Дворец из шипов и роз

      Чимин махнул рукой, и сотни свечей ожили в комнате. Что бы не говорил Намджун о магии фэйри, которая ослабла и плохо поддавалась контролю из-за их болезни, Чимина она, казалось, не очень затронула. Или, возможно, он изначально был значительно сильнее остальных, если до сих пор был способен превращать своих подданных в волков. Запах магии пронизал меня насквозь, однако я не вздрогнул и высоко держал голову… До тех пор, пока не заглянул в комнату.       Мои ладони вспотели, когда я увидел огромный, роскошный кабинет. Книги, выстроившиеся в шкафах вдоль всех стен, словно солдаты молчаливой армии, диваны, столы, пушистые ковры — их было так много внутри. Однако прошла уже примерно неделя с того момента, как я покинул свою семью. И несмотря на то что отец приказал никогда не возвращаться, несмотря на то что моя клятва папе была выполнена, мне очень хотелось сообщить им, что я жив, в безопасности — в относительной безопасности. А ещё предупредить их о болезни, которая ползёт по Прифии и, возможно, однажды пересечёт Стену.       Существовал один-единственный способ сообщить всё это моим родным.       — Тебе еще что-то нужно? — спросил Чимин.       Я вздрогнул. Он всё ещё стоял позади меня.       — Нет, — промолвил я, заходя в кабинет.       Я не мог позволить себе думать о той невероятной силе, которую он только что мне продемонстрировал, о той грациозной непринужденности, с которой он зажег столько свечей одним лишь движением руки. Я должен был сосредоточиться на главном задании, на главной цели.       Это не было моей виной, что я почти не умел читать. Джину с Розэ отец нанял учителя, который приходил к нам, так что они научились читать и писать. Я же тогда был ещё мал. Папа не заботилась о нашем образовании. Перед тем как отец обанкротился, научить меня грамоте могла бы и гувернантка, но опять-таки мой папа больше интересовался праздниками, чем нами.       После смерти папы отцу стало совсем не до меня. А после того, как бедность ворвалась в нашу жизнь, мои старшие, которые умели хорошо читать и писать, решили, что обычная школа в поселке нас не достойна. Я бы пошел, но отец пожалел денег. А те двое не захотели учить меня грамоте. Так что я едва мог читать — ровно столько, чтобы сложить буквы воедино.       И плохо было то, что Чимин об этом знал. Я заставлял себя размышлять о том, как мне передать письмо родным, когда я его напишу. Возможно, нужно попросить об услуге Чимина. Или Намджуна. Однако это будет слишком унизительно. В ушах я уже слышал их привычное: «Он безграмотен, как и большинство людей». А так как Намджун убежден, что я шпионю за фэйри, он сразу же сожжет моё письмо. А потом и каждое следующее, если я попробую написать ещё. Так что сначала мне нужно научиться писать. Самому.       — Тогда я оставлю тебя здесь, — наконец промолвил Чимин, потому что наше молчание длилось уже слишком долго и стало слишком напряжённым.       Я не шевелился, пока он не закрыл за собой дверь. Сердце колотилось, казалось, во всем теле, когда я приблизился к книжному шкафу.

