ARIRANG

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt / @Fluffy__Kitty _____

BTS-Hooligan

Архитектурный факультет жил в своём отдельном аду, и все, кто учился здесь хотя бы больше месяца, это прекрасно понимали. Тут всегда кто-то не спал ночь перед сдачей, кто-то тащил в аудиторию огромные тубусы с чертежами, кто-то ругался из-за макетов, кто-то пил уже третий кофе подряд и всё равно выглядел так, будто сейчас просто ляжет лицом в стол и останется там так навсегда. Всё здесь держалось на дедлайнах, на постоянной спешке, на этих бесконечных “надо успеть”, “надо пересдать”, “надо доделать”. И на этом фоне Чо Лина раздражала половину потока просто тем, что умудрялась оставаться собранной. Не идеальной до скрежета зубов, не занудной, не той, кто носится за всеми с нравоучениями, а именно собранной. Она была старостой, следила за тем, чтобы группа хотя бы не разваливалась окончательно, чтобы материалы до преподавателей доходили вовремя, чтобы кто-то не забыл про важную защиту, чтобы в чате был хоть какой-то порядок. Ей нравилось, когда всё было понятно, когда у вещей был свой срок, своё место, своя логика. Не потому что она была какой-то помешанной на контроле, а потому что на архитектуре без этого тебя просто сжирало. И именно поэтому Мин Юнги бесил её особенно сильно. Не как человек, а как явление. Он был тем самым человеком, который мог прийти на пару с опозданием, сесть так, будто вообще никому ничего не должен, полпары смотреть куда-то в окно, потом за пятнадцать минут выдать проект сильнее, чем у половины группы, и этим ещё больше всех выбесить. Он не выглядел человеком, который горит учёбой, не носился с папками, не строил из себя гения, не делал трагедии из дедлайнов. Наоборот, казалось, будто ему вообще плевать. Но Лина уже слишком давно наблюдала за ним, чтобы верить в эту картинку до конца. Она видела, как он иногда оставался в кабинете аудитории почти что до ночи, когда все уже расходились. Видела, как он молча переделывал что-то в своих макетах по десять раз, пока не получалось так, как он хотел. Видела, как он может лениво зевать на лекции, а потом на защите говорить так, что даже преподаватели на пару секунд замолкают. И, может быть, именно это бесило сильнее всего. Он делал вид, что ему всё легко, а получалось у него слишком хорошо. Их история “не выносить друг друга” началась не сегодня и не вчера. Они цеплялись уже давно. Сначала просто по мелочам, потом по привычке. Потом это стало каким-то отдельным ритуалом. Лина делала ему замечание, Юнги отвечал с этим своим ленивым спокойствием, будто её слова его вообще не трогают, но при этом всегда находил способ сказать что-то так, чтобы она потом ещё полдня это прокручивала в голове. И хуже всего было то, что это давно уже перестало быть просто раздражением. Между ними всё время что-то искрило, слишком живо для обычных перепалок, слишком лично для простой неприязни. Но ни он, ни она не собирались первыми это признавать. Потому что это сразу ощущалось бы как проигрыш. А проигрывать никто из них не любил. В этот день всё началось почти что как обычно. Лина стояла у стола преподавателя, передавая тому доделанную работу, и краем глаза уже замечала, как часть группы лениво подтягивается в аудиторию. Кто-то шумно сдвигал стулья, кто-то доставал ноутбук, кто-то пытался до последнего дорисовать что-то на коленках. Она быстро проверяла фамилии в списке, почти не поднимая головы, но когда дверь снова открылась, даже не глядя поняла, кто это. Просто потому что только один человек на всём потоке умел опаздывать так, будто это тоже часть его плана. Юнги зашёл без суеты, без “извините за опоздание”, без виноватого лица. На плече висела сумка, в руке тубус, в глазах то самое спокойное “ну да, и что?”. Несколько человек уже привычно переглянулись, кто-то усмехнулся, а Лина медленно подняла голову и посмотрела на него так, как обычно смотрят на проблему, которая снова пришла вовремя, то есть невовремя. Она вежливо поклонилась преподавателю и зашагала к своему месту, замечая что Юнги сел как на зло рядом. Присев рядом, она показательно отодвинула свои вещи в сторону и тихо проговорила. — Ты вообще слышал о таком явлении, как расписание, или для тебя это что-то вроде городской легенды? Потому что я уже начинаю думать, что ты специально проверяешь, на каком именно моменте пары лучше всего эффектно появиться, чтобы меня выбесить. Юнги даже не постарался сделать вид что он думает. Он только ещё более уверенно положил тубус на стол и только потом посмотрел на неё. — Мне нравится, как ты каждый раз говоришь