и иди в конференц-зал, иначе я сам вас найду. Ты: Ой! Поторопитесь, папочка зовёт!