не сокращай расстояние

5:57  [часовые пояса. неразобранные чемоданы. в чемоданах аккуратно сложенные стопки одинаковых чёрных водолазок и пустых блокнотов. жасминовый чай на завтрак/обед/ужин. квартира пахнет кондиционером для белья и никем. 37 квадратных метров стерильного воздуха.]  — Нет, мам, я правда спал. Да, уже встал. Нет, питаюсь не только святым духом и чаем, всё в порядке.  Разница с родным городом ～ семь часов. С Пасхи ～ пять месяцев. С собой прежним ～ бесконечность. Чайник щелкает на 92 градусах. Жасмин настаивается ровно три минуты. Марк смотрит в одну точку, пока таймер на часах отсчитывает секунды, ставит ручкой вправо. 6:03. Шестерка ～ это две тройки. Хорошее время. Марк выдыхает. Семестр в ДВФУ начинается через 3 дня. Осталось просто встать с кровати, разобрать чемоданы, убраться и повторить грамматику японского. Осталось просто встать. В случае Марка ～ не так просто.  Семестр в ДВФУ начинается через три дня. Осталось только правильно начать всё с чистого листа. Если, конечно, этот лист уже не был испачкан отпечатками чужих губ и запахом синего винстона. В случае Марка ～ даже если так, он его вырвет и начнёт со следующего.  ～ Кампус ДВФУ на острове отрезан мостом от остального мира.  Стекло, бетон, набережная и ветер, что гуляет среди блоков как неприкаянный. Идеальное место, чтобы потеряться. Марк теряется методично. Квартира → библиотека в корпусе М → столовая → корпус F (лестница в торце где тихо). 39 минут на дорогу, вход в аудиторию за 5 минут до звонка, обед в между третьей и четвертой парой, когда основная толпа расходится. После первого учебного дня он моет ванну химическим коктейлем третий раз за неделю, зная, что квартира куплена для него под ключ совсем недавно, и что в ванной никто до него не мылся. Составляет списки, проверяя их дважды, покупает одинаковые чёрные тетради и прописи для кандзи, подписывая их гелевой ручкой с идеальным нажимом. Сам с собой планирует график уборки, проветривание квартиры, бюджет, откладывая деньги на непредвиденные траты, ответы одногруппникам в чате и допустимое количество знакомых, которых можно завести. Марк выстраивает систему с математической точностью, будто заложив мину под собственную тревогу. Но милая девушка садится напротив и одним предложением выдергивает чеку. ～  В библиотеке эмки* пахнет бумагой и одиночеством.  Марк, закрытый от всех высокими  стеллажами, сидит у окна; «Норвежский лес» Мураками открытый на 117 странице лежит на стопке его тетрадей. Он уже читал его дважды, но Бог как и Марк любит троицу.  Она появляется бесшумно. — Здесь свободно? Вокруг полно пустых столов, но Марк кивает, не поднимая глаз. Она садится напротив, ставя сумку на пол, достает ноутбук. Пауза затягивается ровно настолько, что Марк успевает забыть о ее присутствии. — Забавно, — говорит она вдруг, глядя не на него, а в монитор, — Ватанабэ всё время убирается будто в маниакалке, а конченной всё-равно считают Наоко.  Марк не отрывает голову от книги, но отвечает. — Ну, мб он думал, что если навести порядок снаружи, то и внутри всё уляжется, — он отвечает медленно, будто нехотя, на самом деле он вообще не помнит, чтобы в книгах Мураками шла речь про уборку.  Она переводит взгляд с экрана на него, её тёмные глаза смотрят спокойно, будто просто проверяют, в адеквате ли он вообще. — Не уляжется, — говорит она, не сумев спрятать улыбку в голосе, будто он только что подтвердил какую-то её внутреннюю шутку. — Зато рубашки будут глажены.  По Марку никогда не понятно, шутит он или говорит всерьез, но в уголках её глаз обозначается тень усмешки ～ не злой, но на этот раз заинтересованной. Будто она находит в незнакомце что-то, чего не ожидала найти и возвращает свой взгляд в экран.  — Ну да, — в её тоне слышится что-то среднее между «ты вообще слышишь себя» и «ладно, убедил». — Какая разница, как там Наоко, главное, что на этом придурке была глаженая рубашка. Марк чувствует, как внутри что-то трогается и медленно поднимает голову. Он не понимает, хотела ли она его задеть, не понимает даже задела ли она его в итоге.  Надеется, что смотрит на неё не больше секунды.  Белые волосы, собранные в небрежный хвост. Острые эльфийские уши: в левом три тонких серебряных кольца, в правом крошечная штанга в верхней части ушной раковины. Азиатский разрез и спокойный, чуть насмешливый взгляд, которым она в упор смотрит на ноутбук, будто по его лицу уже прочитала всё, что можно было прочитать. Она не улыбается, не пытается понравиться, просто сидит в своём большом худи и смотрит в экран, читая что-то про средневековую японскую поэзию: Марк успевает выцепить заголовок пока экран ноутбука отражался в её тёмных карих глазах.  Через час она встает, закидывая сумку на плечо и уходя, останавливается на секунду. — Кстати, — бросает она весело, не оборачиваясь. — Мидори, которая лезла к Ватанабэ и делала вид, что у неё всё в порядке, всё-таки самая конченная.** Марк не отвечает, но коротко, почти беззвучно хмыкает.  Она слышит это (в её плечах на секунду мелькает что-то похожее на удовлетворение), и молча уходит. Будто у них еще много времени, чтобы выяснить детали. Наутро следующего дня она снова садится напротив, будто так надо. Через три дня, заметив его на потоковой паре спрашивает как его зовут и когда он игнорирует, молча пишет свой номер телефона с подписью «Алиса».  Через четыре, увидев его в коридоре, спрашивает пойдет ли ей проколоть крыло носа.  Через неделю кладет на их стол в читальном зале «Охоту на овец» Мураками, говоря «Если вдруг вдохновишься развязкой, сразу скажу, что в конце гг все-таки не топится.»*** Марк замечает, что нос она всё-таки проколола.  В читальном зале пахнет бумагой и кофе, который пьет Алиса.  ～  Первая неделя в ДВФУ укладывается в ритуалы, где всё кроме Алисы поддается логике.  Жасминовый чай с утра, протереть ручку двери перед выходом, приехать на пары за 17 минут, подняться по белой лестница в корпусе F, где никто не ходит. Эта лестница ему нравится: бетон, чистые перила, отсутствие окон. Никто не сидит на подоконниках, не болтает по телефону, не ест на перерывах. Эхо шагов, холодный свет ламп и Марк может почувствовать себя одним в универе на тысячу человек.  Марк иногда приходит сюда между парами, садится на ступеньки и ни о чем не думает, почти медитируя. На четвертый день, когда он ответил Алисе, что «прокол крыла носа ей не пойдет», через минуту жалел о своем ответе, прячась на лестнице. На пятый он заметил, что считает ступени. Два пролета. Тринадцать ступеней вверх, тринадцать вниз. Он поправлял себя: двенадцать и двенадцать, и начинал заново, обещая что с понедельника начнет ходить по другой лестнице. ～  Но понедельник начинается с того, что он снова досчитывается до тринадцатой ступени.  Неправильно. Еще раз. На очередной несуществующей тринадцатой ступени он слышит шаги и понимает: кто-то проходит мимо, спускается на полпролета вниз, останавливается. Марк чувствует тревогу кожей, ведь она всегда первая знает, что что-то идёт не так.  Он поднимает глаза, жалея о том, что они у него есть. Пепельные волосы, спадающие беспорядочными волнами на лоб и лёгкая атласная рубашка, заправленная кое-как. Берцы, ремень с массивной пряжкой. Расслабленная, вальяжная поза. Всё это стоит всего на три ступеньки ниже, листая что-то в телефоне.  Марку кажется, что в груди что-то обрывается и падает вниз, гулко пересчитывая ступени. Тринадцать. Четырнадцать. Бесконечность. Может Марк вообще умеет считать только до десяти?  Это не мог быть он. Это была галлюцинация/наваждение/плод его тревожного мозга, который решил материализовать в кошмар здесь, в его последнем убежище. Парень чувствует взгляд кожей и медленно поднимает голову.  