так, будто я срываю государственный экзамен, а не опаздываю на пару на семь минут. У тебя с утра уже такой настрой или это только для меня отдельный сервис? Лина прищурилась, скрещивая руки на груди. — Для тебя даже сервис не нужен, ты сам прекрасно справляешься. У нас сегодня проверка по промежуточному этапу проекта, если ты вдруг опять решил, что можешь появиться, когда захочешь, сесть, закинуть ногу на ногу и существовать в своём ритме, то нет, не можешь. Хотя бы иногда делай вид, что ты в университете, а не у себя на кухне. Он подвинулся ближе, сел поудобнее, и, не торопясь, достал из сумки папку. — Мне нравится, как ты говоришь “делай вид”, хотя сама прекрасно знаешь, что, когда дело доходит до проекта, я сдаю всё лучше половины тех, кто сидит тут за двадцать минут до пары с лицами мучеников. Так что, может, ты просто расслабишься и перестанешь брать на себя роль человека, который держит весь этот цирк под контролем? Она посмотрела на него более уверенно, наклонив голову чуть в бок. — О, поверь, если бы я действительно перестала это делать, вы бы все тут через неделю захлебнулись в собственных дедлайнах. И ты, между прочим, был бы самый первый. Потому что твоя проблема не в том, что ты можешь. Твоя проблема в том, что ты ведёшь себя так, будто тебе за это ничего не будет. Юнги лениво поднял на неё глаза, и в этих глазах было слишком много спокойствия для человека, которого только что отчитывали. — А ты ведёшь себя так, будто только и ждёшь повода снова подойти ко мне и начать воспитывать. Мне уже даже интересно, Чо Лина, тебе самой не надоело делать вид, что тебя правда волнует моя дисциплина? Она сразу уловила этот тон. Не просто подкол, а тот самый, от которого внутри что-то неприятно, но знакомо дрогнуло. — Меня волнует не твоя дисциплина, а то, что потом ты каким-то чудом успеваешь в последний момент, а преподаватели всё равно смотрят на тебя так, будто ты великий мученик творческого процесса. Это раздражает. — Значит, раздражаю лично я, а не мои опоздания. Уже честнее. На секунду между ними повисла тишина, слишком острая для обычного разговора. Несколько человек рядом уже перестали делать вид, что внимательно слушают преподавателя, и открыто прислушивались. Лина это заметила первой. Она отсела от парня на небольшое расстояние, выпрямилась и уже спокойнее сказала: — Сдашь материалы после пары. И если у тебя снова там всё сделано “по-своему”, хотя задание было чёткое, я даже не удивлюсь. Юнги взял карандаш, покрутил его между пальцами и усмехнулся. — Ты так говоришь “по-своему”, как будто это что-то плохое. Хотя, если честно, мне кажется, тебя бесит не то, что я делаю по-своему. Тебя просто бесит, что это работает. Лина закатила глаза и развернулась, чтобы снова подойти к преподавателю, но уже через секунду услышала за спиной: — И тебе очень идёт, когда ты злишься. Прямо видно, как серьёзно ты настроена меня спасти. Она резко обернулась. — Ты можешь хотя бы пять минут не флиртовать со мной так, будто это часть твоей учебной нагрузки? Юнги спокойно опёрся локтем о стол. — А ты можешь хотя бы раз сделать вид, что тебя это не интересует? Несколько человек в аудитории сразу прыснули со смеху, а Лина, чувствуя, как её уже начинает раздражать не только он, но и сама эта реакция вокруг, выдохнула медленно и очень ровно. — Меня интересует только одно — чтобы ты хотя бы иногда вёл себя как человек, у которого есть мозги, а не только талант бесить. — Ну, значит, я снова тебя разочарую, потому что мне почему-то кажется, что второе у меня получается даже лучше. Пара продолжилась, и на какое-то время всё внимание действительно переключилось на проекты. Чертежи, замечания, обсуждения, правки. Но даже когда Лина сидела на своём месте и делала вид, что полностью сосредоточена на чужих работах, она всё равно слишком остро ощущала его присутствие рядом и в аудитории в принципе. Юнги не лез к ней каждые пять минут, не перебивал, не устраивал показательных сцен. Он вообще мог выглядеть почти отстранённым. Но это “почти” и было проблемой. Стоило ей поднять взгляд, как она ловила его на том, что он смотрит на неё. Не долго, не демонстративно, но так, будто ему достаточно одной секунды, чтобы снова выбить её из равновесия. И она, как назло, это замечала каждый раз. Когда преподаватель подошёл к его проекту, в аудитории снова стало чуть тише. Лина не хотела, правда не хотела смотреть, но всё равно посмотрела. И, конечно, всё снова было слишком хорошо. Неидеально в плане аккуратности, не вылизано, не “правильно”, но сильно. Очень в его стиле: чуть нагло, чуть небрежно на вид, но