Глава 1. Безмолвие
22 марта 2026 г., 03:42
Печать треснула с тихим, почти жалобным звоном. Тонкие трещины в мгновение ока расползлись по всей площади двери, а сдерживающие остатки духовной силы, осев на землю голубыми искрами, растворились в густых сумерках. Сложнейшая вязь заклинаний, наложенная рукой Ханьгуан-цзюня, неожиданно легко уступила несмелому натиску.
Лань Сычжуй потратил уйму времени, чтобы как следует изучить тонкости наложения и снятия духовных печатей, но каждый раз, приходя сюда, терпел поражение за поражением. В итоге уходил ни с чем. Так продолжалось до тех пор, пока в его руки по странному стечению обстоятельств не попал нужный источник, который и стал первым ключом к разгадке. «Некоторые барьеры не нужно ломать ― их нужно убедить открыться», ― между прочим сказал молодой глава Не, когда передавал ему пожелтевший свиток, как раз кстати оказавшийся под рукой. Библиотека ордена Цинхэ Не хоть и была довольно скудна, зато хранила в себе множество неочевидных трудов древних заклинателей. Знания эти были настолько ценными, что ни под каким предлогом не выдавались на руки. И все же молодому господину Ланю улыбнулась удача.
Он медленно убрал ладонь. Дверь приоткрылась сама собой. В нос ударил запах пыли и старой бумаги. Лань Сычжуй так и стоял в проёме, чувствуя, как колотится сердце, и понимая, что теперь обратного пути нет. Лань Цижэнь всегда говорил, что у него редкостный талант к теории заклинаний. Сейчас этот талант казался предательством.
― Прости, отец, ― одними губами произнес он, переступая порог. ― Я больше не могу жить в тени того, кого не знаю.
В ордене это место называли «тот павильон». Оно располагалось в отдалённой части резиденции и являло собой небольшой причудливый домик. Со стороны выглядело довольно мило, но вот подходить поближе не осмеливались даже адепты в почтенных летах. Эти стены хранили в себе слишком много: когда-то здесь жила мать нынешнего главы ордена, сокрытая от глаз всего мира, а спустя долгие годы на этом месте появилась мастерская, где покойный супруг Ханьгуан-цзюня проводил большую часть времени, совершенствуя своё тёмное искусство и ища ответы на вопросы, которые прежде никто не задавал. И нашёл свою погибель.
Мастерская оказалась больше, чем он предполагал. Внутри царил полный хаос: ворох чертежей, исписанных размашистым почерком, был разбросан по всей комнате; наполовину собранные странные механизмы и лишние детали валялись по разные стороны; склянки с застывшими мерцающими субстанциями были покрыты многолетним слоем пыли и паутины; в одном из углов виднелся узнаваемый пустой сосуд из-под «Улыбки Императора». Привыкший к полному порядку, Лань Сычжуй лишь покачал головой и двинулся дальше, аккуратно переступая предметы на своём пути. Он подошёл к столу, с интересом разглядывая стопки недописанных талисманов. Взгляд упал на приоткрытый ящик ― кто-то очень спешил и не задвинул его до конца. Всё здесь навевало чувство, будто хозяин, хоть и не заботящийся о чистоте, отлучился всего на пару минут и вот-вот вернётся, чтобы закончить работу.
Лань Сычжуй схватился за ручку ящика и потянул её на себя. С тихим скрипом тот выдвинулся вперёд, и перед взором юноши предстала флейта ― черная как смоль, с красной кисточкой на конце. Призрачная флейта Чэньцин. Инструмент, который его отец никогда не выпускал из рук.
Он в панике одёрнул руку, будто боялся обжечься, если прикоснётся к ней. Всё это время ему думалось, что она была уничтожена вместе с Тигриной печатью тьмы в тот роковой день ― по крайней мере, на такой версии настаивали старейшины, ― но вот поблескивает перед ним в тусклом свете луны. Абсолютно целая. Затянутая мягкой тёмной поволокой.