У него светлые, почти прозрачные ресницы. В полумраке лестницы его глаза кажутся пустыми, как замерзшее море. Он смотрит на Марка едва ли секунду ～ с холодным, отстранённым любопытством, будто рассматривает новую деталь интерьера, которой раньше не было.  Он смотрит не на Марка, а сквозь него. Без узнавания и интереса, без всего вообще, а через секунду снова зависает в телефоне и спускается дальше, задевая плечом перила.  Марк не двигается, но ступени под ним твердые и реальные. А значит, это было на самом деле. Он пробует вспомнить лицо этого парня и не может: лишь белые ресницы, пустые глаза и тяжелый звук грязных берцев. Он не узнал меня или сделал вид ? Марк сглатывает. В горле так сухо, будто он не пил час.  Какая разница? Поправляет рукава водолазки, перешнуровывает идеально чистые лакированные мартинсы так, чтобы концы были одинакового размера, проверяет время на наручных часах: до следующей пары целых одиннадцать минут и этого в принципе достаточно, чтобы зайти в аудиторию прямо сейчас. Японский у них общий, значит она там будет. ～  Марк, считающий до этого Алису помехой, сам находит её в огромной аудитории, садясь рядом. — А я думала, ты специально приходишь впритык, чтобы поменьше со мной говорить, — замечает насмешливо, заправляя за острое ухо прядь белых прямых волос. — Вообще-то специально, — отвечает Марк. — Просто сегодня, видимо, особенный день. Он думает, что говорит ровно, но в голосе проскальзывают едкие нотки. Алиса их замечает, Марк видит это по тому, как её карие глаза щурятся.  — Всё нормально? — она не выказывает ему ни сочувствия, ни жалости, ни беспокойства, но спрашивает так будто ей реально можно рассказать, если не всё нормально.  — Всё нормально, — вторит он и на этот раз голос действительно звучит ровно. — Просто проснулся раньше. Она не собирается понимающе улыбаться или давить, поэтому молча возвращается к своим записям по корейскому ～ и это молчание оказывается самым комфортным из всех возможных. К своему удивлению он понимает, что с ней ему спокойно, с ней не нужно следить за каждым словом и выворачивать душу. Аудитория гудит голосами: кто-то обсуждает формы японских глаголов, кто-то сплетни о преподах, они ～ просто молчат. Марку даже становится почти жаль, что из общих пар, у них только японский.  Алиса убирает тетрадь в сумку, и Марк замечает, что у неё с собой издание «Норвежского леса» на японском. Они сталкиваются взглядами. — Я, кстати, не согласен, что Мидори самая конченная, — слишком небрежно бросает Марк, но это его первая попытка заговорить с ней первой, и они оба это знают. Алиса смотрит на него лёгко, в уголках её глaз прячется что-то тёплое, но слишком похожее на снисхождение.  — Я, кстати, тоже, — отвечает она с интонацией «а ты думал, я серьёзно?». — Просто сказала это тогда, чтобы ты перестал думать, будто ты самый странный и особенный. Марк морщит нос, протяжно выдыхая.  — И кто же тогда из них самый конченный по твоему мнению? — Ватанабэ, — говорит она, пожимая плечом. — Человек, который думал, что можно кого-то спасти, просто находясь рядом, а в итоге просто не мешал.  — То есть я могу и дальше делать вид, что я самый странный и особенный? — спрашивает Марк, и в его голосе впервые проскальзывает что-то, похожее на живую иронию.  — Ну, — усмехается, мягко наклонив голову, — делать вид ты можешь какой угодно, это ж ничего не стоит, вопрос в том, получится ли у тебя когда-нибудь перестать. Пара проходит спокойно, в какой-то момент Марк молча подвигает к Алисе конспект, видя, что она не успевает писать, хотя больше они не разговаривают.  — Пойдёшь курить? — спрашивает она после, без намёка: простое предложение скоротать перерыв.  — Я не курю, — отвечает автоматически, предвидя сотни расспросов.  В её взгляде нет ни насмешки, ни удивления, ни даже интереса, скорее узнавание, будто он говорил ей это прежде, а она просто забыла.  — Ну да, — говорит она. — Конечно. Алиса ничего не добавляет, не спрашивает «почему», не предлагает «попробовать». Марк чувствует, как внутри что-то разжимается. Та самая пружина, которую он носит в груди постоянно, ослабляет хватку на один виток.  — Увидимся, — обыденно бросает перед тем как уйти. — Увидимся, — отвечает Марк ей в спину на автомате.  Он смотрит ей вслед и пытается вспомнить, когда его желание ни с кем не разговаривать переросло в «увидимся». Так, словно для него обычное дело: сидеть и говорить вместе с кем-то, зная человека неделю. Так, словно она не сомневается в том, что они «увидятся» ещё.  Он выходит из аудитории последним, опираясь на стену. С уходом Алисы, он резко ощущает себя чужим, в нерешительности спускаясь по своей лестнице.  На улице прислоняется к стволу сосны, закрыв глаза, и позволяет волне тошноты и ледяного, запретного предвкушения накрыть себя с головой. Призрак в лице того парня мог быть где-то здесь. Он жил здесь. Учился с ним в одном университете.  Марк пытался убедить себя, что всё нормально, вряд ли из тысячи человек он ещё раз пересечется именно с ним.  А если и так, что такого, ведь он просто такой же студент.  Просто парень, что заблокировал его на следующий день после той ночи. Просто «неудачное свидание» и просто призрачный поцелуй в заброшенном складе на Пасху. А Марк просто не может избавиться от вкуса железа и дыма на языке уже несколько месяцев. Марк надеется, что он просто больше никогда не пересечется с призраком, которого он, по иронии, теперь ищет в каждом силуэте на набережной. ～ Марк надеется, что он просто больше никогда не пересечется с призраком, но по иронии, теперь он замечал его постоянно.  В коридоре, столовой, у входа в корпус. Тот всегда с кем-то. Он смеется, запрокидывая голову, от чего его блестящие светлые волосы путаются на лице, кивает каждому второму в качестве приветствия, даже Алисе, поправляет сережку в левом ухе и громко щелкает зажигалкой странной формы. Марк всегда проходит мимо, а он никогда не оборачивается. Он правда не помнит?  Притворяется? Ему плевать? Марк запрещает себе задавать эти вопросы. Они не имеют значения. Той ночью не было ничего важного ～ просто случайная встреча, просто глупый порыв, просто отказ тормозов, который ничего не значит.  Марк повторяет это себе каждый раз, когда видит светлую голову в толпе. К концу недели он почти в это верит. ～ Вторая неделя в ДВФУ укладывается в ритуалы ровно до пятницы.  В пятницу у Марка окно в расписании, а у Алисы корейский.  Два часа, которые нужно чем-то занять. В библиотеке эмки без Алисы не пахнет кофе, зато пахнет одиночеством и Марк решает, что лучше пойти на лестницу родного корпуса. Сидя на ступенях, Марк читает «Охоту на овец», которую дала ему девушка и мягко проводит пальцем по её карандашным заметкам, улыбаясь. К концу пары он ловит себя на мысли, что последние десять минут просто смотрел на страницу, пока буквы не начали расплываться. Марк медленно встает, и собираясь уходить, неосознанно снова пересчитывает ступени. Двенадцать вверх. Двенадцать вниз. Хорошее число. Круглое и предсказуемое. Марк не поднимает головы, слыша шаги, но подсознание само распознает звук тяжелой массивной обуви, пока человек спускается сверху. Сейчас тот пройдет мимо ～ и снова тишина. Но шаги замедляются, останавливаясь на несколько ступеней сверху. Тишина становится другой, более заполненной. Кем-то, кто не уходит. Марк чувствует запах: синий винстон, море, паника. Звук последних двух шагов до Марка, звучит оглушительно громко на пустой лестнице. Марку нельзя оборачиваться, и он это знает.  — Хватит ступеньки считать, котёнок. Голос низкий и хриплый. Интонация ленивая, почти скучающая. Словно это говорит не тот, кто неделю делал вид, что Марка не существует. Словно просто продолжает разговор, прерванный пять месяцев назад. — А то расшибешься. И Марк чувствует, что он и правда скоро расшибется.