до злости продуманно. Преподаватель задержался у его листов дольше, чем у остальных, и Лина уже заранее знала, чем всё закончится. — Опять поздно, опять не по шаблону, но, к сожалению, это работает, — спокойно сказал преподаватель, глядя на проект. — Ты ужасно раздражающий студент, Мин Юнги. Юнги чуть улыбнулся. — Спасибо, сонсэнним. Лина едва не фыркнула вслух. Конечно. Разумеется. Всё как всегда. Перемена началась резко, как спасение для одних и как дополнительный повод для хаоса для других. Кто-то сразу вылетел в коридор, кто-то полез в телефон, кто-то понёсся за кофе. Лина осталась у своего стола, быстро отмечая у себя, кто уже сдал материалы, а кто снова будет бегать за ней с видом “ой, я забыл”. Она была сосредоточена ровно до того момента, пока на край её стола не лёг карандаш. Она подняла плавно голову. Юнги стоял рядом, чуть склонившись к ней, и в его лице было это ленивое, почти красивое спокойствие человека, который точно знает, что сейчас опять скажет что-то не то. — Ты когда-нибудь отдыхаешь от своей великой миссии всех тут построить или тебе реально нравится бегать за мной с таким лицом, будто я личное оскорбление всей архитектурной кафедры? Лина медленно отложила ручку. — Ты сейчас пришёл ко мне на перемене, чтобы снова послушать, какой ты невыносимый, или у тебя зависимость от того, как я на тебя смотрю, когда ты бесишь? Он усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много довольства. — Может, второе. У тебя очень выразительное лицо, когда ты пытаешься сделать вид, что я тебя не цепляю. Она посмотрела на него в упор, не моргая. — А у тебя очень самодовольное лицо человека, который однажды слишком переоценит свою неотразимость и наконец-то получит чем-нибудь тяжёлым по голове. — Звучит многообещающе. Главное, чтобы это была не папка с твоими списками, а то это совсем не романтично. Лина шумно выдохнула и закатила глаза уже почти показательно. — Господи, ты невозможный. — Но тебе всё равно интересно со мной пообщаться. Он бросил это уже через плечо, отходя от её стола, как будто разговор можно было закончить именно так, легко, без последней точки. И, что бесило больше всего, он ушёл, даже не обернувшись. А Лина осталась сидеть на месте, ещё секунду сохраняя на лице это усталое раздражение, но потом всё-таки закусила губу, едва заметно ухмыльнувшись. Так, чтобы никто не видел. Особенно он.

_____

Дедлайны на архитектуре не срываются “иногда”. Они срываются постоянно, просто у каждого это выглядит по-разному. Кто-то реально не успевает, кто-то ноет, кто-то ночует в аудиториях, а кто-то… делает вид, что ему вообще всё равно, и при этом каким-то образом всё равно оказывается в числе тех, кого в итоге хвалят. И Мин Юнги, к сожалению, идеально подходил под последний вариант. Это раздражало Чо Лину с каждым днём всё сильнее, потому что у неё это не укладывалось в голове. Она видела, как люди выжимают из себя всё, чтобы хоть как-то дотянуть до уровня, а он мог просто появиться позже всех, кинуть листы на стол и спокойно смотреть, как преподаватель сначала морщится, а потом всё равно признаёт, что это сильно. В тот день он снова сдал позже. Не на час, не на два, а на три дня позже, когда Лина уже поставила себе галочку напротив его фамилии как “не сдал”. Она стояла недалеко от преподавательского стола, проверяя список, когда он подошёл и молча положил перед ней свои материалы. Она даже не сразу посмотрела на них, сначала подняла глаза на него и медленно выдохнула, потому что внутри уже закипало знакомое раздражение. — Ты серьёзно сейчас решил, что можно просто прийти, когда тебе удобно, положить это передо мной и сделать вид, что всё нормально, как будто у тебя нет ни сроков, ни обязательств, ни элементарного уважения к тому, как здесь всё устроено? Юнги даже не наклонился ближе, не стал оправдываться. Он просто опёрся рукой о край стола и посмотрел на неё сверху вниз, чуть прищурившись. — Я сейчас серьёзно решил, что если я принесу работу, которая будет стоить того, чтобы на неё посмотрели, то её посмотрят. А если бы я принёс её вовремя, но сделанную на отъебись, ты бы была довольна? Лина сжала губы, глядя на него уже чуть острее. — Не переворачивай. Речь не о том, что ты приносишь, а о том, как ты это делаешь. Ты не один здесь учишься, и правила существуют не просто так, чтобы тебе было удобно их игнорировать. — А тебе удобно их держать за всех? — спокойно ответил он. — Или это тоже часть твоего личного развлечения — следить, кто и когда дышит по расписанию? Она на секунду замолчала, потому что, чёрт возьми, он снова бил туда, куда не