Лань Сычжуй снова протянул руку к флейте. Пальцы медленно сомкнулись на гладком корпусе. Тело мгновенно прошибло обжигающим холодом. Холод этот был совсем не тот, что источал Бичэнь его отца, сравнимый с лёгким дуновением ветра или свежестью горного источника. Чэньцин источал холод, подобный остывшей плоти мертвеца, бесплодной земле Погребальных холмов, леденящему душу страху, который только могла вселить в душу человека тёмная Ци. Ладонь зардела от натиска. Он хотел отбросить флейту от себя и умчаться прочь, но не смог сдвинуться с места. Тело сковало невидимой силой. Холод всё глубже проникал под кожу. Перед глазами поплыли размытые силуэты. В голове раздались оглушительные крики, полные агонии и страданий. С каждым мгновением тёмная Ци окутывала его всё сильнее.
Сердце пропустило удар. Лань Сычжуй шумно выдохнул и усилием воли стряхнул охватившее его оцепенение. Времени осталось совсем мало.
Он спрятал флейту в рукав быстрым отработанным движением. Руки ещё не отпустила остаточная дрожь, но страха не было совсем. Только буря эмоций, которая не могла отыскать выход, клокотала в груди и застывала горечью на языке. Лань Сычжуй обратил внимание на записи, что лежали на столе под толстым слоем пыли. То была раскрытая наполовину тетрадь в кожаном переплёте. Внутри помимо беспорядочных столбцов иероглифов оказались расчёты перенаправления духовной энергии и кое-какие заметки об увеличении диапазона приманки для нечисти. На полях среди клякс красовался забавный набросок мордочки кролика. Уголки губ юноши дрогнули в слабой улыбке. Он ловко спрятал эту тетрадь под верхние одежды, собираясь подробнее изучить в своих покоях, и потянулся к другим записям.
― Лань Юань.
Ровный голос разрезал тишину подобно лезвию меча. Лань Сычжуй замер, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, а по спине пробегает неприятный холодок. Он медленно обернулся, надеясь, что увесистая тетрадь не выпирает из-под одежды слишком заметно.
В дверном проёме показалась высокая фигура Лань Ванцзи. Его бледное, словно нефрит лицо в лунном свете выглядело почти прозрачным. Светлые глаза смотрели на юношу с неприкрытой укоризной, а губы сжались в тонкую линию. Лишь неуёмное напряжение в этих идеальных чертах не могло сокрыть отражавшуюся в них глубокую терпкую печаль. В повисшем на несколько минут безмолвии она была почти осязаемой.
― Ты осмелился сломать мою печать, ― продолжил он, бесшумно приблизившись. ― Войти сюда. Что ты взял?
Вопрос огорошил Лань Сычжуя. Тот уставился на тетрадь, припрятанную в складках ханьфу. Лёгкая паника и торопливость не сыграли на руку: украденное было видно невооруженным глазом. Он открыл рот, чтобы попытаться оправдаться, но, заметив, как опасно сузились зрачки отца, не смог вымолвить ни слова. Лань Ванцзи протянул руку и резким движением вытащил тетрадь, внимательно осматривая её.
― Отец, я…
― Ты украл, ― заключил Лань Ванцзи, бросив тетрадь на стол. ― Ты не только ослушался прямого запрета. Ты украл его вещи.
Лань Сычжуй сжал плечи, чувствуя себя как никогда уязвимым. Рука прижалась к рукаву, куда была припрятана флейта. Лань Ванцзи сделал шаг вперёд. От его внимания не укрылся и этот непроизвольный жест. Юноша перестал дышать, готовясь быть разоблаченным. Лоб покрылся лёгкой испариной, а сердце заколотилось от напряжения.
― Ванцзи, ― раздался спокойный голос снаружи. ― Оставь его.