***

      Из-за усталости я был вынужден сделать перерыв на ужин и сон, однако на следующий день я снова вернулся в кабинет еще до того, как солнце вышло из-за горизонта. Я нашел небольшой письменный стол в углу комнаты. А еще на других столах я увидел бумагу и чернила. Пальцем я старался следить за строчками, а вслух шептал слова:       — Она схват-тила… схватила ботинок, став…новясь, становясь в поз… поз…       Я откинулся на спинку кресла и ладонями потер глаза. Когда почувствовал, что уже готов в отчаянии рвать на себе волосы, взял перо и подчеркнул слово «позу».       Рука дрожала, когда я прилагал все усилия, чтобы скопировать букву за буквой в своё письмо, которое становилось всё длиннее и которое я держал рядом с книгой. Там уже накопилось как минимум сорок слов, выписанных неразборчивыми кривобокими буквами. Как они произносятся, я намеревался проверить чуть позже.       Я поднялся с кресла, потому что уж очень нужно было размять ноги и спину или вовсе избавиться хотя бы на мгновение от длинного списка непонятных по произношению слов. Лицо и шея у меня так и горели, хотя рядом не было никого, кто посмеялся бы над моей безграмотностью.       Этот кабинет больше походил на библиотеку, потому что стен не было видно за маленькими лабиринтами полок, а ещё наверх вела лестница, и там тоже были книги, книги, книги. Однако я продолжал называть это место кабинетом — так оно меня меньше пугало. Я ходил между стеллажами. В большие окна с противоположной стороны комнаты заглядывали лучики солнца, и я пошёл им навстречу. Из окна я увидел сад, где роскошно цвели розы всех цветов и оттенков: малиновые, красные, розовые, белые и жёлтые.       Возможно, я даже позволил бы себе погрузиться в это бушующее море красок, сверкавших под теплым и ласковым солнцем, если бы не увидел на стене, тянувшейся от окна, огромную картину.       Нет, это не картина, — подумал я. Я отошел подальше, чтобы получше разглядеть то, что было на стене. Это было… Я пытался выудить слово из почти забытого закоулка памяти. Фреска. Вот что это было.       Я застыл на месте и не мог отвести от неё глаз, пытаясь осознать её размеры, понять то, что на ней изображено. Наверное, её не случайно поместили сюда, подальше от посторонних глаз. А может, художник, писавший эту фреску, не хотел, чтобы когда-нибудь кто-то осмелился её повторить.       Эта фреска рассказывала историю с помощью цветов, форм и света, который словно лился из неё, из разных тонов и полутонов. Это была история… Прифии.       Все начиналось с Котла.       Всемогущего черного Котла, который держали тонкие женские руки на фоне бесконечного звездного неба. Те руки наклоняли Котел, и золотая мерцающая блестящая жидкость лилась через его края. Нет, не мерцающая, а… искрящаяся благодаря маленьким символам, возможно, на каком-то древнем языке фэйри. Что бы там не было написано и что бы это вообще не значило, содержимое Котла вытекало в пустоту, а затем образовывало нашу землю, образовывало наш мир…       Карта, простиравшаяся под ним, охватывала весь наш мир — не только пространство, на котором мы жили, но и моря, и огромные континенты за ними. Каждая территория была подписана и отмечена своим цветом, на некоторых красовались еще и изящные изображения существ, которые когда-то правили теми землями, что теперь принадлежали людям. Все эти земли, я вспомнил, содрогаясь, весь наш мир когда-то принадлежал фэйри — по крайней мере, они верили в то, что мир был создан хозяйкой Котла именно для них. Не было никакого упоминания о смертных людях, никакого признака нашего присутствия на этих землях. Думаю, мы были для них так же незначительны, как свиньи.       На следующую часть фрески было тяжело смотреть. Изображение было таким простым и в то же время таким детальным, что на миг мне показалось, будто я сам стою на том поле битвы, чувствуя текстуру окровавленной грязи под ногами, плечом к плечу с тысячами других человеческих солдат, выстроившихся перед ордами фэйри, которые мчались прямо на нас. Минута тишины перед началом кровавой бойни.       Стрелы и мечи людей казались такими ничтожными против Высших Фэ в их блестящей броне или же против фэйри с их смертоносными когтями и клыками.       