надо. Но сдаваться она, конечно, не собиралась. — Мне удобно, когда хотя бы один человек в этой группе не ведёт себя как идиот. И если ты решил, что тебе можно всё, потому что у тебя “получается”, то нет. Нельзя. Он чуть наклонился ближе, понижая голос так, чтобы его слышала только она. — Куколка, если бы мне правда было нельзя, меня бы уже давно поставили на место. Но, видимо, всех устраивает, как я делаю, кроме тебя. От этого “куколка” у неё внутри что-то неприятно дёрнулось. Не потому что он произносил это грубо. Наоборот, это всегда звучало слишком спокойно, слишком легко, слишком… близко. — Не называй меня так, — коротко бросила она. — А как тогда? — он чуть улыбнулся. — Староста? Звучит скучно, согласись. — Звучит как реальность, в которой ты почему-то всё ещё учишься, а не вылетел к чёртовой матери. — Значит, я делаю что-то всё таки правильно. Он выпрямился, забрал свои листы и отнёс их преподавателю, оставляя её стоять с этим ощущением, что она снова проиграла в каком-то мелком, но раздражающем раунде. Такие сцены повторялись слишком часто, чтобы быть случайностью. Он стабильно срывал сроки, стабильно делал всё по-своему, и стабильно умудрялся выходить из этого с минимальными потерями. А она стабильно бесилась. Не просто потому что “так нельзя”, а потому что он, сука, мог. И это бесило сильнее любых нарушений правил. На переменах стало ещё хуже. Потому что именно там, где не было преподавателей и официальной структуры, всё между ними выходило наружу сильнее. Лина стояла у окна в коридоре, проверяя список, когда к ней подошли двое одногруппников с очередным тупым вопросом, который можно было решить без неё. — Слушай, а если я не успею к пятнице закончить макет, мне вообще есть смысл сдавать или сразу готовиться к пересдаче? Она подняла глаза, уже раздражённо. — У тебя было две недели, чтобы это сделать. Если ты сейчас задаёшь мне этот вопрос, значит, ты сам понимаешь ответ. — Ну я думал, может, ты как-то договоришься… — Я не договариваюсь за тех, кто сам не может нормально сделать свою часть работы. Она уже хотела развернуться и уйти, но парень не отставал. — Да ладно тебе, ты же староста, у тебя есть контакт с преподавателем, можно же как-то— — Можно, — перебили его. Юнги стоял чуть сбоку, прислонившись к стене, и смотрел на них с этим своим ленивым выражением лица. — Можно сделать свою работу вовремя и не заёбывать человека, который и так делает больше, чем должен. Парень сразу сдулся. — Да я просто спросил… — Ну ты спросил, тебе ответили. Всё, свободен. Он даже не повысил голос, но этого хватило. Те двое переглянулись и быстро ушли, а Лина осталась стоять, чуть нахмурившись. — Я сама могу разобраться, если ты вдруг не заметил. Юнги оттолкнулся от стены и подошёл ближе к девушке. — Я заметил, что тебя начинают заёбывать по кругу, потому что ты позволяешь. И решил немного сократить этот процесс. — Я не позволяю, я просто не бегаю от людей. — Иногда всё же стоит. Он прошёл мимо неё, но на секунду остановился рядом, чуть наклонился, почти касаясь плечом. — И, кстати, ты сейчас выглядела так, будто ещё немного — и ты бы сама их послала. Я просто сделал это раньше. Она сжала губы, не отвечая, но внутри снова что-то неприятно щёлкнуло. Потому что он, как всегда, был слишком точен. Позже она увидела его за зданием университета. Это было почти привычно — там часто собирались курящие, но он стоял чуть в стороне, один, прислонившись к стене, с сигаретой между пальцев. Лина даже не собиралась туда идти, но ноги сами почему-то свернули в его сторону. — Ты ещё и куришь теперь? — сказала она, остановившись напротив него. — Или это тоже часть твоего “я делаю, как хочу”? Юнги поднял на неё взгляд, медленно выдыхая дым чуть в сторону. — Я не “теперь”. Я просто не делаю из этого событие. — Это запрещено на территории университета, если ты вдруг не в курсе. — Я в курсе. — Тогда почему ты здесь стоишь? Он чуть улыбнулся, проводя языком по губам, будто специально тянул момент. — Потому что мне хочется. Лина скрестила руки на груди. — Ты реально ведёшь себя как человек, у которого вообще нет границ. — У меня есть границы. Просто они не совпадают с твоими. Он сделал ещё одну затяжку, потом чуть наклонился к ней, снова понизив голос. — И, если честно, тебе это нравится больше, чем ты готова признать. Она резко выдохнула. — Ты сейчас уже начинаешь нести откровенную херню. — Может быть. Но ты всё равно стоишь здесь и продолжаешь со мной говорить, вместо того чтобы развернуться и уйти. И это было самое раздражающее. Потому что он снова был прав. С каждым днём напряжение между