― Он ослушался, ― не обернувшись, Лань Ванцзи указал на тетрадь. ― И взял это.
Лань Сичэнь заглянул внутрь. Его взгляд скользнул по пыльному столу и остановился на племяннике, стоявшем посреди комнаты с поникшими плечами и опущенной головой.
― Я вижу.
Он подошёл ближе и опустил руку на плечо брата, призывая умерить пыл.
― Ванцзи, позволь мне с этим разобраться, ― попросил он мягко, но настойчиво, не давая возможности поспорить.
Лань Ванцзи неохотно кивнул и бесшумно удалился, оставив их двоих в пыльной мастерской.
***
Лань Сичэнь тяжело вздохнул, закончив накладывать на двери новую печать. Аккуратно вычерченные иероглифы покрывали практически всю поверхность, источая яркое голубое сияние. Он знал, что рано или поздно этот момент должен был случиться. Но не был уверен насколько подходящий сейчас момент для ответов, которые так отчаянно ищет его племянник. ― Сычжуй, подойди поближе. Лань Сычжуй безмолвно выполнил просьбу, но глаз так и не поднял. Ослушался, нарушил комендантский час, вошёл туда, куда не следовало, взял то, что ему не принадлежало… Он сбился с толку, подсчитывая, сколько правил нарушил за один вечер. И не решался даже предположить, какое наказание его ждало за всё содеянное. Лань Сичэнь мягко опустил ладонь на его плечо, молчаливо выражая понимание, а затем абсолютно спокойным тоном спросил: ― Ты ненавидишь старейшин, которые наказали папу? О ненависти в клане Лань не говорят. Это чувство противоречит Праведному пути, правилам и самой сути их философии. «Ненависть ― яд, который пьёт сам ненавидящий», ― этому учили адептов с юных лет. Лань Сычжуй замялся на мгновение, выбирая между порядочностью и горькой действительностью. ― Да, ― голос прозвучал тихо, но твёрдо. Губы Лань Сичэня дрогнули в безрадостной улыбке. Он поднял руку и погладил племянника по голове. Очень мягко. Как в детстве. ― Всё в порядке. Я тоже их ненавижу, ― слова настолько поразили юношу, что накрепко осели в памяти. ― Ты слишком много помнишь для своего возраста. Это было чистой правдой. Лань Сычжуй почти не помнил своего детства. Образ покойного отца так и остался безликим, лишённым выраженных черт. Однако один роковой день наложил на его душу неизгладимый отпечаток, который он нёс с собой всю оставшуюся жизнь, подобно клейму. Сейчас события помнились смутно и сумбурно, но стоило ему уснуть и кошмар становился почти осязаемым и настолько ярким, что слезились глаза. ― Если бы папа был жив, они бы не посмели! Лань Сычжуй почувствовал, как сердце кольнуло пронзительной острой болью. Он вжался носом в плечо дяди, спрятав покрасневшее от отчаяния лицо, и попытался не дать волю эмоциям. ― Ты прав. Господин Вэй сжёг бы весь мир ради вас обоих, ― с ноткой меланхолии согласился Лань Сичэнь. ― Но, Сычжуй, не позволяй ненависти управлять тобой. Не становись тем, кто сам пожирает себя изнутри. Если хочешь восстановить справедливость ― делай это не из ненависти. Делай это из любви. Твой отец запечатал это место не для того, чтобы скрыть от мира правду. Он хотел скрыть эту боль от себя. И от тебя тоже. Эти стены и вправду хранят в себе слишком много воспоминаний. Но эту историю ты должен услышать не от меня. ― Я понимаю, дядя, ― Лань Сычжуй кивнул, не найдя ничего, чтобы возразить. ― Хорошо. Тогда ты понимаешь, почему ты больше не войдешь в эту мастерскую, ― Лань Сичэнь похлопал его по плечу и повёл в сторону дома, ― пойдём, тебе давно пора в постель.***