Я знал, даже не глядя на следующую панель фрески, где все было изображено слишком реалистично: люди той кровавой бойни не пережили — только черная земля с красными пятнами.       А потом шла другая карта, на которой были изображены заметно уменьшившиеся земли фэйри. Северные территории были разрезаны и распределены, чтобы дать место Высшим Фэ, потерявшим свои владения к югу от Стены. Им отошло всё, что простиралось на север от неё, а всё южное осталось бесцветным пятном. Опустошенные, забытые земли — будто художник даже не потрудился добавить в них немного краски.       Я внимательно рассматривал разные земли и территории, теперь отданные Высшим Фэ. Все еще бескрайние — такая невероятная мощь раскинулась на всю северную часть нашего мира. Я знал, что ими правили короли и королевы, или же местные советы, или владыки и владычицы, однако я никогда не видел, сколько территории они были вынуждены оставить на юге и как теперь перенаселены их земли.       Я не знал, почему они так легко уступили людям земли других континентов и почему так держались за этот остров. Здесь людям остался жалкий клочок не самой лучшей земли.       Прифия, расположенная на большей части острова, состояла из семи государств. Часть, отошедшую людям, пожертвовала самая южная страна. Её земли украшали крокусы, розы, на холмах паслись ягнята. Это были Земли Весны.       Я подошел ближе, чтобы рассмотреть темную отвратительную полосу, изображавшую Стену, которая отделяла Прифию от мира людей. Этим художник выразил свое презрение к тому миру. Еще один пренебрежительный акцент автора. Никаких обозначений на человеческих землях, никаких рисунков и изображений, совсем ничего, что могло бы свидетельствовать о крупнейших городах, поселках, кроме… Я нашел пересеченную местность, где находилась наша деревня, а еще — лес, отделявший нас от Стены. Сейчас то наше двухдневное путешествие казалось таким мизерным, совершенно абсурдным по сравнению с теми территориями и силой, которая словно нависала над нами с севера. Я провел пальцем, не касаясь краски, линию над Стеной, попадая в эти земли — земли Двора Весны. И снова — никаких пометок, но территория утопала в изображениях весны: цветущих деревьев, весенних штормов, маленьких зверушек… По крайней мере, я проведу остаток своих дней в Дворе с самой приемлемой погодой, пусть и очень капризной. Небольшое утешение в моем положении.       Я посмотрел на север и снова отступил назад. Шесть других Дворов, словно разноцветная мозаика, раскинулись на территории Прифии. Осень, Лето и Зима — эти Дворы было очень легко распознать. А над ними высились два сияющих Двора: тот, что южнее, был раскрашен в более теплые, красноватые оттенки — Двор Рассвета. Над ним в мерцании золотого, ярко-желтого, кое-где голубого сиял Двор Дня. А еще выше над этим теплым золотом, на застывших ледяных скалах раскинулась звездная тьма огромной территории Двора Ночи.       На фреске, в глубоких тенях между теми скалами и горами, были изображены странные вещи — крохотные хищные глаза и блестящие клыки. Земля смертельной красоты. По спине пробежали мурашки.       Я мог бы рассмотреть и другие королевства за морями, окружавшими нашу землю, — например, изолированное королевство фэйри на западе, которое, казалось, совсем не потеряло территорий и до сих пор жило само по себе… Если бы только я не взглянул в самое сердце этой чудесной живой карты.       В центре Прифии, которая была словно живым ядром, вокруг которого раскинулось всё остальное — или, вероятно, местом, которого первым коснулась та жидкость из Котла, — находилась небольшая заснеженная горная цепь. И из неё вздымалась к небесам величайшая одинокая гора. Она была покрыта снегом. И никаких признаков жизни — будто даже стихии боялись её касаться. На карте не было никаких пометок, что это такое. Ничто не намекало, примечательно ли чем-то это место, но мне показалось, что все, кто смотрел на карту, уже должны были об этом знать. Эту фреску создали не для человеческих глаз.       С этой мыслью я вернулся к своему маленькому столику. По крайней мере, я изучил расположение их земель и теперь знал, что никогда не стоит отправляться на север.       