ними становилось плотнее. Они цеплялись чаще, говорили жёстче, подходили ближе. И это уже не было просто “он/она мне не нравится”. Это было что-то другое, что Лина старалась держать под контролем, но этот контроль начинал давать сбои. Особенно в такие моменты, когда он был слишком близко, когда говорил тихо, когда смотрел так, будто заранее знает её реакцию. Всё окончательно сорвалось на паре через пару дней. Они снова спорили. Уже не один на один, а прямо при группе. Повод был простой — общий проект, где нужно было работать по заданной схеме, который не был сильно связан с другими работами, но от него зависело кто с кем в паре будет сдавать финальный проект, в конце года. Юнги, конечно же, сделал по-своему. — Это не соответствует заданию, — сказала Лина, стоя у его стола. — Там чётко прописано, как должна быть выстроена структура. Ты снова решил, что можешь игнорировать всё, что тебе не нравится? — Я решил, что могу сделать лучше, чем написано, — спокойно ответил он. — Лучше для кого? Для себя? Но не забывай, что ты не один здесь работаешь. — Я не мешаю никому работать. Я просто не делаю так, как считаю неправильным. Она шагнула ближе. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Юнги посмотрел на неё прямо, без раздражения, без спешки. — Да. Делаю как удобно мне. Эти слова ударили ровно туда, куда надо. Лина на секунду замолчала, и этого хватило, чтобы преподаватель, который уже некоторое время слушал их спор, вмешался. — Хватит. Вы оба. Я устал слушать это каждый раз. Они сразу замолчали, но напряжение между ними никуда не делось. — Вы либо учитесь работать вместе, либо продолжаете мешать друг другу. И если вы так активно друг друга задеваете, значит, будете это делать в одной паре. После занятий остаётесь. Уберёте аудиторию и доработаете проект вместе. В аудитории сразу зашептались, кто-то усмехнулся, кто-то откровенно начал переглядываться. Лина сжала челюсть, но ничего не сказала. Юнги только слегка кивнул, будто его это вообще не удивило. — Прекрасно, — тихо сказал он, глядя на неё. — Теперь у нас будет больше времени пообщаться, куколка. Она закатила глаза, но внутри уже всё горело.

_____

Тишина висела такая, что слышно было, как пыльца мела падает на пол. Лина терпела минуту, вторую, третью, пока он просто стоял у окна, прислонившись бедром к подоконнику, и даже не делал вид, что помогает. Руки его были в карманах джинсов, взгляд исподлобья, и эта его вечная полуулыбка, от которой у нее внутри все переворачивалось. — Ты так и будешь стоять? — спросила она, не оборачиваясь, и голос прозвучал раздраженнее, чем хотелось. — А что я должен делать? — голос у него был ленивый, растянутый, словно жвачка на жаре. — Ты же у нас главная. — Мы оба здесь застряли, Юнги. Или ты считаешь, что это только моя обязанность? Он не ответил, но она услышала шаги — медленные, тяжелые, приближающиеся. Он подошел ближе, чем следовало, встал прямо за ее спиной, и она почувствовала тепло его тела через тонкую футболку. Лина замерла с тряпкой в руке, сжала пальцы на мокрой ткани, надеясь, что он не заметит, как у нее дернулось плечо. — У тебя мел остался на щеке, — сказал он тихо, почти шепотом, и она не поняла, правда или просто повод прикоснуться. — Отвали, — ответила она севшим голосом, делая шаг в сторону, но он шагнул следом. — Вечно ты рычишь на меня. Что я тебе такого сделал, Лина? Она резко развернулась, чтобы ответить что-то колкое, про их вечные споры, про то, как он специально садится рядом на парах, про его руки, которые вечно оказываются на ее стуле, про все эти игры, от которых у нее голова идет кругом. Про то что он не следует правилам, которые не она писала вообще-то. Про то что он надоел задерживать сдачу работ. Но он оказался слишком близко, почти в плотную, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты сделал достаточно, — выдохнула она. — Например? — Например, ты ведешь себя так, словно мир крутится только вокруг тебя, будто все вокруг тебе должны и будто я твоя, — выпалила она, и тут же пожалела, потому что это прозвучало слишком откровенно, слишком по-дурацки. Юнги усмехнулся, медленно, даже слегка гадко, и его взгляд скользнул по ее губам, вниз, к вырезу футболки, и она поняла, что сейчас что-то произойдет. Впервые она почувствовала что сейчас кто-то перейдет эту невидимую черту. Она должна была отойти, сказать что-то едкое, толкнуть его в грудь и уйти, но ноги приросли к полу, а сердце колотилось где-то в районе горла. — А разве нет? — спросил он, и в голосе не было вопроса — сплошная уверенность, от которой она одновременно злилась