Библиотека Облачных Глубин всегда была больше, чем казалась на первый взгляд. Сперва вошедшего встречали сотни узких рядов, плотно забитые книгами об истории и заклинательстве ― чем дальше он шёл, тем чаще ему попадались более ценные и полезные экземпляры. В соседнем зале было просторнее: там хранились свитки и старинные артефакты. Входить туда было разрешено лишь адептам самого клана, либо, за очень редким исключением, людям, к которым глава клана испытывал безусловное доверие. А вот зал, что находился под всем этим фасадом, был не только под строжайшим запретом ― сам факт его существования надёжно скрывали. Лань Сычжуй огляделся по сторонам и, смешавшись с толпой юных адептов, что наводили порядок на полках, проскользнул в зал, где хранились свитки, держа под мышкой один из них. Утро по меркам Облачных Глубин уже было поздним, поэтому никто не обратил на него внимания. Кроме одного человека. ― Молодой господин Лань, ― беззаботно пропел Не Хуайсан, лениво обмахиваясь веером. ― Надеюсь, моя литература оказалась вам полезна. Юноша протянул его свиток, что позаимствовал пару дней назад. Не Хуайсан сунул его в рукав и непринуждённо завел руку за спину. Лицо его выражало полнейшую скуку и безучастность к возне в соседнем зале. В свои тридцать с небольшим он всё ещё не проявлял живого интереса к чему-то, кроме каллиграфии и росписи вееров. Даже достойную причину для визита в орден названного брата не потрудился придумать, сказал прямо: «Желаю сбежать от этих проблем, иначе удавлюсь с горя». Впрочем, подобным выходкам с его стороны уже никто удивлялся. ― Благодарю главу Не за помощь. Трактат о духовных печатях был весьма познавателен, ― вежливо ответил Лань Сычжуй, решив не пускаться в подробные объяснения, как именно эти знания оказались для него полезны. ― Познавателен, значит? Полагаю, он помог вам в ваших исследованиях? ― снова спросил тот, сделав особый акцент на последнем слове. ― Я просто изучил теорию. Для общего развития. ― Конечно, конечно. Просто теория, ― Не Хуайсан сверкнул золотистыми глазами и лишь от этого жеста юношу прошибло необъяснимой тревогой, ― совсем необязательно нарушать правила ради практики, верно? Лань Сычжуй помотал головой, желая стряхнуть навязчивые мысли. Он не мог поверить, что был настолько неосторожен, но был готов поклясться, что тогда на улице не было ни единой души. Но всё же… ― Глава Не, вы ведь никому не скажете, что… Не Хуайсан вскинул брови и скрыл половину лица за веером, ответив совсем безучастно: ― Что я могу сказать? Я ведь ничего не видел. И не слышал.***
Он запер дверь и медленно осел на холодный пол. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, прежде чем вытащить из-под одежд черную поблескивающую в свете солнечных лучей флейту. Всё это время Лань Сычжуй носил её с собой, боясь случайно оставить там, где её могли бы обнаружить. Вещь, которая принадлежала его отцу и которую он стащил под покровом ночи, словно не имел на это права. Его уже посещали мысли о том, что следует обо всём рассказать и вернуть её на место, где та осталась бы забыта под духовной печатью до скончания веков, но странное чувство в глубине души не позволяло так поступить. Он искал правду за закрытыми дверьми и теперь должен совладать с ней, какой бы тяжелой она ни оказалась. Лань Сычжуй осторожно поднес Чэньцин к губам и попробовал извлечь звук. Играть на сяо его не учили, поэтому нота вышла фальшивой. Он неумело зажал одно из отверстий и попробовал ещё раз. А затем ещё. Каждый последующий выдох давался труднее, будто сам воздух становился тяжелым. Призрачная флейта залилась тусклым сиянием, и тёмная Ци окутала юношу с ног до головы, затягивая в глубокое беспамятство.