Я уютно устроился в своем кресле и с головой погрузился в книгу. К моему лицу прилила кровь, мне стало теплее, когда я увидел удивительные иллюстрации. Это была детская книга, и все же я едва смог продраться сквозь слова её каких-то двадцати страниц. Зачем в библиотеке Чимина книги для детей? Может, они сохранились со времен его собственного детства? Или он купил их заранее, рассчитывая, что однажды и у него будут дети? Мне до этого не было никакого дела. Я мало что понял даже из детской книжки. И пахнет она противно: сладковатый запах старых истертых страниц. Мне не нравился их шорох, не нравилась грубая кожа переплета. Я посмотрел на лист бумаги рядом, где пытался записывать слова, которых не знаю. Схватил этот листок, смял его в комок и швырнул в корзину для мусора.       — Я подумал, что ты хочешь написать своим родным письмо. Я могу помочь тебе.       У меня за спиной стоял Чимин со стопкой книг в руках. Я шарахнулся от него так, что чуть не опрокинулся вместе с креслом, и густо покраснел: а вдруг он догадается, что я хочу как-то предупредить семью о возможной беде?       — Помочь? Ты имеешь в виду посмеяться над моей необразованностью?       Он положил стопку книг на стол, стиснув зубы. Я не мог прочитать названия книг, блестевшие на кожаных корешках.       — С чего бы мне смеяться? Разве ты виноват в том, что не получил образования? Это изъян, который можно исправить. Позволь мне помочь тебе. За мной долг. За руку.       Изъян. Это был мой изъян.       Перевязывать ему руку, разговаривать с ним так, будто он не был хищником, рожденным убивать и уничтожать, — это одно, и совсем другое — открыться ему, рассказать, как мало всего я знаю, позволить ему увидеть ту часть меня, которая до сих пор оставалась ребенком, незавершенную часть, болезненную…       Прочитать что-то на лице, которое скрыто за маской, я тоже не мог. И хотя в его голосе не было жалости, я расправил плечи:       — Я сам справлюсь.       — Думаешь, у меня нет других дел, кроме поиска способов унизить тебя?       Я подумал об изображениях земель, принадлежавших людям на той фреске, а еще о том художнике, который не удосужился сделать даже пометки на наших землях, и не нашел ни одного любезного ответа на вопрос Чимина. Хватит и того, что я оказался в пожизненном плену.       Чимин покачал головой:       — Намджуну ты позволяешь брать тебя на охоту и…       — Намджун, — перебил я его тихо, но не мягко, — не притворяется тем, кем на самом деле не является.       — И что же это должно значить? — зарычал Чимин, однако когти остались втянутыми, пусть даже руки и сжались в кулаки.       Я неумолимо приближался к пределу его терпения, однако мне было всё равно. Пусть даже он подарил мне убежище в виде роскошного поместья, я не должен падать перед ним на колени.       — Это означает, — сказал я тихо и холодно, — что я совсем не знаю тебя. Я знаю, кто ты, но не знаю, кто ты на самом деле и чего ты хочешь от меня.       — Иными словами, ты мне не доверяешь.       — А как я могу доверять фэйри? Мы же для вас ничто. Поиздеваться, убить — вам за игрушку.       От его рычания задрожали язычки пламени на свечах.       — Ты ведь совсем не такой, каким я представлял людей, говорю это искренне.       Я почти почувствовал, как глубоко в груди вскрывается глубокая душевная рана. Она разверзлась, и из нее полились отвратительные слова, которые слышал только я: безграмотный, неписьменный, необразованный, незаметный, высокомерный, холодный. Все эти слова произносил Джин своим презрительным голосом, и они отдавались у меня в голове.       Я поджал губы.       Он дернулся и шевельнул рукой, словно собирался меня коснуться.       — Чонгук, — тихо сказал он.       А я лишь покачал головой и вышел из комнаты. Он не остановил меня.       После обеда в тот же день я снова пришел в кабинет, чтобы достать скомканный листок из корзины, но его там уже не было. А моя стопка книг была перемешана — всё лежало в другом порядке. Я убеждал себя, что это были слуги, они убрали мусор и аккуратно разложили книги. Этим я пытался унять щемящее чувство в груди. Это была Суа или другой слуга в маске птицы. Они выполняли свою работу. На том листке я не писал ничего запрещенного — ни единого признака того, что я пытаюсь предупредить свою семью. Но достаточно и того, что в ответ на предложение помощи я ответил ему грубостью.       