и хотела провалиться сквозь землю. — Не говори ерунды, — она толкнула его ладонью в грудь, но он даже не шелохнулся, наоборот — перехватил ее руку, накрывая ее своей. Пальцы у него были горячие, длинные и она вдруг поняла, что у нее все внутри плывет. Он шагнул еще раз, и она инстинктивно попятилась назад, но за спиной оказалась парта — край уперся в поясницу, и отступать уже было некуда. Юнги навис над ней, положил ладони на парту по обе стороны от нее, зажимая словно в ловушку, и его лицо было так близко, что она видела каждую его ресницу, каждую крошечную родинку на его лице. — Отойди от меня, — сказала она, но голос прозвучал жалко, не убедительно, и она сама это услышала. — Скажи, что не хочешь, — тихо сказал он, наклоняясь еще ближе, почти касаясь губами ее виска. — Скажи еще раз, и я уйду. Прямо сейчас. Честно. Она открыла рот, чтобы сказать — сказать правду, что хочет, хочет так сильно, что ноги подкашиваются, что каждую гребаную ночь она думает о нем, что это бесит ее до чертиков, но ничего не вылетело, кроме какого-то полувздоха. И он это услышал — этот вздох, эту слабость, этот молчаливый ответ. Он прижался губами к ее шее, легко, почти невесомо, и она выдохнула так, будто у нее ребра сдавило. А потом он поцеловал ее, нежно лаская кожу у скулы, уголок рта, подбородок, и это было даже хуже прямого поцелуя, потому что она не знала, куда деть руки, куда деть себя, и просто вцепилась в его плечи, чтобы не упасть. — Юнги, — прошептала она, но это было не сопротивление, это было разрешение, и он это понял. Он вжался в нее всем телом, прижимая к парте, и поцеловал по-настоящему — глубоко, жадно, так, что у нее искры перед глазами пролетели. Одна его рука скользнула по ее талии, с особой силой сжала бедро, притягивая еще ближе, а вторая зарылась в волосы на затылке, и от этих движений она не могла дышать, не хотела дышать, хотела только чувствовать его вкус, его запах, то, как он стонет ей в рот, когда она кусает его за нижнюю губу. Она забыла, где они, забыла, что дверь не заперта, что кто-то может войти, забыла, что это неправильно и что они однокурсники, что он раздражает ее до чертиков и что она поклялась себе не поддаваться. Но все что она сейчас делала это просто таяла в его руках, и это было страшно и правильно одновременно. Он оторвался от ее губ, тяжело дыша, и посмотрел на нее — глаза потемнели, зрачки расширены, и он усмехнулся той самой знакомой своей усмешкой. — Знаешь, куколка, — сказал он хрипло, и это «куколка» ударило куда-то в низ живота, — я сейчас доведу тебя языком до Гонконга. Прямо здесь, на этой парте. Она хотела сказать что-то умное, хотела возмутиться, спросить, с какого перепугу он вообще такое говорит, но слова застряли в горле, потому что он уже опускался на колени, и это было так неправильно, так не вовремя, но так невозможно красиво, что она словно приросла к полу. Она смотрела на его макушку, на то, как его руки скользят по ее бедрам, и чувствовала, что сейчас провалится куда-то в бездну, из которой нет возврата. Он расстегнул пуговицу на ее джинсах, и она не остановила его. Он стянул их сразу вместе с бельем, и она снова не остановила его. Он поднял на нее глаза — наглые, уверенные, и спросил одними губами: «Можно?», хотя прекрасно знал, что можно, что она вся дрожит, что она уже закусила губу до боли, чтобы не застонать только от этого вида перед собой. Юнги помог ей сесть на парту и раздвигая ее ноги, не сдерживая себя коснулся ее клитора влажным языком. Лина мгновенно вцепилась в край парты так, что побелели костяшки. Он проводил языком по чувствительным местам сначала медленно, лениво, с какой-то издевательской неспешностью, вырисовывая круги вокруг, дразня, оттягивая момент, и она ненавидела его за это и хотела большего одновременно. А потом он в моменте ускорился, вжался лицом глубже, слегка втягивая чувствительные складки, и Лина не сдержалась — она застонала, громко, отчаянно, и тут же прикрыла рот ладонью, вспомнив, где они находятся. Но он только усмехнулся, вибрацией прошелся по всему ее телу, и она поняла, что контроль потерян окончательно, что она сейчас развалится на кусочки. Лина запустила пальцы в его волосы, притягивая еще ближе, сильнее, и он подчинился — не сопротивлялся, наоборот, вжался так, что она выгнулась дугой, лопатки почти свелись, и единственное, что она слышала — это влажные, пошлые звуки того, как он старательно вылизывал ее полностью и собственное сбитое дыхание. Он работал языком так умело, так грязно и сладко, что у нее темнело в глазах, и она уже не пыталась молчать, не пыталась контролировать