Смена ролей

Город спал тревожно. С верхних уровней, где в небо уходили шпили корпоративных башен, лился ровный фальшивый свет голограмм — реклама, новости, лица политиков, обещающих порядок. Там, в вышине, воздух фильтровали ионные установки, а проклятая энергия считалась пережитком, устаревшей технологией, которую давно заменили нейросети и кинетические барьеры. Корпорации предпочитали технику, которая не кормит проклятия. Кто бы знал, что проклятия просто научились прятаться. Внизу, в тенях, которые отбрасывали эти башни, мир был другим. Старые кварталы напоминали кладбище забытых эпох. Бетонные стены хранили следы дождей и копоти, провода висели гирляндами над узкими улочками, а воздух пах озоном, гнилью и дешёвым синтетическим рисом. Здесь ещё помнили магию. Не как науку, не как дисциплину — как страх. Рассказывали истории о временах, когда по улицам бродили проклятия, а люди с проклятой энергией могли двигать горы. Теперь такие люди встречались редко. Или хорошо прятались. Или их уже не осталось. В одном из таких кварталов, на самой окраине, стояло здание, которое местные называли «Пансионом для потерянных». Когда-то это была школа, потом приют, потом военный госпиталь, а теперь — интернат для подростков, у которых не было ни документов, ни родных, ни будущего. Стены помнили многое, но молчали. Как и положено стенам. Сукуна Рёмен ненавидел это место. Он сидел на подоконнике в общей комнате на третьем этаже, поджав одну ногу, и смотрел, как оранжевые огни рекламных дронов разрезают ночное небо. Ему было шестнадцать, хотя в документах, которые ему выдали при поступлении, стояло семнадцать. Никто не проверял. Никому не было дела. Он был высок для своего возраста, поджарый, с острыми чертами лица, которые уже сейчас обещали пугающую красоту в зрелости. Короткие розоватые волосы падали на лоб, а глаза — тёмные, цепкие — смотрели на мир с выражением, которое воспитатели называли «проблемным», а сам Сукуна считал единственно честным. Мир был скучным. Мир был слабым. И мир постоянно пытался сделать его таким же. — Рёмен, ты опять не спишь, — раздался сзади скрипучий голос. Воспитательница — женщина лет пятидесяти с вечно усталым лицом — стояла в дверях, держа в руке планшет с отчётом. — Не хочется, — ответил Сукуна, не оборачиваясь. — Завтра комиссия, нужно будет пройти тестирование. Хотя бы сделай вид, что ты нормальный. Он усмехнулся. — А что такое нормальный? Женщина вздохнула. Она давно перестала спорить с этим парнем. За два года, что он провёл в интернате, сменилось трое воспитателей, и каждый в итоге приходил к одному выводу: с Рёменом что-то не так. Он не был жестоким — по крайней мере, без причины. Он не был замкнутым. Но в нём чувствовалось что-то… лишнее. Как будто в теле подростка жило нечто, для чего это тело было слишком мало. — Нормальный — это тот, кто не создаёт проблем, — устало сказала женщина и ушла. Сукуна остался один. Он снова посмотрел в окно, но теперь его взгляд ушёл дальше рекламных дронов, дальше верхних уровней, туда, где в темноте угадывались очертания старых холмов. В одном из них, если верить слухам, прятался храм. Заброшенный, забытый, но всё ещё стоящий. Говорили, что там, под алтарём, хранятся древние артефакты — те самые, которые маги прошлого запечатывали, чтобы они не попали в руки людей. Говорили, что там можно найти силу. Сукуна не знал, зачем ему сила. Но он знал, что ему нужно что-то. Что-то, что заполнит пустоту внутри, которая росла с каждым днём. Иногда по ночам ему снились сны — обрывки, слишком яркие, чтобы быть просто фантазией. Огонь. Крик. Мужчина с белыми волосами, который смеялся, даже когда проигрывал. И чувство — всепоглощающее, первобытное — чувство его собственной смерти. Что за бред? Он обычный подросток, проживающий свою обычную жизнь. Ну подрался пару раз, с кем не бывает. Но смерть... Он просыпался с солёным привкусом во рту и чувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки. На следующее утро он не пошёл на тестирование. Вместо этого, пока интернат только просыпался, он перелез через ограду и двинулся к холмам. В кармане у него были деньги, которые он накопил за полгода — мелочь, но на дорогу хватило бы. Он не знал, зачем идёт. Может быть, из любопытства. Может быть, от безнадёжности. А может быть, потому что в глубине души он надеялся, что в этом мире есть что-то, что не обманывает. Путь занял несколько часов. Холмы оказались дальше, чем казалось из окна. Старые дороги, заросшие травой, петляли между руинами зданий, которые когда-то были жилыми кварталами, а теперь напоминали вымерших животных. Сукуна шёл быстро, не оглядываясь. Его тело двигалось легко, почти бесшумно — он всегда двигался так, словно каждый мускул знал своё место. Ещё одна странность, которую он не мог объяснить. Храм он нашёл к полудню. Это было небольшое строение из серого камня, вросшее в склон холма так, что казалось его продолжением. Крыша провалилась, стены покрылись трещинами, но дверь — тяжёлая, окованная металлом — всё ещё держалась. Вокруг не было ни души. Только ветер гулял по выжженной траве да где-то вдалеке гудел город, невидимый, но присутствующий. Сукуна толкнул дверь. Металл заскрипел, но поддался. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то ещё — сладковатым, знакомым, от чего у него перехватило дыхание. Он сделал несколько шагов внутрь, и глаза привыкли к полумраку. Алтарь — каменная плита, покрытая рунами, которые он почему-то мог прочитать — стоял в центре. А под ним, в нише, закрытой стеклянной капсулой с потускневшими пломбами, лежало то, что он искал. Он не знал, что ищет. Но когда увидел, понял — это оно. Капсула была размером с ладонь. Внутри, на бархатной подложке, покоился палец. Не мумифицированный, не иссохший — свежий, с едва заметными рунами, покрывающими кожу. Казалось, он только что отделился от живого человека. Сукуна опустился на колени и протянул руку. Стекло треснуло от одного прикосновения. Он не знал, как это объяснить. Просто пальцы сжались, и пломбы, которые должны были держать артефакт запечатанным ещё сотни лет, рассыпались прахом. Капсула раскрылась. Палец упал на его ладонь — тёплый, живой. Внутри что-то щёлкнуло. Голос. Не его. Древний, спокойный, уставший. Он прозвучал прямо в голове, и от него по позвоночнику пробежала дрожь. «Съешь». Сукуна не колебался. Он поднёс палец ко рту и проглотил, даже не жуя. Плоть растаяла на языке, оставив вкус крови и пепла. На секунду ничего не произошло. А потом мир взорвался. Он не потерял сознание, но реальность вокруг него распалась. Стены храма поплыли, пол ушёл из-под ног, и Сукуна провалился в темноту, которая пахла дождём, смертью и почему-то жареным тофу.