И всё равно руки у меня дрожали, даже когда я сел за свой маленький столик и нашел нужное место в книге, которой пользовался утром. Я прекрасно осознавал, что подчеркивать чернилами слова в книге было запрещено, стыдно портить такие прекрасные книги, однако, если Чимин мог себе позволить золотые переплеты, заменить одну или две книги он также сможет.       Я уставился в книгу, однако не видел в ней ни единой буквы.       Возможно, я был дураком, не приняв его помощи. Мог бы отбросить свою гордость и попросить его написать короткое письмо. Никаких предостережений и даже намеков. Просто сообщение, что я жив и здоров. Если у Чимина были дела поважнее, зачем он тогда пришел в кабинет и предложил помочь? Впрочем, предложил же.       Где-то пробили часы.       Изъян — один из моих многочисленных недостатков. Я потер брови пальцами. С какой стати я вдруг стал жалеть Чимина — одинокого, мрачного фэйри? Напридумывал, что у нас с ним есть общее понимание ответственности за других. Что ему до меня? Разве способен никчемный, неграмотный мальчишка мыслить так же, как он? Пусть бы сам лечил свою покусанную руку. Или слуг позвал. И совсем не нужно было фантазировать, что возможно… возможно, предо мной стояло существо — человек, фэйри или еще кто-то, — кто наконец понял, во что превратилась моя жизнь, во что превратился я сам в ней за последние годы.       Прошла минута, затем еще одна.       Пусть фэйри не способны врать, однако они прекрасно овладели искусством недоговаривать правду. Чимин, Намджун и Суа очень умело уклонялись от прямых ответов на мои четкие вопросы. Узнать больше о болезни, о проклятии, которое поражает мир фэйри, узнать хотя бы что-то о том, откуда болезнь взялась, где появилась, чем еще она опасна, а особенно узнать о том, что она может сделать с простым смертным человеком… Вот что я должен был делать со своим временем и для чего мне необходимо было научиться читать и писать.       И если существует хотя бы один малейший шанс, что кто-то из фэйри владеет какими-то знаниями о давно забытой возможности обойти условия этого проклятого Соглашения, если кто-то знает путь, как еще можно оплатить мой долг, который я задолжал Соглашению и народу фэйри, и вернуть меня к моей семье, чтобы я сам мог предупредить их об опасности болезни… я должен был рискнуть всем.       Через двадцать минут я нашел Намджуна в его комнате. На своей маленькой карте я отметил, где она расположена, — в отдельном крыле дома на втором этаже, довольно далеко от моей комнаты. Но сначала я обошел все остальные места, где он мог быть, а убедившись, что его нигде нет, отправился сюда и остановился перед белыми двустворчатыми дверями.       — Входи, человеческое дитя, — отозвался Намджун, когда я постучал.       Наверное, он мог понять, что это я, по моему дыханию. Или же этот его металлический глаз был способен видеть сквозь двери.       Я робко открыл дверь. Комната была похожа на мою по размерам, однако выкрашена в разнообразные оттенки оранжевого, красного и золотого с небольшими вкраплениями зеленого и коричневого. Я словно оказался в осеннем лесу. В то же время, если моя комната была очень изысканно меблирована, то его представляла собой воплощение спартанского стиля. Вместо столика для завтрака у окна стоял потрепанный рабочий стол, загроможденный разнообразным оружием.       Именно стол доминировал в этом пространстве. За ним и сидел Намджун, одетый в штаны и рубашку, с распущенными волосами, которые поблескивали на его плечах жидким пламенем. Придворный Чимина, его посол и прежде всего — полноправный воин.       — Давно тебя не видел, — сказал я, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной.       — Был на северных границах — нужно было унять горячие головы. Обычное задание для посланника, — зачем-то сообщил он мне, откладывая охотничий нож, который он отчищал от… Длинное смертоносное лезвие. — Я вернулся как раз во время вашей перепалки с Чимом, так что решил, что безопаснее отсидеться в своей комнате. Впрочем, я рад слышать, что твое ледяное человеческое сердце немного смягчилось по отношению ко мне. По крайней мере, в твоем списке будущих жертв мне отведено не самое первое место.       Я ответил долгим взглядом.       — Ну что ж, — продолжал Намджун, поведя плечом, — кажется, ты уже знатно подлил Чиму масла в огонь, раз он послал меня куда подальше. Едва голову не откусил. Так что благодарю тебя за сорванную трапезу, которая обещала быть вполне миролюбивой. К счастью, в западных лесах была нарушена граница, начались стычки, так что мой бедный друг отправился туда разбираться так, как он один умеет. Странно, что вы не пересеклись, когда ты шел сюда.       Слава забытым богам за их милосердие.       — Какие стычки?       Намджун сделал движение рукой, и движение это показалось мне слишком скованным.       — Обычные: незваные жуткие существа, которые творят бесчинства.       Хорошо, очень хорошо, что Чимина нет в поместье и он не поймает меня на том, что я задумал. Это тоже подарок судьбы.       — Удивлен, что ты так много рассказал мне. — Я произнес это таким непринужденным тоном, на какой только был способен. — Однако, к сожалению, ты не похож на суриэля. Если тебя заманить в ловушку, всё равно нужной информации из тебя не вытянешь.       Какое-то мгновение он смотрел на меня и только хлопал глазами. Затем уголок его рта дернулся в сторону, а металлическое око зажужжало и уставилось в меня.       — Думаю, ты всё равно не скажешь, что хочешь от меня узнать.       — У тебя свои тайны, у меня — свои, — произнес я тихо и осторожно. Я не был уверен, попытается ли он утешить меня, если я расскажу ему правду. — Однако, если бы ты действительно был суриэлем, — добавил я медленно и значительно, — как именно я мог бы поймать тебя в ловушку?       Намджун снова отложил нож и уставился на свои ногти. На мгновение я засомневался, что он вообще мне что-то расскажет. Думал, пойдет ли он сразу к Чимину, чтобы выдать меня.       Однако после нескольких минут молчания он наконец произнес:       — Наверное, будь я суриэлем, я бы любил березовые рощи в западных лесах, а еще свеженьких цыплят, которыми так хотел бы полакомиться, что не заметил бы двойной петли, которую ты бы привязал к нескольким деревьям в роще, чтобы поймать меня за ноги.       — Хм-м. — Я не осмелился спросить, почему вдруг он решил быть таким любезным. Однако всё еще существовала вероятность, что он и сейчас не отказался бы увидеть меня мертвым. Впрочем, я готов был рискнуть. — Ты мне больше нравишься в образе Высшего Фэ.       Он усмехнулся, но его радость показалась мне сомнительной.       — Если бы я был безумен, да ещё и достаточно глуп, чтобы пойти охотиться на суриэля, то взял бы с собой лук и стрелы, а в придачу и нож — вроде этого.       Он вложил нож, который чистил всё это время, в ножны, а затем пододвинул его на край стола. Будто предлагал его мне.       — Выведав у него всё, что меня интересует, я бы освободил его из ловушки, а сам свалил бы к воде — к ближайшему ручью. Суриэли терпеть не могут проточную воду.       — Но ты ведь не безумен, так что будешь сидеть здесь, целый и невредимый?       — Я бы, может, и отправился на охоту. У меня острый слух фэйри. Я бы услышал, если кто-то в западной части леса взмолится о помощи, и даже проявил бы великодушие, откликнувшись на этот зов. Но я не предлагаю тебе охотиться на суриэля, ведь Чимин выпотрошит каждого, кто расскажет тебе, каким способом можно поймать это существо. Да я и сам собирался на охоту. Впрочем, знай: если кто-то услышит, что я помогал тебе, земля для нас обоих превратится в настоящий ад. Надеюсь, твои тайны стоят того, чтобы рисковать жизнью, — сказал он улыбаясь, но в этой улыбке я угадал предостережение.       Еще одна загадка, еще одна крупица информации.       — Это очень хорошо, что у тебя необычайный магический слух фэйри. А у меня тоже есть магическая способность — не распускать язык.       Он фыркнул, когда я взял нож со стола и отправился в свою комнату за луком и стрелами.       — Кажется, ты мне начинаешь нравиться. Но я помню, кто убил моего друга.