стоны — они вырывались сами, короткие, рваные, и он ловил их, ускоряясь в ответ. — Ты такая сладкая, куколка, — выдохнул он, отрываясь на секунду, и в голосе было столько пошлой нежности, что она чуть не кончила просто от этих слов. — Прямо кайфую от тебя. Она ничего не ответила — не могла, потому что он снова вернулся к влажным складкам, и теперь она просто дергалась под ним, вцепившись в его волосы, шепча что-то бессвязное, какое-то «пожалуйста» и «не останавливайся», и он не останавливался. Он довел ее до самого взрывного оргазма, до того состояния, когда уже не важно, кто войдет, не важно, что будет завтра, важно только то, как он вылизывает ее сейчас — жадно, глубоко, заставляя забыть собственное имя. Когда ноги девушки перестали дрожать и она чуть пришла в себя, он поднял голову, облизнул свои влажные, от ее смазки, губы и ухмыльнулся той самой своей ухмылкой, от которой у нее внутри все горело. — Ну что, куколка, — сказал он, чуть хрипло, с хитрым прищуром, — провожать тебя до метро или сама дойдешь, учитывая, что ноги, наверное, не держат? Она смотрела на него сверху вниз — растрепанного, с припухшими губами, с этим его наглым довольным лицом, и что-то внутри переключилось. Она шлепнула его по плечу, не сильно, но звонко, и рассмеялась — сначала тихо, потом громче, потому что ну правда, какого черта, это же безумие полное. — Ты ненормальный, — сказала она, все еще смеясь, и голос у нее был севший, с хрипотцой. — Ты просто ненормальный, Юнги. А он улыбнулся — не насмешливо, нет, а так, по-простому, и подмигнул ей, вставая с колен. — Твоя правда, куколка. Твоя правда.

_____

Но после той ситуации в аудитории Лина будто пыталась собрать себя обратно по кускам, но это выходило криво. Она делала всё, как всегда: приходила раньше всех, открывала список, проверяла дедлайны, отвечала в чате, спокойно разговаривала с преподавателями, даже шутила иногда, чтобы никто не заметил, что внутри у неё вообще не спокойно. Внешне она была той же — собранной, уверенной, той, к которой подходят, когда что-то нужно решить. Только внутри всё время возвращалось одно и то же, и это начинало раздражать сильнее, чем сам Юнги. Она не хотела думать о том, как он держал её, как смотрел, как целовал, как работал своим до чертиков умелым языком между ее ног, как она сама не остановилась, но это всё сидело в голове слишком чётко, будто кто-то зациклил этот момент и не давал переключиться. Она ловила себя на том, что зависает посреди простых вещей, забывает, что хотела сказать, отвечает людям резче, чем обычно, и потом злится уже на себя, потому что это не она. Она решила игнорировать. Не играть, не цепляться, не продолжать это. Просто вести себя так, будто ничего не было. Когда он заходил — она не смотрела. Когда проходил рядом — не реагировала. Когда говорил что-то группе — она делала вид, что занята. И это работало ровно до того момента, пока она не оставалась одна со своими мыслями. Потому что тогда всё возвращалось, и это уже нельзя было контролировать. Юнги не лез. И это было до ужаса странно. Он не провоцировал, не пытался вернуть их в тот же диалог, не подходил с этими своими спокойными подколами. Он просто был рядом. Иногда слишком рядом. В коридоре, в аудитории, на улице. Она чувствовала его присутствие даже тогда, когда не смотрела на него. И самое раздражающее — он будто понимал, что она делает, и давал ей это пространство, как будто знал, что она всё равно никуда не денется, будто ей просто нужно время. На переменах всё шло как обычно: к ней подходили с вопросами, кто-то ныл про дедлайны, кто-то просил “помочь договориться”, и она отвечала, как всегда, только чуть жёстче. В какой-то момент один из одногруппников начал давить сильнее, чем нужно, и она уже собиралась его оборвать, но рядом оказался Юнги. Он ничего не сказал сначала, просто встал чуть ближе, и этого хватило, чтобы разговор сам по себе затих. Люди почему-то не продолжали, когда он был рядом. Это злило. Потому что он не вмешивался, не играл в защитника, но всё равно контролировал ситуацию. Она пыталась не замечать, но получалось плохо. И все же, в один прекрасный день он поймал её в коридоре. Не грубо, но уверенно. Взял за запястье и потянул в сторону, прежде чем она успела среагировать. Дверь подсобки закрылась за спиной, и она сразу вырвала руку, раздражение уже было на поверхности. — Ты вообще нормально умеешь разговаривать или тебе обязательно хватать меня и тащить куда-то, как будто это единственный способ привлечь внимание, потому что по-другому ты, видимо, не умеешь? Юнги стоял напротив, чуть ближе, чем обычно, но не давил. — Если бы я подошёл к тебе спокойно, ты бы просто прошла мимо и сделала вид, что меня не существует, и давай не будем делать вид, что это не так, потому что ты это прекрасно знаешь. Она усмехнулась, но голос всё равно оставался напряжённым. — Я делаю вид, что тебя не существует, потому что это проще, чем снова слушать, как ты всё сведёшь к шутке и сделаешь вид, что для тебя это ничего не значило. Он посмотрел на неё внимательно. — А ты правда думаешь, что для меня это ничего не значило? Она шагнула ближе, почти в упор. — Я думаю, что ты ведёшь себя так, будто это было очередное “делаю, как хочу”, и на этом всё, и мне не хочется быть частью этого сценария, потому что я не такая. Он не отвёл взгляд. — Ты же сама этого хотела, как и я. Она замерла всего на мгновение, но потом сжала губы и повторила. — Я не такая. Он чуть наклонился и голос его стал тише. — Уже нет. Эта фраза попала точно в цель. Она выдохнула резко, провела рукой по волосам, будто пыталась сбить это нарастающее ощущение. — Ты реально думаешь, что можешь вот так просто сказать мне, какая я теперь, потому что тебе так удобно объяснить ситуацию? — Я думаю, что ты сама всё понимаешь, просто бесишься, потому что это не вписывается в то, как ты привыкла себя контролировать. Она посмотрела на него, уже без той жёсткой защиты. — Меня бесит, что ты сейчас опять начнёшь флиртовать, скажешь что-то в своём стиле и сделаешь вид, что это всё легко, потому что ты всегда всё упрощаешь. Он усмехнулся, но на этот раз без насмешки. — Я не упрощаю. Я просто не делаю из этого трагедию. Он сделал шаг ближе, почти вплотную, и Лина почувствовала, как снова сбивается ее дыхание, как только расстояние между ними исчезает. — И давай честно, тебя не это бесит. Тебя бесит, что ты сама не смогла остановиться. Она смотрела на него несколько секунд, потом выдохнула тише. — Да, блять, не смогла. Тишина повисла между ними, но уже другая. Она чуть наклонился и ее голос слегка перешел на крик. — Потому что ты мне нравишься. Он моргнула, будто не сразу поверил, что она это сказала прямо. — И ты мне нравишься. Она открыла рот в удивлении, но потом сразу же закрыла его, скрещивая руки на груди. — Тогда я тебя сейчас поцелую. Он чуть закатила глаза, но уже не отводил взгляда от нее. — Ну и давай, целуй. И Лина решила не тянул момент. Просто наклонилась и поцеловала его, спокойно, уверенно, без той осторожности, которая была в первый раз. И Юнги ответил сразу, без паузы, как будто весь этот внутренний спор наконец закончился. Его рука легла ей на талию, притягивая ближе, и она уже не пыталась что либо отрицать либо отстраняться, наоборот, еще ближе потянулась к нему, будто это было логичным продолжением всего, что между ними копилось. Он оторвался от её губ, скользнул ниже, касаясь губами её шеи, медленно, и она резко вдохнула, потому что это было слишком. Слишком близко, слишком откровенно, слишком напоминала тот день в аудитории. Она сжала пальцами ткань его футболки, пытаясь удержать себя в равновесии, хотя уже понимала, что его нет. — Ты меня бесишь, — выдохнула она тише, чем собиралась. — Я знаю, куколка, — так же тихо ответил он, не отрываясь от губ девушки.

_____

Через неделю всё было почти так же как и всегда, только кое что всё же изменилось. Они просто не собирались больше ничего скрывать. Они шли по коридору вместе, и Лина держала его за руку, даже не думая об этом, просто потому что это было естественно. Вокруг шептались, кто-то явно обсуждал, кто-то смотрел слишком открыто, но ей было уже всё равно. Ну.. почти. Она всё ещё закатывала глаза, когда кто-то слишком явно пялился, но внутри уже не было того напряжения. — Они реально думают, что это их касается, — пробурчала она, чуть сильнее сжимая его пальцы. — Пускай думают, — спокойно ответил он. Он выглядел довольным, до ужаса спокойным. Как будто всё так, как должно быть. У аудитории он остановил ее и слегка потянул к себе, не давая пройти дальше. — Ты собираешься делать вид, что тебя это бесит? Она посмотрела на него с этим своим привычным выражением. — Меня это всё ещё бесит, просто теперь слегка по-другому. Он лениво усмехнулся. — Ууу, у нас прогресс. Она все же закатила глаза на губы ее тронула нежная улыбка. — Не зазнавайся. Он наклонился и поцеловал её прямо там, спокойно, открыто, без попытки скрыть. Лина сначала по привычке закатила глаза, стараясь оттолкнуть его, но через секунду ответила, уже не отстраняясь, не думая о том, кто смотрит, потому что теперь это уже не было игрой, в которой нужно держать лицо. Им реально стало похуй.